Жизнь со смертью

День длился достаточно долго. Севилий всеми силами сопротивлялся сомнениям, которые возникали в голове. Он не хотел признавать над собой власть, не хотел позволить кому-то распоряжаться его собственной жизнью. К тому же всё случившееся казалось какой-то ошибкой, нелепой случайностью, которую вот-вот должны исправить. Что-то дало сбой в системе. Но почему именно он? Почему именно Севилий? Или не только? В голове снова проносилось множество мыслей, вычиток, газетных статей, публикаций. Всё одной кучей засело у него в голове, подобно стопке бумаг. "Газета, статья. Статья, газета." Это должно быть ошибка, ошибка или нелепая случайность. И в то, и в другом случае весть о гибели Севилия должна была мелькнуть на страницах газет, он это знал наверняка. Однако сейчас было не до этого. Да, перед глазами мелькали заголовки, да, в голове проносились строчки и громкие заголовки, да, он хотел взять в руки газету и убедиться собственными глазами в своих предположениях. Вот только желание столкнулось со страхом. Он слишком мало знал и слишком много думал. И теперь, чтобы избавиться от тяжести, возложившейся на его плечи, от тяжести дум, он решил перенести всё на бумагу. Бумага всё стерпит. Севилий сел за старый затхлый и смутно серый стол, заваленный стопкой страниц исписанных чёрными чернилами. Бумаги было полно, ровно от одного края стола, до самого конца другого. На одних листах чернила были свежие, ещё не совсем высохшие. На других достаточно засохшие. Он компактно смёл бумагу в один дальний угол, тут же включил настольную лампу на автомате, после чего заглянул под стол в поисках чистого листа бумаги. Под столом картина была примерно такой же, только вместо запачканных чернила листов, там лежали девственные листы, чистые и нетронутые. Чтобы разобраться во всем и достать лист, ему для начала пришлось с головой и всем телом залезть под стол, разобрать бумагу на отдельные стопки, чтобы они не мешали под ногами, и только после всех этих недолгих процедур, которые заняли от силы пару минут, он вернулся за стол. Примерно столько же времени ему понадобилось чтобы подобрать слова и выражения, которые он хотел перенести на него. Лист смотрел на него тоскливо, томно. Возможно так показалось Севилию потому что за окном не на долгий промежуток времени, облако заслонило сияние солнца. Севилий так же посмотрел на бумагу - тоскливо и томно, но тут же взгляд его и лицо, плавно превратилось задумчивым и уголки губ несколько приподнялись, подтянулись, будто выглядывали посмотреть на лучики солнечного света. Это у него в голове мелькнула мысль. Мысли его пугали, когда заседали в голове в большом объёме, но радовали, когда их можно было перенести на чистый лист бумаги. Это позволяло разгрузить застой в голове. На ощупь он подобрал карандаш, взял его в руки и ненадолго повис над листом с задумчивым видом. Кончик карандаша осторожно коснулся листа. Нет, для точки ещё совершенно рано. Карандаш вольно разгулялся по листку, оставив после себя небольшой текст в три-четыре строчки. "Мысли о собственной кончине томят мою голову. Я не имею ни малейшего представления как это скажется на мне и моей собственной..." Последнее слово он зачеркнул. Зачеркнул не проявив к ней ни малейшей пощады. Сначала одной жирной линии, потом второй и третьей, но слово всё ещё проглядывало из черт. Наконец он размашисто прошёлся по слову, до тех пор пока оно не было зачеркнуто абсолютно полностью, так, что не оставалось даже намёка. Он отступил пару строчек и продолжил: "Теперь мне стоит позаботиться о том чтобы меня вспоминали наилучшим образом. Чтоб у меня не было причин жалеть о том, как я прожил свою жизнь". Он отложил карандаш. Глаза вновь и вновь пробегали по тексту. Слишком короткому чтобы оставить его после себя. Никто не упомянут, ничто не упомянуто. И тогда у него возникла ещё одна мысль. Возможно грандиозная, возможно нет. По крайней мере она наполняла смыслом его смерть. Смерть которую он не хочет признавать. Если дело не будет набирать обороты слишком быстро. Если у него ещё есть время воспользоваться своей смертью прежде чем он будет ограничен законом, то в таком случае он намерен воспользоваться этим чтобы самолично собрать о себе сведения. Сведения о том что он помнит, и о том, что забыто. Ближе к полудню, когда день стал ярче, а звуки природы отчётливее, когда за окном были слышны соседские голоса и далёкий шум изредка мелькающих на трассе машин, Севилий накинул на своё безжизненное тело пальто и покинул стены тесняшего дома. Всё в доме напоминало о смерти. На улице всё в корне отличалось, всё было слишком оживлённым и только он, оставлял свои мёртвые следы на живой безжизненной земле. Смутно вспоминал Севилий, что перед смертью часто большую часть времени после работы он оставался в офисе. Брал на себя больше ответственности, делал больше работы, отдувался за всех. Редактировал чужие статьи, иногда за деньги, иногда бесплатно, но не бескорыстно. Туманно вспоминал он как сидел у окна в небольшом кафе. Виден стол, сиденья, пару чашек чая или кофе. Разглядеть лица в неясном воспоминании было сложно. Он почти что отчётливо помнил тела в дорогих костюмах и галстуках, под столом лакированные ботинки и солидные брюки, на голове шляпы. Вот только лица, лиц то ли не было видно, то ли их совсем не возможно было уловить. То ли они скрывались за дымом сигарет, то ли сами являлись ничем иным как дымом, как испаренной иллюзией. Воспоминания были смутные, но память на лица и в жизни не блистала, к тому же какое дело до лиц, когда он помнит их шутки, словечки и имена. Отчётливо помнит грубое или же вернее, сильное рукопожатие, ехидную, или точнее яркую улыбку и надменную или скорее уверенную походку. Он волочил своё тело далеко от людских глаз, далеко от города и трассы, далеко от живых обитателей. Пополнять ряды обитателей могил он не собирался, но взглянуть на них одним глазком чисто ради любопытства ему захотелось. Он обошёл кладбище, осмотрелся, временами даже в страхе оглядывался, боясь неопределенности. Глаза как маятник раскачивались из стороны в сторону. Ему казалось что за ним могут наблюдать. Ему повсюду мерещились глаза совершенно разных оттенков и форм. Они неотступно следовали за ним, как по пути из дому, так и обратно. Успокоение он нашёл только в людном месте, месте где снова были слышны звуки природы, вместо голосов диких птиц, где снова были слышны разговоры людей, вместо шелеста кустов. Только вот все разговоры и фразы, шутки и слова, всё принадлежало не ему. Всё как бы огибало его едва касавшись и до него доносились только часть целого. Он слышал всё отчётливо, вот только неуловимо. Полный покой ждал его только дома. Ждал вместе со старой запыленной газетой завалявшейся на полке. Он распахнул газету и сел в кресле в углу комнаты. Это стало его досугом, перед отходом ко сну. Последняя мысль: "Если в газетах ничего обо мне не сказано, то значит ещё не всё потеряно, в противном случае нужно выяснить обо всём". Он также прочёл письмо убийцы, но смысла в нём никакого не видел, оно лишь склонило его ко сну.