in silence

             Когда за окном завывает вьюга и время на часах уже за два ночи, Ханма в последнюю очередь ожидал, что в дверь ему настойчиво начнут трезвонить. Честно, незваного гостя готов он был с кулаками прогонять, но, когда открыв дверь, встретился со взглядом до одури знакомым, застыл. Как вкопанный. Оперся о дверной косяк, смотря на того, кто сейчас перед ним. Не в привычках у Кисаки было заранее о появлении своем сообщать, с этим Шуджи смирился, потому что в принципе, сам также поступал в большинстве случаев. Смириться он готов был и с тем, что придет он к нему в час, в два, в три ночи или под утро вовсе, неважно когда, но главное — чтобы целый, черт его возьми, целый. Ведь был он его силой, так уж заведено у них было, и полез бы за ним Ханма в любую драку без разбора. Но Кисаки стоял перед ним — кажется, одетый наспех, наобум, с ссадинами и стертыми костяшками. С разбитой губой. С ещё не растаявшими снежинками на одежде и волосах. Улыбался слабо, с болью, обнажая зубы передние, что были в крови. И было в этом что-то до безумия красивое, и до металлического привкуса на языке отвратительное.       — Может, впустишь? В голове что-то щелкает. Голос — вроде и обычный, с иронией легкой, но скрипучий. Ханма выдает тихое и неразборчивое ругательство, буквально затащив юношу за собой в тепло квартиры с какой-то чрезмерной резкостью в движениях. Кулаки чесались, но сделать с этим как минимум, в ближайшее время, он ничего не сможет. Не такой рождественский подарок он ожидал, если честно. Совсем.

***

      — Тебе не идет такое серьезное лицо, — произносит Тетта, когда раны обработаны, на кухне пахнет спиртом, а где-то на столе валяются окровавленные ошметки ваты и этикетки от лейкопластырей. — прекращай.       У Шуджи даже дрогнули руки. Его почти ничего не удерживало оттого, чтобы лично на чужом лице обращение от всего сердца не оставить, как напоминание или урок, хоть это и не по его части вовсе, в их дуэте уроки раздавать. И он бездействует. Даже молчит, все ещё. Минуту, две, пока не спрашивает, руку введя в собственные волосы, что были взлохмаченные, кажется, от беспокойства бессонного.       — Как понимаю, нихера ты мне не расскажешь.       — Именно, — отвечает сразу, почти не задумываясь. Глаза отводит в сторону, решая на пронизывающий взгляд Ханмы никакого внимания не обращать. Терпение испытывает. Но, знает, что старший прощает: тот факт, что в таком состоянии пришел он к нему, о многом говорил. И как бы легкомысленно ко всему прочему Шуджи не относился, это он взаправду ценил, что-ли. Так что Ханма ведет плечами, самого себя к равнодушию призывая.       — Как скажешь, Кис, — проговаривает негромко — на выдохе, вкладывая в эти несколько слов все понимание, на которое лично способен. Встает со стула, что предварительно рядом поставил, когда ещё ссадины чужие обрабатывал кое-как. — Пойдем. Кисаки смотрит вопросительно из-под ресниц, на что он только кивает куда-то неопределенно в сторону прочих комнат: — Время недетское, между прочим, малыш. В кровать, куда ещё?       — Не думаю, что я сейчас усну.       — Я и не заставляю.       Тетта со вздохом, неторопливо, но встает. Не смотря на отрицание, особой чуткостью обладать не нужно было, чтобы заметить то, насколько сильно нуждался он в отдыхе сейчас. Ханма старался не думать, что до него тому пришлось топать пешком, пусть и были их квартиры друг от друга не так далеко, как могло бы быть.       — Ладно?       — Могу донести тебя на руках.       — Обойдусь, иди уже. — фырчит, пока Ханма смешок горький подавляет, и идет уже вслед за ним, тут же выключая на кухне свет.       Уберет все это, что осталось — завтра.

***

      — Не так, ты наверное, хотел предпоследнюю ночь в году провести. Я прав?       Кисаки молчит, когда Ханма, вопрос задавая, укладывается рядом. Шуджи неделю назад или около того, предлагал эти выходные провести у него. Но он отказался, никакой причины не объяснив. А сейчас — вздыхает, понимая, как все обернулось. Только вздыхает облегченно.       — Честно? Так ещё лучше. — Тетта придвигается незначительно ближе, голову к нему поворачивая, пусть в темноте все равно лица собеседника не видел, ведь глаза ещё не привыкли к ней. — Намного.       — Какой неожиданный приступ честности. — тянет старший тоном игривым, отчего Кисаки почти что видит на его лице привычную улыбку. Чувствует, как пальцы чужие, холодноватые и подрагивающие, с аккуратностью для него непривычной, по волосам коротким проводят. От Бога смерти это было поистине умиротворяющим жестом.       — В твоем случае неожиданной была бы ложь. — произносит как-то очень тихо, глаза, кажется, вовсе прикрывая. Тут же чувствует касание губ в веко опущенное. Жмурится.       — Ты не всегда честен со мной, вообще-то. — это звучало даже как-то наигранно-обиженно.       — Молчание и обман — вещи весьма разные. Предпочитаю с тобой по-честному молчать, нежели вслух проговаривать откровенную ложь.       Судя по вздоху и воцарившейся тишине, Шуджи сдается, смиряется снова. До правды все равно не докопается, да и не нужна она вовсе, раз никакого значения сам Тетта ей придавать не собирается. В полумраке рука находит ладонь поменьше, пальцем по тыльной стороне проводя — разрешения спрашивает, — и только потом руки сплетает.       И они молчат. И в молчании этом находят больше, чем в словах, а оттого и не нужны они сейчас им оказались вовсе, не в эту ночь, такую темную и удушающе тяжёлую. Пусть говорил Кисаки, что не уснет — он тихо сопел у плеча чужого гораздо раньше, чем сам Ханма, что, прислонившись к младшему ещё ближе, половину всей ночи боролся с бессонницей. Ибо видел он разбитые губы перед глазами, и снег, что крупными хлопьями осел на волосах и ресницах.       Завтра, — мысль возникает резко и поток белого шума прерывает, — последний день в году и первую ночь в следующем, проведут они вместе. Так, как по сути, обоим изначально и хотелось. Так, как быть и должно.       Заснуть у него вышло только под утро, тогда, когда стих наконец последний снегопад.