Reach

      Бэйн снова взглянул на ком. Присмотревшись, ему действительно показалось, что под ним могло быть тело. Он прищурился. Сказанное ранее должно было остаться только между ними. Слишком пристальное внимание к новому заключенному могло вызвать любопытство остальных, и в конечном итоге привести к его гибели. Преждевременной.          — Иди. — Он махнул рукой доктору и подошел к вороху. Позаботиться о старом псе не составило бы труда, но, на случай, если у него еще остались парочка зубов и желание укусить, пока длился их разговор, Бэйн медленно преодолел расстояние между ними, вытянув руку, чтобы быстро сдернуть одеяло.         Истощенное тело дернулось в удивлении, широко раскрытые, голубые, налитые кровью глаза уставились в пустоту. Руки дернулись в попытке защититься от надвигающейся атаки Бэйна. Её не последовало. Бэйн только уставился на хрупкое, ослабшее тело, грязную одежду и потрепанный, красный шарф, надежно обмотанный вокруг его горла. Это казалось невозможным, но даже тогда ужасающее осознание поставило все на свои места. Конечно, они не стали бы его убивать, не тогда, когда можно было заставить его страдать.        И что может быть лучше, чем заставить его страдать во имя их бывшего лидера, бросив Барсада в ад, созданный им самим?        Бэйн смотрел на него сверху вниз, все еще удерживая грязное тряпье, когда Барсад издал странное рычание, нечто, порожденное болью и гневом, нечто лишь отдаленно похожее на человеческое. Его руки, его пальцы, они выглядели так, словно были искалечены, каждая фаланга сломанная и неправильно сросшаяся. Это было “подходящее” наказание для снайпера, у которого когда-то были длинные, изящные пальцы и руки, подобные молнии. Бэйн был уверен, что он был низвергнут как таковой: между ними и пулей, пробившей бедро, его судьба должна была решиться в яме. Добыча, которую можно использовать, над которой можно издеваться. Бэйн знал, что Барсад, следуя своим принципам, будет сводить концы с концами, держаться подальше от ямы и учиться на расстоянии. Раненый, одинокий и ослабленный, было ясно, что ад был особенно недобр к нему.        Когда опасность миновала, его руки осторожно опустились. Его пальцы дернулись, нервный тик и пульсация боли исказили его черты. Бэйн приблизился. Милосерднее было бы убить его сейчас, избавить от страданий. Восемь лет. Восемь лет он считал человека перед собой мёртвым – всего лишь тёплым воспоминанием, которое он воскрешал в памяти холодными ночами.        Разве он не слышал, как Ра’с аль Гул прошептал Талии, что было бы милосерднее прикончить и его?        Он ждал, когда эти глаза начнут блуждать по нему. Они все еще отражали ум и сообразительность, а не тусклое остекленение, как у доктора или многих других в яме. В них все еще была искра, пускай почти потухшего пламени, но Бэйн мог видеть её. Они, наконец, остановились на его лице, маске, его собственных глазах. Бэйн не мог прочитать их: растерянность, возможно, облегчение, глубокая усталость, которая, казалось, заставила мужчину еще больше опуститься на пол. Его локти касались земли, а руки никчемно покоились по бокам.        — Ты здесь. — Это было произнесено хрипло, не так четко, как раньше, словно он совсем отвык говорить. Словно из-за своих рук и голоса он так долго был почти немым, изолированным от других заключенных. — Почему ты здесь? Я умер?        Бэйн медленно покачал головой. Прошло так много времени. Его пальцы не должны были помнить, как двигаться и как говорить за него, но все это, казалось, легко вернулось к нему с воспоминаниями о Барсаде, развалившемся в своей палатке с зажатой меж губ сигаретой, сложившем ноги на припасы, пока его пальцы извивались в быстром танце.        — Нет. Готов вернуться к жизни.        Это, действительно, была глупая прихоть. Какая от него может быть польза? Однако их план достиг своего конечного итога. В Готэме будет зима, а во время неё Бэйну будет нечем заняться. Конечно, Талия не разделит его идей. Нет, если он не объяснит ей. Глупо, конечно, но он не мог идти против себя. Он только знал, что Барсад не останется здесь, внизу. Чувство вины, от которого, как он думал, он избавился целую жизнь назад, не позволило бы ему поступить иначе.        Барсад закрыл глаза после его слов, слишком неподвижно лежа на полу. Он открыл их через мгновение, прерывистый вздох вырвался из него:        — Здесь говорят о тебе. Я думал, что однажды ты придешь. Я должен был дожить до этого момента, на всякий случай.        — Ты думал, что я вытащу тебя отсюда?        Барсад медленно моргнул и покачал головой.        — Нет. Я просто думал, что смогу увидеть тебя. Было бы приятно увидеть тебя снова.        Слова заставили сжаться что-то глубоко внутри, что-то большее, чем чувство вины. Он потянулся к нему, взял за руки, помогая сесть, но это было выше его сил. Смещение его тела заставило вскрикнуть от боли, его руки прижались к бедру в попытке зафиксировать его. Похоже, рана, полученная много лет назад, так и не зажила. Бэйн сомневался, выживет ли он вообще, после того как окажется на поверхности. Пусть в его глазах еще теплился огонь, тело его было словно из стекла.        Камера была пуста, доктор покинул её, и никто, кроме них, больше не занимал эту маленькую площадь.         Его пальцы ухватились за заднюю часть маски, осторожно расстегивая крепления. Низкое шипение от этого действия эхом разнеслось по помещению, и он сделал медленный, глубокий вдох, прежде чем отстранить её от лица. Боль была сильнее, усиленная воспоминаниями о яме, но он подавил её, прижал маску ко рту Барсада, обхватив его за затылок, чтобы помочь ему вдохнуть пары и позволить им сделать свое дело.         Доза была мощной. Для Бэйна она неуклонно росла на протяжении многих лет. Для того, кто ни разу не пробовал её, Барсад задохнулся, еще больше опустившись на пол. Его взгляд затуманился после нескольких продолжительных глотков вещества, после чего Бэйн убрал маску, закрепляя её на своем лице. Она сделала Барсада более послушным, казалось, вдохнула в него новую жизнь, временно ослабив боль. Затем он смог поднять его на руки, ухватив одной рукой под колени, другой – за плечи, вынося из камеры.        Барсад слегка кашлянул ему в плечо и прохрипел:         — Хорошая штука, друг.        Бэйн не смог сдержать тихий смешок, рокот которого отразился в груди и вызвал подобие улыбки на сухих губах Барсада.        Не один удивленный взгляд он почувствовал, когда вышел в главную часть ямы. Он едва ли мог винить их за это – уйдя к доктору, он вернулся, с осторожностью неся на руках человека, от которого остались лишь кожа да кости.        — Ему не суждено быть здесь. — Это было все, что он мог сказать. Несмотря на то, что Ра’с аль Гул не позволял ему вступить в Лигу, после его смерти не было даже малейшего намека на неповиновение, когда Бэйн стал их новым лидером. Барсад был надежно закреплен ремнем шкива вместе с ним и поднят наверх. Его глаза зажмурились, когда они поднимались, и Бэйн слегка прикрыл их ладонью, чтобы отгородить от ярких солнечных лучей.        Голос талии был дребезжащим, далеким, когда он держал в руках спутниковый телефон, его было трудно услышать даже без маски, закрывающей ухо.        — Я послала тебя туда не за питомцем. — Было трудно разобрать её тон сквозь треск помех. Он надеялся, что её это позабавило.        — Знаю, сестра. — Он взглянул на Барсада, свернувшегося калачиком в углу грузового отсека. Он спал почти все время с момента освобождения из ямы, сначала на полу в джипе, а теперь здесь, под огромным ворохом одеял, пытаясь сохранить тепло и защититься от холода в самолете. Бэйн пытался, но не смог заставить его спать на раскладушке. Внезапное появление на солнце не могло смыть грязь ямы. Бэйн знал это достаточно хорошо. Все, кто был в ней, были навсегда запятнаны воспоминаниями. Когда Бэйн уложил его на импровизированную койку, которую он приказал установить, Барсад очнулся, тряся головой и толкая Бэйна в плечи.          — Пол, Пол!       — Пол ледяной. — Он сказал это, зная, что слова никогда не будут услышаны, не желая отпускать Барсада, чтобы тот подписался под своими словами и навернулся с койки, заработав еще больше травм. Наконец, он сдался и отнес его в самое теплое место в трюме.          — Полагаю, тебе будет чем заняться, пока ты в Готэме. — Он мог слышать, как она забавляется, и был удивлен тем, какое облегчение ему это принесло. Если бы она приказала, он бы нашел другое место для Барсада, и, действительно, оно было бы куда безопаснее, но что такое безопасность для таких, как они? Он говорил с ней еще несколько мгновений, тоскуя и радуясь тому, что скоро увидит её, возможно, сможет прикоснуться к ней наедине.        — Ты должен пить. — В самолете было тихо и темно, не считая фонаря, который он поставил рядом с ними. Он сел рядом с кучей одеял и куском брезента, на который ему удалось уговорить Барсада лечь, чтобы хоть как-то отгородить его от холода. Он поднес флягу к губам Барсада, и тот с жадностью выпил, хотя Бэйн знал, что вода в ней горькая от успокоительных и обезболивающих. Они сделали его разум затуманенным, менее осмотрительным, и Бэйн воспользовался этим, чтобы внимательнее осмотреть его руки, проведя большим пальцем по кости запястья, молчаливое извинение, когда стало ясно, что двигать ими больно даже с помощью лекарств.        — Молоток, — Барсад произносил слова невнятно, что весьма затрудняло их понимание. — Связали их, чтобы они не зажили и бросили меня туда. Никто не помог избавиться от пут. Легкая добыча. Я смог перегрызть их через несколько недель, но к тому времени уже было поздно.        Он никогда бы не рассказал ему об этом, если бы медикаменты не развязали его язык, Бэйн осознал это, прижал пальцы к губам, чтобы успокоить его, зная, какого это, когда секреты безвольно покидают его в туманном помутнении от лекарств. Барсад поцеловал их, заставил замереть. Это было не раболепство человека, умоляющего больше не причинять ему боль, а почти игривость. Барсад мог быть сломлен, но он все еще был Барсадом, а сломанное чинится. Бэйн сам был тому доказательством. Он постучал по губам в ответ и протянул ему кусочек хлеба, чтобы тот медленно прожевал, прежде чем силы окончательно покинули его, и он снова уснул.