Reach

      — Такой израненный, душа моя. — Слова прозвучали тихим шепотом, пока Талия обрабатывала его плечо, очищая рану и осматривая ее на наличие инфекции. Он проснулся от этого – от того, как она смотрела на него – в постели, а не койке или палатке, как раньше. Миссия была выполнена, и они находились в деревне за много миль от того, что осталось позади.       Стало легче, когда он увидел её в мягком свете свечи, зажженной и поставленной рядом с кроватью. Её пальцы встретились с его, и он погладил нежную кожу её запясться.       — Ничего страшного, habibti.       Она продолжала заботиться о нем и его ране, и Бэйн закрыл глаза, позволяя это, хотя они оба знали, что скоро ей предстоит вернуться к делам. Отец никогда не разрешал ей видеться с ним подолгу. Бэйн был “отверженным”, но достаточно полезным, чтобы выполнять работу, за которую никто другой бы не взялся. Он знал, что единственное, что удерживало Талию от него, был запрет, отданный её собственным отцом. Но даже этого было недостаточно: если бы она не смогла связаться с ним, если бы никогда не смогла увидеть его снова, Бэйн знал, она бы порвала все связи с отцом и бросилась к нему.       Было эгоистично – почти желать этому случиться. Он хотел, чтобы она осталась, даже когда страстно желал быть рядом с ней. Там ей было безопаснее, она многому училась и Бэйн хотел, чтобы она была сильной. Он никогда не был причиной, удерживающей её, как бы она ни спорила.       Он медленно сел на кровати. Боль пронзила руку. Маска помогала справиться с резкой болью, выделяющейся на основном фоне. Он вытянул руку, позволяя ей закончить, наблюдая, как она обматывает чистыми бинтами плечо и оставляет нежный поцелуй по окончании. Её пальцы скользили по его руке, а его собственные потянулись к её щеке.       — Все кончено? — Наконец, недвусмысленно спросила она. Бэйн почувствовал напряжение в её голосе.       — Да. Он мертв.       — Скатертью дорога. — Злобно выплюнула она, её ногти на мгновение впились в его кожу. Этот человек был ответственным за её детство в аду, лишил жизни её мать и приходился ей родным дедушкой. Его смерть была одолжением всему миру, завершением цикла, чтобы стереть его с лица земли. Бэйн надеялся, что его осмотрительный поступок однажды вернет ему расположение Ра’с аль Гула настолько, что его примут обратно.       Её голова прислонилась к его раненому плечу, и она закрыла глаза.       — Спасибо тебе, друг.       — Пустяки.       Все были расходным материалом. Он тихо повторял это в своей голове и старался не думать о ярких, голубых глазах, лениво прикрытых веками, старался не думать, закрыты ли они теперь навсегда.       — Не пустяки. Это важно. Кроме мести, о которой мечтал мой отец. Мой дед был ужасным человеком, мир стал лучше без него.       Бэйн кивнул в знак согласия, и она немного запрокинула голову, положив руки ему на плечи и глядя на него.       — Тебя что-то беспокоит.       Все было настолько очевидно? От неё, казалось, ничего нельзя было скрыть.       — Не о чем беспокоиться. — Он воспользовался своей здоровой рукой, чтобы обхватить её за талию и без предупреждения притянуть к себе на колени. Она издала удивленный звук и ударила его кулаком в грудь.       — Не обращайся со мной как с ребенком! — Сказала она в возмущении, и Бэйн надеялся, что этим все закончится. Однако Талия слишком хорошо знала его уловки. Её руки потянулись к его маске, касаясь мелких трубок и направляя его голову вниз, чтобы заглянуть в глаза.       — Скажи мне.       Ему следовало догадаться. Еще мгновение он молчал, не двигаясь. Она ждала, пока он будет готов, с терпением, не присущим её возрасту.       — Там был мужчина. Он позволил им схватить себя, чтобы я мог уйти.       Её бровь изогнулась, а он почувствовал себя невероятно глупо даже упомянув об этом. Сколько человек погибло на их глазах? Сколько чужой крови было на его руках?       — Я говорил тебе, что ничего страшного. — Он покачал головой, готовый оставить эту тему.       — Все было бы так, если бы оно не тяготило тебя... Почему?       — Действительно, почему?.. - Слова прозвучали почти беззвучно, с горечью. Они заставили руки Талии замереть.       — Ты спал с ним?       — Это, определенно, не то, о чем мы будем говорить, habibti.       — Я уже не ребенок, Бэйн. — Сказала она, щелкнув языком. Она была права, но ему вряд ли стало легче от этого. Очевидно, его быстрое отрицание сказало ей все, что нужно. Её лицо на мгновение стало обеспокоенным, прежде чем прояснилось.       — Ты чувствуешь вину, потому что между вами что-то было.       Он было открыл рот, чувствуя, как вертится отрицание на его языке. На нем оно и осталось. Он скатился по крутому и скользкому склону, и теперь, всякий раз закрывая глаза, он мог слышать крик боли, вырвавшийся из Барсада, когда пуля насквозь пронзила его.       — Он был... — уникальным, забавным, хладнокровным, искусным, безмятежным, похотливым, — другим. Не имеет значения. Я не обязан чувствовать себя виноватым, сделав это. Миссия выполнена.       — Ты бы изменил что-то, если бы мог?       — Нет, — быстро ответил Бэйн, — Я только хотел бы, чтобы все было по-другому.       Утром она исчезла, а у него появилось новое задание. Оно вело его прочь из пустыни, оставляя с ней только воспоминания. Он работал на Лигу, но никогда не был её частью, всегда оставаясь на периферии, инструментом, монстром, но не братом. Время от времени его мысли возвращались к нему, к небрежному, легкому принятию, которое он нашел в пустыне. Его не нашли ни после смерти отца Талии и возвращения Бэйна в Лигу, ни в последующих миссиях, будь то в Лиге, когда он стал её номинальной главой, сражаясь в Конго, добывая контракты на добычу полезных ископаемых в Западной Африке, или в городской канализации.       Наконец, их план увенчался успехом. Он был близок к тому, чтобы увидеть её снова, пускай это будет лишь краткий миг. Именно это весомое обещание облегчало то, что ему предстояло сейчас сделать. Он присел на корточки в грузовом отсеке самолета. Мистер Уэйн был там, помятым ворохом мышц и сломанных костей. Наркотики, введенные ему, делали сознание мимолетным воспоминанием, ускользающим из его рук до того момента, пока они не достигнут цели.       Дом. Это был их конечный пункт назначения, и от этой мысли по его телу пробежала холодная дрожь, лицо заболело еще сильнее, сильнее, чем следовало из-за постоянно вдыхаемых лекарств. Фантомные боли некогда целых рта и носа. Его пальцы барабанили по колену, пока он размышлял о своем бывшем брате. В целом, бой был разочарованием. Все, ради чего он тренировался, это был человек, по мнению Ра’с аль Гула, способный сменить его, стать его преемником, человек, который не был животным, который должен был быть сильнее их всех. Все это оказалось слишком просто. Это вызывало беспокойство, как будто он не владел всеми частями этой головоломки и поэтому не мог разглядеть мельчайшие детали.       Он отмахнулся от этого чувства. Это не имело значения, он давно усвоил, что размышления о прошлом, хорошем или плохом ничего не изменят. Он встал, оставив Уэйна разбитым в углу грузового отсека, направляясь к мужчинами.       — Я спущусь с ним.       Это не было запланировано, его слова стали неожиданностью. Он поделился этой мыслью только с Талией, и она, поколебавшись лишь мгновение, выразила решительное одобрение. Яма больше ничего для него не значила. Он докажет свою собственную победу над этим, имея возможность покинуть это место, когда ему заблагорассудится, лично передав ей судьбу их бывшего брата.       Он шёл впереди группы, которая несла Уэйна так, словно это была похоронная процессия. Правда в том, что Уэйн мог бы прожить еще много-много лет, что идеально соответствовало их планам. После того, как Готэм будет очищен, это золотое дитя еще долго будет жить в аду кромешной тьмы и грязи.       Вдалеке виднелась огромная, голодная пасть ямы. Бэйн никогда раньше не видел её такой. Он был без сознания, когда покидал её. Свет ударил по его глазами, и он ослеп на несколько дней, пока не приспособился. Теперь он видел, как свет проникал в неё, зная, что он никогда не коснется дна – лишь отраженными, краткими обрывками.       Темнота принадлежала ему, но он обнаружил, что раскрыл ладонь, вытянул пальцы, чтобы поймать тепло света, пока крепили снаряжение. Он наблюдал, как Уэйна спускают вниз, как стон агонии вырвался из него, когда он ударился о стену, а затем и о дно. Бэйн был прямо за ним, глубоко и медленно вдыхая, прежде чем шагнуть, позволить пасти поглотить себя целиком. Он почувствовал, как свет ускользает от него, от его пальцев, схватившихся за веревку, способствуя тьме окутать его снова.       Он сел рядом с ним в ожидании. В яме стало куда тише, чем раньше. Заключенные все еще были разбросаны по ней, ютились по углам, наблюдая за их спуском, но теперь они знали хранителей своего ада. Тех, кого осудила не сама Лига, было немного, лишь несколько человек остались здесь со времен правления деда Талии.       Глаза Уэйна распахнулись, и он с трудом вздохнул, как будто возвращаясь к жизни. Бэйн обратил свое внимание на него, прочь от тюремной решетки, за которой бродили осужденные. Он наблюдал, как сменяли друг друга замешательство, неуверенность, смирение, а затем и гнев на лице Уэйна, пока он выносил ему приговор Готэма, а так же его собственный. Болезненный скулеж и оскорбления, вызванные его травмой, обычно не были тем, что могло привлечь его внимание, но, вернувшись сюда, это пробудило в нем старые воспоминания. Когда он смотрел на едва заметный, проникающий сквозь решетку, свет, было трудно напоминать себе, что скоро он исчезнет вместе с солнцем, что не останется здесь, пойманный в ловушку, лишенный горстки невинности, которая поддерживала его силу.       Когда Бэйн покинул камеру, он кивнул одному из мужчин, чтобы тот оставался на страже. Он знал, что в этом аду еще есть одна знакомая, старая душа, и, как бы неприятно это ни было, ему нужно было поговорить с ней, чтобы перевести поближе к камере Уэйна – некогда самого Бэйна – на случай, если нанесенные раны окажутся смертельными. Чтобы не дать ему проститься с жизнью раньше, чем произойдет чистка.       Его ботинки хлюпали в грязи, он посмотрел вниз, наблюдая, как мерзкая жидкость выдавливается из канавок их протекторов. Когда-то это были только его ноги, пальцы и ступни, вечно грязные и исцарапанные до красна из-за мелких камушков и осколков костей. Он выменивал ткань, чтобы перевязать маленькие ножки Талии, пытаясь предотвратить то же самое для неё, пока мог. В конечном итоге, она упрямо качала головой, отказываясь от излишней роскоши, пока её ноги не стали такими же грубыми и исцарапанными, как у него.       Камера доктора выглядела почти так же, как и тогда, когда он покидал её в последний раз. Это была её камера. Наказание от Бэйна, когда он покидал яму, стало постоянным напоминанием этому человеку о том, что сделала его слабость. Дверь все еще свисала с петель, навсегда сломанная. В углу валялся ком тряпья, повсюду были осколки битого стекла – остатки бутыльков из под морфия, которые редко присылали вместе с припасами, и которые еще реже получали заключенные. Большая часть текла по венам доктора. Он сидел, ссутулившись, в углу, глаза его были затуманены.       Очевидно, удача была на стороне старика – посылка прибыла совсем недавно. Он был накачан наркотиками. Бэйн подавил звук, выражающий глубокую неприязнь и отвращение, а так же свой собственный гнев, напомнив себе не в первый раз, что смерть была милостью для этого человека, труса, слишком слабого, чтобы покончить с собой. Он проживет здесь еще целую вечность. Вместо этого он схватил его за рубашку и рывком поставил на ноги. Его голова откинулась назад, пока глаза не сфокусировались, привлекая внимание. Помутнение, а затем пугающее узнавание, когда старый дурак различил что-то кроме маски.       — Ты...       — И не надейся, что я пришел, чтобы покончить с тобой, старик.       Плечи поникли, а в его глазах читалась полная покорность своей судьбе, отчаяние, которое не мог полностью заглушить ни один наркотик.       — Что тебе нужно?       — Ты проследишь, чтобы один человек выжил. Другой позаботится, чтобы его камера оставалась запертой. Надеюсь, в этом вы меня не подведете. — Его слова резали как кинжалы, точно как он и хотел. Он чувствовал, как тело в его руках вздрагивает, словно от глубоких, свежих ран, кивая с осторожностью и головокружением. Когда он отпустил его, мужчина едва мог стоять.       — Иди. Там есть все необходимое. Тебе не понадобится то, что у тебя есть. — Он широким жестом развел руки в стороны, указывая на разбитые бутылки, грязные одеяла в углу. — Полагаю, по этому никто не будет скучать, а в другой твоей подстилке поселятся те же паразиты.       Мужчина потер лысеющую голову, покачиваясь на ногах.       — Не моя подстилка, просто старый пёс. Он отказывается умирать. Жил бы здесь, если бы я ему позволил.