Смутившаяся Зубейда

ИЗБАЛОВАННАЯ ЖЕНА Один мужчина из Мешхеда женился на родственнице в соответствии с давней родственной договоренностью. Это была очень красивая девушка, полнотелая, но очень избалованная, ленивая, чувственная, суетная, не привыкшая ни в чем знать себе отказа. Она заботилась только о своих наслаждениях, развлечениях и об удовольствиях своего тела, она была обжорлива, сладострастна, похотлива и бесстыдна. Но ее муж очень ее любил и баловал ее во всем. Он с радостью принимал любое ее удовольствие, не заботясь о том, правильно ли она ведет себя или нет. Вскоре она стала очень толстой, ленивой и бесстыдно избалованной. Несмотря на то, что она стала очень толстой, она все еще могла достать до своей щели (ам), до своего заднего отверстия (гёт), и до своих ног, и она могла вставать и ходить без посторонней помощи, поэтому она вполне могла бы делать все для себя сама. Но это требовало от нее усилий и оказывалось для нее слишком трудным, так как она была очень ленива, поэтому она хотела, чтобы ее обслуживали и ухаживали за ней за всем, и ее муж одобрял для нее все то, чего она хотела. Никто бы не поверил, какое бесстыдство и лень она стала проявлять без тени стыда. Оставаясь в своих комнатах, она не хотела одеваться, и она не хотела вставать на ноги даже с посторонней помощью, поэтому в своих комнатах она лежала голая на одном месте или ползала голая на четвереньках. Она удовлетворяла свои естественные надобности прямо на месте, делая все на пеленки при помощи служанок, которые придерживали ей раздвинутыми ноги, зад и женское естество все время, пока она делала, а затем они очищали ее и избавлялись от нечистот. Они курили смолы и порошки, чтобы ничто из запахов не беспокоило ее и их самих в это время. Они кормили ее из рук и с ложки, одевали и раздевали ее, подтирали, купали и умащали маслом, как ребенка, хотя она могла делать все сама. Они удовлетворили ее похоть собственными руками и развратными предметами. Больше того, все это она делала в присутствии своего мужа, а он не находил в этом ничего, против чего хотел бы возразить, и только повторял: «Я рад, когда она чувствует удовольствие и наслаждается жизнью». Дошло до того, что, когда она имела супружескую близость с мужем, она требовала, чтобы служанки в это время помогали ей, придерживая ей ноги и ее жирное женское место широко раздвинутыми в течение всей близости, потому что она была слишком ленива, слишком тяжела и у нее был слишком большой живот, чтобы ей было легко делать это самой. И она требовала, чтобы они ласкали все ее места наслаждения, пока ее муж был внутри нее, чтобы увеличить ее удовольствия. А ее достойный осуждения муж и тут не видел ничего плохого и повторял: «Если от этого больше удовольствия ей, то больше и мне, она же моя жена!» Она потакала своему телу и всем его потребностям и желаниям настолько, что нередко могла обделаться и облиться под ним прямо во время супружеской близости с ним, не чувствуя при этом никакого стыда и не думая ни о чем, кроме всех телесных удовольствий, которые испытывала в этот миг - от совокупления, опорожнения, испускания струи и ласк ее служанок, не говоря о том, что ее удовольствия усиливались от того, как за ней ухаживали во всем этом и какое бесстыдство она могла в этом проявлять, не получая ничего, кроме забот и похвал. Но даже это не вызвало его гнева, и он только повторил: «Если это случилось, это же был только естественный позыв ее тела. Зачем расстраиваться из-за того, от чего можно сразу очиститься и отмыться? Ведь ее сразу очищают и убирают за ней, и она не остается грязной!» Она была настолько бесстыдной и так кичилась и наслаждалась собой, что, когда он приходил во внутренние комнаты, чтобы встретиться с ней, она сразу же начала рассказывать ему обо всем, что происходило с ней после пробуждения в этот день - как она пускала струю, как она ела, как ее купали, как ей утоляли ее похоть, как она опорожнялась, как будто все это были важные и похвальные дела. А этот безумец действительно восхвалял ее за все это. «О, как прекрасно ты ешь, как прекрасно ты ползаешь, как прекрасно ты достигаешь вершины наслаждения, как прекрасно ты испускаешь струю, как прекрасно ты облегчаешься сзади, как прекрасна ты во всем, что ты делаешь!» - восклицал он нежно. Все звуки, которые она издавала - смех, храп, отрыжка, выходящие ветры, стоны и крики похоти, пыхтение и сопение, звуки, с которыми она испускала мочу и облегчалась сзади, - все это было для него как сладкая музыка. В их доме даже придумали особый язык для всего, что она делала. Когда она ела, это называлось «изобильный праздник», когда она спала, это называлось «отдохновительный праздник», когда она перемещалась, это называлось «захватывающий дух праздник», когда ее купали, это был «чистейший праздник», когда она возбуждалась похотью и в ее щели собирался сок, это называлось «затопляющий праздник», когда она достигала вершины утоления похоти, это называли «сладостный праздник», когда ее растирали и она лежала вся колыхаясь, как гора курдючного жира, это называли «потрясающий праздник», когда она рыгала, это называли «звучным праздником», когда она испускала ветры, это называли «громким праздником», когда она мочилась, это называлось «маленький праздник», когда она испражнялась, это называли «большой праздник». А поскольку она весь день не делала ничего, кроме только что перечисленного, в любой миг ее служанки могли сообщить мужу обо всем, что с ней происходило, кто бы ни находился в этот момент рядом с ним. Он мог принимать гостей в своей гостиной комнате, и в это время из внутренних комнат, бывало, приходила служанка, и он притворно восклицал ей: «О, какая же радость мне видеть и принимать моих гостей!» Тогда служанка говорила, словно отвечая на его слова: «О, воистину, у нас сейчас маленький праздник для всего нашего дома!» Или «У нас большой праздник сейчас» или «О, у нас такой изобильный и потом такой сладкий праздник!», или даже «О, у нас такой изобильный, такой большой и такой звучный праздник сразу!». И эти последние слова подразумевали, что его жена только что изобильно сходила под себя, громко пуская ветры, прямо когда служанки кормили ее – в своей лени она нередко доходила и до такого. Так хозяин мог узнавать все, что только что произошло с его женой, по тому, какими словами был назван праздник, а гости ничего не понимали и думали, что это их присутствие было названо праздником со всеми этими пышными словами. Но вот однажды он принимал гостей в одной комнате, в то время как его жена, не зная об этом, предавалась удовольствиям во внутренних комнатах. Она сидела голая на своем ложе, как всегда, на пеленках, подостланных ей, а ее служанки кормили ее. Она ела, ела, и ела, и явила такое обжорство, что служанки удивились, потому что даже они раньше не видели у нее такого обжорства. Когда ее кормили, она испустила под себя струю, даже не дожидаясь, чтобы ей раздвинули ее ноги и женское место, и после этого она не прервалась с объедением ни на миг, а только откинулась назад, и одни служанки мыли у нее внизу, в то время как другие продолжали кормить ее. Она устала и вспотела и больше не садилась на постели и не двигала ни рукой, ни ногой, но продолжала лежать, откинувшись на подушки, а служанки продолжали кормить ее из рук. И служанки восклицали, одна за другой: «О, какой сегодня большой наш изобильный праздник!» Наконец, она начала громко пускать ветры, и стало ясно, что скоро она облегчится сзади, но она не переставала есть. И вот, наконец, она начала обильно делать под себя сзади, лежа, как была, и бесстыдно продолжала есть, не останавливаясь ни на миг и только постанывая от удовольствия. Но вдруг очередная вещь из тех, что должны были выходить у нее из зада, оказалась особенно большой. И это застряло в ее заднем отверстии, до боли распирая его изнутри, поэтому она обмочилась в страхе и закричала: «Ай, мне больно, мне больно сзади, у меня не выходит, ах, в моем нежном заднем отверстии больно! Бегите к моему мужу и позовите его, скажите, что я в беде!» Но служанка, которая побежала за ее мужем, была слишком юна и неопытна. Когда она вошла в зал, хозяин подумал, не случилось ли чего, и притворно воскликнул в присутствии гостей, как обычно: «О, какой у нас сегодня праздник!» И служанка хотела объяснить, что ее госпожа съела слишком много, и поэтому у нее застряло в заднем отверстии при облегчении, но служанка запуталась со всеми этими уговорными словами и начала сбивчиво бормотать: «О, наш изобильный праздник такой большой, такой большой, поэтому наш большой праздник такой большой, такой большой, и мы остаемся и пребываем посреди нашего большого большого праздника!» Пробормотав эти слова, она побежала обратно к своей госпоже. А хозяин, слыша вперемешку все эти «большой, большой, большой», ничего не понял, решил, что ничего не случилось, и не двинулся с места. Между тем, его жена, мучась, что ее заднее отверстие было больно расперто тем, что в нем застряло, не знала, что он был с гостями, и, видя, что он не приходит, она зарыдала и впала в такое отчаяние, что как была, голой, поползла на четвереньках к своему мужу, не подумав даже спросить у служанки, где он и чем занимается. Служанки были так растеряны, что не остановили ее. Таким образом, двигаясь с обращенным вниз лицом, не видя перед собой ничего, кроме пола, и не думая ни о чем, кроме боли в своем толстом заду, она вползла на четвереньках, голая, непомерно тучная и вся потная, в зал на глазах ошеломленных гостей и закричала: «О, мой любимый, помоги мне, у меня большой праздник, но мой подарок такой большой, что застрял в моем заднем месте, и мне больно там!» С этими словами она немного подняла голову, увидела изумленных гостей, и так испугалась, что от страха, добавившегося ко всем усилиям и труду, с которыми она ползла, у нее все сразу стало выходить из зада, и она произвела перед ними на пол настоящую гору и обильно полила ее потоком, излившимся из ее щели. Так все их тайны были раскрыты в один миг, и ее муж был опозорен перед всеми из-за нее. Он не знал, куда деваться, и вынужден был продать свой дом за бесценок, чтобы побыстрее уехать со своей семьей из Мешхеда куда глаза глядят, страшась, что куда бы они ни двинулись, слухи об их позоре и бесстыдстве догонят их там. И это было поделом ему за то, как он потакал ей. ИЗБАЛОВАННАЯ ЖЕНА (вариант) Один богач женился на девушке, она была очень пышнотела, приветлива и красива, но очень ленива, похотлива и бесстыдна. Она не заводила любовных дел с другими мужчинами, но только потому, что сама не имела к этому склонности. В остальном она думала только о своем отдыхе, развлечениях, и о наслаждениях и удовлетворениях своего тела, особенно трех ее мест – ее ам (вульвы), живота и гот (заднего отверстия), и обо всех их потребностях, желаниях и удовольствиях. Она даже не хотела наряжаться с дозволенным богатством и красотой одежды, ни ради чести или удовольствия своего мужа, ни даже ради собственного тщеславия, а проводила все время в своих комнатах, услаждая свое тело и получая все удовольствия в нем и в этих трех его местах. Она была настолько ленива и так восхищалась собой, что служанки во всем ухаживали за ней – они купали и мыли ее с головы до ног и даже провожали ее в отхожее место, помогали ей там и поддерживали ее под руки и сзади, пока она сидела на корточках и делала свои дела, а потом они мыли, очищали и вытирали ее перед и зад, и все это время они хвалили ее за все, что она там делала: «О, как мило и хорошо ты пускала струю, о, как мило и хорошо ты всё сделала сзади», как будто она была избалованным маленьким ребенком, которого еще только учат делать эти дела как надо. Она была настолько бесстыдна, что возбуждала и утоляла свою похоть, потирая (лаская) свою ам собственными руками, и требовала, чтобы ее служанки делали с ее ам то же самое своими руками. Больше того, она делала все перечисленное в присутствии своего мужа, и он позволил это. Он даже принимал участие в том, как ее сопровождали и мыли в отхожем месте и доставляли ей наслаждение руками, и он соглашался на то, чтобы по ее желанию ее служанки помогали ей и ласкали ее, пока она занималась супружеским соитием с ним, чтобы ей было больше удовольствия от соития. Ее мать была хорошей и благочестивой женщиной. Она знала лишь долю пороков и привычек своей дочери, и осуждала их. Но дочь отвечала ей: «Мой муж не имеет ничего против этого, а я получаю от этого удовольствие, так кому плохо от того, что мне приятно?» В конце концов ее мать сказала: «Жаль, что благочестие, скромность и приличие для тебя ничего не значат; я не могу с этим примириться и ухожу, но ты запомни мудрое изречение: «Бесстыднице суждено начать в неподходящее время, приостановиться в еще более неподходящее время и завершить в самое неподходящее время!» С этими словами она ушла и не вернулась, а ее дочь решила, что эти слова - просто бессмысленная старческая глупость. Вскоре из-за своего обжорства и лени она стала очень, очень толстой. Она все еще могла достать до своей щели и заднего отверстия и могла ходить, переваливаясь, но стала настолько толстой, что еще немного – и она уже потеряла бы способность делать все это. Но так как за ней и раньше уже ухаживали во всем, даже если бы она уже потеряла ее, это не принесло бы ей больших перемен. Зато уже сейчас, хотя этого еще не произошло, у нее появились новые постыдные привычки. Из-за своей лени и тучности она теперь почти всегда отказывалась вставать и ходить и почти все время проводила в своих комнатах. совершенно голая. Она справляла нужды на месте, на пеленки, на которых лежала и сидела, с помощью своих служанок, а затем они убирали за ней и мыли ее на месте. Они избавляли ее и себя от всякой мысли о неприятном запахе в это время благодаря курениям. Они кормили ее из рук и помогали ей в ее соитиях с мужем даже больше, чем раньше. Если ей все же было необходимо переместиться, она предпочитала теперь делать это на четвереньках и ползала на четвереньках, тяжело пыхтя после первого же движения. А ее нежелание сдерживать себя и ее избалованность дошло до того, что, если она чувствовала желания справить свои нужды в то время, когда ее кормили, то она сразу же все делала под себя на пеленки, которые были под ней, и прекращала есть только на то время, пока у нее выходило, и снова начинала жадно есть, как только у нее переставало выходить и служанки начинали очищать ее и мыть ее внизу. А ее муж по-прежнему ни словом не возражал против всего этого и только радовался,что она получает удовольствия своего тела. И вот однажды она объедалась в своих комнатах, а ее мужу как раз пришлось неожиданно встретиться по секрету с одним важным гостем и принимать его в своей комнате, а его жена об этом не знала. На этот раз она ела с гораздо большим обжорством, чем когда бы то ни было раньше. И когда посредине трапезы она почувствовала желание сходить по малой и большой нужде, она не только не стала ждать и сразу стала все делать под себя на пеленки, как обычно, но, больше того, вообще не перестала есть. Она закричала «Кормите меня, кормите меня!» и продолжала есть, опорожняясь сзади и пуская струю спереди. Ее служанки подумали про себя: «О, даже она не позволяла себе такого до сих пор!», и так исполнилось первое слово ее матери: бесстыдница начала свое дело в самое неподходящее время. Но поскольку она так объедалась в этот и предыдущий день, то нечто, что должно было у нее выйти, вдруг оказалось слишком большим и застряло в ее заднем отверстии, закупорив и растянув его так, что она не могла этого вытерпеть, и она закричала от боли и страха. И так исполнилось второе слово ее матери, и то, что она начала не вовремя, остановилось еще более невовремя. И поскольку она давно отвыкла думать о чем-либо, кроме своего тела и его нужд и желаний, она разрыдалась и, ничего не соображая, с плачем поползла в комнаты мужа, чтобы он помог ей. А поскольку складки жира на затылке и плечах мешали ей поднимать голову, когда она была на четвереньках, она передвигалась лицом вниз, не видя ничего, кроме пола. Поэтому она вползла голой в комнату своего мужа, не видя, что там гость, и закричала: «О, любимый, я не виновата, я опорожнялась и у меня застряло в моем нежном заду, помоги же мне!» Ее муж и гость издали от потрясения крики, и так она поняла, в каком положении оказалась, и пришла в такой ужас, что из-за ее страха все вырвалось у нее из зада, и она наделала у них на глазах огромную кучу и обильно полила ее из своей щели. И так исполнилось третье слово ее матери - что она завершит в еще более неподходящее время, чем начнет и приостановится, - и она и ее муж были опозорены.