Желание

      Влажные губы Эрвина сладостно обжигали и будоражили, щекотали и распаляли. Возбуждали. Они были всюду: на ушах, на щеках, на губах и на шее. Они спускались всё ниже и ниже, на ключицы, на грудь, изучая знакомое тело так, словно никогда его раньше не касались. Они замерли на солнечном сплетении, словно задумавшись, и снова приоткрылись, переместившись в сторону. Ровные зубы заманчиво сверкнули белизной и прихватили левый сосок, оттянули слегка и отпустили, язык мокро облизал прикушенное место. Та же судьба настигла и правый сосок, а затем губы влажными поцелуями продолжили свой путь ниже, на живот, обласкивая кожу, под которой непроизвольно перекатывались мышцы. Язык, гибкий и напористый, облизал рельеф пресса, щекотно нырнул во впадину пупка и провел по тонкой дорожке коротких жёстких волосков ниже к паху, оставляя за собой переливающиеся в дневном свете следы. Эрвин, жадный и восторженный, смотрел из-под длинных ресниц с вожделением. Уложенные с утра волосы растрепались, влажные пряди налипли на раскрасневшееся пятнами лицо.        Затаив дыхание, Леви наблюдал за алым кончиком языка, коснувшимся его уретры на мгновение и тут же юркнувшим обратно в жаркий рот. Затем язык снова выскользнул, обвёл покрасневшую головку кругом, слизнул бесцветное предсемя и вновь спрятался за довольной усмешкой.       Тело горело. Пальцы, дрожа, сжимали несчастную простынь, только вчера выглаженную и накрахмаленную. Леви внимательно следил за ртом Эрвина на своём члене, за тем, с какой любовью и наслаждением он облизывал его, ласкал, посасывал и целовал, дразнясь и заигрывая, как губы раскрывались и обнажали острые зубы в миллиметрах от чувствительного органа, а потом плотно смыкались вокруг него, пока жар будоражащих мыслей мощными волнами омывал тело и окутывал дрожащую восторгом душу, приближая Леви к блаженному экстазу.        Он толкался навстречу, двигал бёдрами и ныл, моля о большем, просясь внутрь рта, на язык и упереться в нёбо, мечтая скользнуть глубже и кончить в горло Эрвина, ощутить чувствительной головкой, как тот послушно глотает его семя; мечтая намотать белокурые волосы на свои худые мозолистые пальцы; мечтая наблюдать за тем, как ясные голубые глаза наполняются слезами, но вовсе не от боли, душевной или физической, а от наслаждения и переполняющих блаженством эмоций; мечтая…       Леви порывисто втянул густой горячий воздух и распахнул глаза.       Темно.        Сгустилась липкая августовская ночь. Воздух замер абсолютно без движения, несмотря на открытые настежь окна. Полупрозрачные занавески рассеивали остатки лунного света по ближайшей половине спальни. Где-то глухо ухнула сова, застрекотали сверчки. Терпко пахло потом и ссохшимся деревом старой кровати.       Рядом, отвернувшись к окну, сопел Эрвин.        Сердце Леви колотилось после резкого пробуждения, щёки покалывало, в низу живота зудело свернувшееся узлом желание. Вся кожа была неприятно влажной и липкой. Он опустил руку под укрывавшую бёдра простыню и ощупал член. Тот был мокрым от предсемени и жаждал продолжения сна, дабы спустить напряжение. Леви в отчаянии вскинул взгляд на широкую спину подле него, понадеявшись, что Эрвин действительно спит и не слышал никаких позорных звуков. Затем бегло осмотрелся по сторонам, и внимание зацепилось за накинутое на спинку стула полотенце, которым вечером он сушил волосы.       Придётся вставать.        Леви старался быть настолько тихим, насколько позволяла скромная комплекция вяло слушавшегося в жару тела, но старая кровать и кривые половицы предательски скрипнули, едва он ступил на них босыми ступнями, перенеся вес с одного на другое. Хватило пары шагов, чтобы дотянуться до полотенца, и Леви, схватив его, снова оглянулся на постель: Эрвин по-прежнему мирно спал на боку, ровно дышал и, должно быть, видел десятый сон. Хотелось бы верить — хороший.       Леви бесшумно выдохнул и прошмыгнул обратно под простыню, зажмурившись от того, как жалобно застонали половицы. Тут хочешь не хочешь, но точно кого угодно разбудишь. Было невыносимо жарко, и тонкая ткань постельного белья, уже изрядно влажная, неприятно прилипала к коже, но неприкрыто касаться себя неподобающим образом, пока рядом спит родной человек, — совершенное кощунство, считал Леви. А так… делать нечего, стояк просто так не упадёт, но и не пойдёт же Леви среди ночи к себе в столь жалком, измученном состоянии. Да и Эрвин поутру не поймёт, что случилось. Сейчас хотелось только одного и надо было покончить с этим быстрее.       Леви раздвинул бёдра и, пробежав пальцами по плоскому животу, коснулся члена. Предсемя за время сна потекло вдоль ствола на яйца и ниже — затекло между ягодиц, испачкало внутренние стороны бёдер и постель. Вот дерьмо. Так позорно и в то же время возбуждающе. Леви мысленно простонал, коря себя за то, что течёт как девственница в брачную ночь, и прикрыл глаза, концентрируясь на ощущениях. Картинки из сна навязчиво возникали в воображении, разгоняя кровь по жилам. Вспомнилось, как Эрвин ласкал кончиком языка его уретру, поддевал уздечку, — и Леви надавил там же, представляя вместо своего пальца чужой язык, медленно обвёл головку кругом. Вспомнилось, как Эрвин лизал расслабленным языком вдоль всего ствола от яичек до головки — и пальцы сами собой принялись трепетно исследовать тот же путь.        Хотелось большего. Намного.       Леви обнял ладонью член и начал жадно дрочить, легко скользя по своей же смазке и подмахивая бёдрами, тычась пахом в простыню, не особо-то скрывающую происходящее в ночи бесстыдство. Долго он точно не продержится — левая рука вцепилась в полотенце, пальцы правой дрожали и двигались всё резче. Дыхание сбилось, по вискам щекотливо катились капли пота. Леви уже не замечал, как методично поскрипывает кровать, ведь в мыслях крутилось только одно: Эрвин. Эрвин. Эр-рвин Смит… Он спал рядом, казалось, не подозревая ни о чём, и все мысли клубились только его именем, на внутренних сторонах век был выгравирован его сладострастный взгляд из-под густых бровей и распахнутый рот. Эрвин…        …коснулся его плеча.       Леви вздрогнул и отдёрнулся как от калёного железа.       — Не пугайся, — Эрвин прошептал по-доброму и склонился, загородив блеклый свет из окна, — всего лишь я.       — С чего мне пугаться? Я на кого по-твоему похож, а? — с вызовом выплюнул Леви и замер, напряжённо вглядываясь в тёмные глаза. Рука машинально сжалась вокруг основания члена. Возбуждение невыносимо жгло и сводило с ума, но его позорно застукали с поличным, а значит, ни о каком окончании секретного банкета не может быть и речи.       — Ну… — Эрвин приподнял брови и выразительно кивнул в направлении  манипуляций под простынёй, — пожалуй, ты похож на того, кто дрочит посреди ночи в одной постели со спящим и ничего не подозревающим любовником?       Эрвин усмехнулся.       Но Леви было вовсе не до смеха. Никогда в жизни он не попадал в столь унизительные, позорные ситуации, а то, как возбуждённо поджались яйца от едких слов, сказанным низким, хрипловатым ото сна голосом, ошпарило щёки стыдливым румянцем. Тяжёлый взгляд Эрвина напоминал его взгляд из сна. Это волновало. Будоражило. Но Леви не мог признать свои мысли вслух, а только огрызнулся:       — В следующий раз обязательно отлучусь, чтобы не потревожить твою невинную душу, Эрвин. А сейчас отвали и дай мне спать, раздражаешь.       — Я полагал, тебе нужна помощь.       — Отнюдь.       — То есть тебе не снятся влажные сны о том, как я тебя трахаю, и твои жалобные стоны «Ах, Эрвин, глубже…» мне только показались? — Эрвин прикинулся удивлённым и почесал подбородок, лукаво наблюдая за моральным уничтожением человека перед ним.       — Выдумывай больше, сказочник, — процедил Леви сквозь зубы. — Я спать.       Он фыркнул, подчёркивая этим то, что его ничуть не задели сказанные слова, и перекатился на бок, спиной к окну, дабы скрыть слишком явно украсившее его лицо смущение: слова-то действительно задели. Что с ним творил Эрвин уже никуда не годилось. Он распалял и размягчал всё его существо, плавил воском в своих руках и прожигал дыры одним лишь взглядом. Но всё это было до крайности приятным и желанным. Заставляло чувствовать себя чуть более живым и настоящим, чуть более существенным и значимым, когда даже роль величайшего бойца человечества ничуть не тешила его самолюбие, скорее тяготила. Но Эрвин…       Матрас позади продавился, тяжёлое дыхание скользнуло по затылку. Леви захотелось жалобно выть, как голодная уличная псина, лишь от того, как мягко широкая ладонь опустилась на его бок и стала оглаживать обнажённую кожу, когда интригующий шёпот вкрадчиво полился в ухо:       — Значит, тебе действительно не нужна помощь? — Эрвин медленно, точно зная, что он делает, опустил руку ниже вдоль живота и замер поверх так и не рискнувшей отпустить возбуждённый орган руки Леви. — Надо же, ты совсем на грани.       Эрвин поцеловал край уха и тут же ухватил его зубами, потянул на себя, сжав при этом сильные пальцы на худой ладони Леви, но избегая касаться самого члена.       У Леви хватило самообладания лишь на упрямое «нет, не нужна», а спиной он уже прилип к крепкой груди. Расплавленное тело просилось само, и невозможно было дальше сопротивляться. Эрвин резко развернул его лицом к себе и припал губами к губам.        В обычное время Леви бы с сомнением отнёсся к поцелуям после сна, а особенно к интимной близости в такое время. И пусть стояла лишь середина ночи, а вовсе не утро, но они были оба взмокшие, разморенные августовской духотой, и это не могло быть приятно ни на грамм. Не могло. Но почему-то оказалось приятно. Жара коварно усиливала запахи и обостряла чувствительность, дурманила и пьянила. Леви страшно вело от привкуса выпитого Эрвином вечером вина, от запаха его мыла для тела и примешавшегося к нему аромата порошка для стирки, от пальцев, мнущих его кожу как нежное тесто и царапающих короткими ногтями соски, от крупного члена, который влажно тёрся о его бедро; Леви нетерпеливо лизал чужие губы и толкался в шершавую ладонь Эрвина, обласкивающую промежность знакомыми движениями. Он дрожал и задушенно стонал, подаваясь бёдрами навстречу, мысленно прося быстрее, пожалуйста, быстрее, что сам не заметил, как подкрался вожделенный момент разрядки.       Леви вцепился в светлые волосы, притянул Эрвина до невозможного ближе, словно всерьёз желая поглотить его, присвоить, и кончил в его руку, пачкая её, себя и несчастные простыни.       Заготовленное полотенце так и валялось на полу, забытое и ненужное.       И тут Эрвин, разорвав жадный поцелуй, сделал совершенно невозможную вещь.        Затаив дыхание, Леви наблюдал, как он поднёс перепачканную в сперме ладонь ко рту, не сводя глаз с него, и облизал пальцы один за другим с таким блядским видом, который ни у одной проститутки не видать.       — Ты что, обезумел совсем? — Леви взвыл срывающимся голосом, но взгляд оторвать был не в силах.       — С тобой трудно оставаться в здравом уме, — объяснил Эрвин, закончив вылизывать ладонь. Опустил её на собственный член и, с похабным видом сжав его, провёл влажным концом по бедру Леви. — Поможешь?       Это совсем не как во сне. Снилось ему, как Эрвин берёт глубоко и сосёт послушно, как слюна стекает с его губ по подбородку, а на кончике носа блестит чужое предсемя, как лихорадочно мерцают его глаза цвета чистого летнего неба и жарким румянцем горят острые скулы, пока Эрвин наслаждается Леви.       Но реальность решила подшутить и смешать все планы и мечты, и вот уже Леви, откинув простыни, одним слитным движением ныряет вниз к паху Эрвина. Спорить о чём-то было бессмысленно, Эрвин стал таким же беспощадным, как и случай, разбудивший его в эту ночь. Он самолично перевернул все карты тайных желаний Леви на стол и предъявил новые условия игры, что теперь оставалось лишь предаться сладкому греху в эту тихую летнюю ночь. И только сверчки, по-прежнему не замечая, как резко всё поменялось, стрекотали о своём за окном. Может быть, тоже любовном.       Хотя член у Эрвина был не маленький, и это, очевидно, давно известный Леви факт, смущавший его по-первости, но он был опрятный и ладный: такого приятно касаться, его хотелось ласкать. И абсолютно сшибал мельтешившую на фоне брезгливость послеоргазменный дурман, дрожавший в голове одной лишь мыслью — доставить Эрвину такое же удовольствие, как тот доставил ему. Леви старательно, практически покорно, ощущая спиной жадный взгляд Эрвина, облизал ствол от самого основания и до конца, ощущая только лёгкий солоноватый привкус и возбуждённую пульсацию подкожных венок. Поза была неудобной, ноги, согнутые в коленях, еле держали, но пальцы сами знали как трогать Эрвина, язык сам знал, как изгибаться, губы сами знали, как целовать.       Он взял в рот мягкую головку, пососал её и насадился глубже, расслабился и прикрыл глаза, стараясь отрешиться от морока, дурманящего голову тысячей мыслей и ощущений. Скользнув по языку, член протиснулся в глотку, перехватив дыхание, и на мгновение Леви показалось, что он задыхается, и эта паническая нотка, вероятно, отразилась во всей его пошло-неуклюжей позе: тут же его волос коснулась знакомая рука и бережно перебрала пряди, убрала их с лица, задев костяшками скулу. Движение сработало, успокоило, неприятные рефлексы прошли, и Леви подвигал языком из стороны в сторону по приятно лежащей на языке тяжести, сымитировал глотательное движение.       Эрвин глухо застонал и сдержал порыв толкнуться до конца, хотя пальцы уж было сжались на затылке. Наверняка знал — если делать всё не по правилам, затребованным Леви ещё в те времена, когда они только узнавали друг друга, жадно и трепетно, тот может и откусить его добро. Вместо этого Эрвин отвлёк себя ласками оказавшейся рядом задницы. Наклонился поцеловать, звонко шлёпнул и укусил, а у Леви стыдливо поджались пальцы на ногах от развратной позиции, в которой он расположился.       А затем крупные пальцы оказались между его ягодиц, ощупали нежный после вечерних ласк анус, влажно скользя вокруг да около, и лишь когда Леви призывно выгнулся, методично двигая головой и перебирая пальцами поджавшиеся яички Эрвина, тот принял приглашение и вставил для начала один палец, а затем довольно быстро протиснул и второй.       Эрвин старался двигаться в том же темпе, что и Леви, а другой рукой потянулся к его расслабленному члену, практически утешающе погладил чувствительную кожу, размазывая недавнее семя, и прошептал что-то о том, как ему нравится и чтобы Леви не останавливался. И только когда с губ стали срываться откровенные полувздохи-полустоны, а пальцы задвигались всё более рвано, Леви выпустил член изо рта и перехватил его пальцами. Струйка слюны с губ до головки серебристо сверкнула в полумраке комнаты и капнула на пальцы, узким кольцом скользившие вдоль ствола, выжимая Эрвина до капли. Леви так низко склонился, что несколько брызг попало и ему на лицо, но это всё было неважно — мысли отвлечённо пульсировали там, где анус сжимался вокруг чужих пальцев, которые так и остались в нём — даже когда Леви закончил и повалился рядом на кровать, уткнувшись лбом в чужую голень.        Эрвин продолжал по инерции сгибать фаланги, глубоко дыша от оглушившего оргазма, и мягкое электричество от этого взаимодействия передавалось Леви и обнимало всё его тело. Он удовлетворённо проскулил и прикрыл глаза, расслабившись. Эрвин поцеловал острую коленку, упёршуюся ему в грудь, прижался к ней щекой и произнёс:       — В следующий раз лучше буди меня, а не разделяй удовольствие тихо сам с собой.       — Следующего раза не будет, — Леви вздрогнул от того, как пальцы недовольно раздвинулись в нём, растягивая, и проворчал: — всё, завязывай.       — А мне нравится, — но супротив собственным словам подчинился и оставил анус в покое: вместо этого склонился над лицом Леви. — Ты выглядишь сейчас абсолютно развратно. Что бы сказали ребята, увидев своего капитана в таком виде?       — Тебе указать путь к зеркалу?       — Не на моём лице сейчас сперма.       — Сука, — выругался Леви, и по-быстрому под тихие смешки Эрвина попытался вытереться, не зная даже, где именно вытирать. — Как же ты бесишь.       — Ну, это не новость.       Эрвин по-медвежьи неловко сменил положение и потеснился рядом с Леви, длинные ноги в полусогнутом состоянии упёрлись в изголовье. Поцеловал Леви в висок, стёр большим пальцем каплю с его щеки и взял за руку. Их тела так перегрелись, что даже ночная жара казалась уже прохладной.       — Я в самом деле говорил во сне? — наконец спросил Леви, старательно избегая взгляд любопытных глаз.       Эрвин поджал губы и виновато улыбнулся.       — Нет. Но ты определённо стонал и двигал бёдрами, так что сложить два плюс два было несложно.       — И всё время, пока я дрочил, ты не спал…       — Я честно пытался.       — Чушь.       — Ты слишком хорошо меня знаешь, правда же? — Эрвин улыбнулся и склонился над нахмурившимся Леви. Поцеловал в лоб и разгладил пальцами морщинку, пролёгшую между бровей. — Ну, не сердись. Скоро рассвет, может искупаемся, пока все спят?        — Таскать воду сам будешь.       — Как скажешь.       Эрвин прижался к его губам в неясном порыве, похожем на жест утешения, и Леви принял его с нескрываемым желанием.       Уже светало, сверчки стрекотали всё реже, запели ранние птицы. Начинался новый день, новые тренировки, новая подготовка к экспедиции, запланированной на следующую неделю. Но у них есть ещё где-то час, чтобы просто побыть вместе, наслаждаясь друг другом, и упустить это время — совершить самый страшный грех этой августовской ночи.