Битое стекло

Зимой в Йокогаме относительно тепло: солнце не нагревает, а морозы не наступают. Можно было бы назвать это идеальным временем года, если бы не пробирающий до костей ветер и никогда не прекращающийся дождь. Шины машин расплескивают неуспевающие дойти до сливов лужи, стреляя грязными каплями во всех пешеходов, идущих слишком близко к дороге. Ветер свистит в ушах, заглушая остальные звуки, а дождевые капли то и делают, что ударяют по лицу. Казалось бы, в такую погоду только и сидеть дома под уютным пледом и распивать какао с маршмеллоу под какой-нибудь скучный фильм. Если повезёт, то с любимым человеком под боком. Чуе не повезло. Он сидит в холодной квартире один, уже десятый раз перечитывая сообщение от своего друга детства. С Тачихарой Мичизу они были одноклассниками до самой старшей школы, ходили вместе на секцию по дзюдо, знали родителей друг друга, и в принципе были неразлучными друзьями, пока не выбрали разные направления подготовки: Чуя решил изучать языки, а Мичизу — науку. И вот, по иронии судьбы, в школе Тачихары учился один интересующий Чую субъект, которого он встретил несколько месяцев назад в какой-то подворотне. Тогда, кстати, тоже был дождь. Тяжелые капли ощущались свинцом на коже. Волосы, прилипшие к лицу, мешали взору. Воздух в лёгких стремительно заканчивался, а тело было готовым вот-вот сломаться. И только адреналин, кажется, держал его на ногах и заставил опрокинуть мусорный бак, дабы помешать преследующим его копам. Грохот раздался по улице, пугая всех людей и животных. Позади послышалась ругань. Признаться, он не знал, зачем пустился в бегство — он ведь ни в чем неповинный гражданин, которому просто не посчастливилось оказаться не в том месте не в то время. Чуя проходил рядом, когда совсем близко послышалась сирена и замигали красно-синие огни. Впав в нехилый ступор, он несколько секунд наблюдал за сорвавшихся кто куда людьми, похожих на муравьёв в встревоженном муравейнике, пока кто-то незнакомый не схватил его за запястье левой руки и не потянул на себя, крикнув что-то вроде "Чего стоишь, красавица?". И Чуя побежал — скорее за тем, чтобы набить этому придурку рожу за "красавицу", чем за собственную сохранность. Город вечером был серым, мокрым из-за дождя, с расплывающимися жёлтыми огнями от уличных ламп. Где-то трещали неоновые вывески, звенели колокольчики над дверьми магазинов, лаяли собаки и кричали кошки. Вокруг куча людей: кто-то пытался укрыться пакетами и сумками, кто-то спокойно шёл под зонтом, а кто-то меланхолично шагал по лужам с мокрыми волосами. Они бежали долго, выбирая обходные пути, пытаясь запутать полицейских. Десять метров между высоток, поворот, снова десять метров, словно они вырисовывали таким образом зиг-заг на воображаемой карте. Проскользнуть в щель на заборе у супермаркета и, нагнувшись, пройти под ржавыми трубами. За семнадцать лет жизни в этом районе Чуя даже не догадывался о стольких неприметных углах и поворотах. А вот парень, что вел его, кажется, знал их, как свои пять пальцев. Будто он просто вёл своего нового друга привычной дорогой домой, а не скрывался от полиции. Его шаги были тяжёлыми, но он бежал вполне уверенно, периодически поглядывая назад на Чую, чтобы убедиться, что он, Чуя, не отстал. Наконец, незнакомец остановился и подошёл к концу невысокого строения из красного кирпича — не похоже, чтобы оно эксплуатировалось, вывесок не было, только на стенах хаотично располагались цветастые граффити, — доставая оттуда лестницу. — А ты уверен, что это безопасно? — здание было в три этажа, и тонкие ржавые прутья лестницы не казались слишком уж надёжными, особенно в такой ливень. — Боишься высоты? Вид с трёхэтажного дома открывался не самый красивый, но сизое небо добавляло ему некой атмосферы, а шум дождя, смешанный с гулом большого города и сиренами машин, странным образом успокаивал. Чуя перевёл взгляд на парня, что лежал с закрытыми глазами на спине, наплевав на лужи и капающий на лицо уже утихающий дождь. Со стороны могло показаться, что он умер, но грудь всё же вздымалась и веки дрожали, наверное, от холода. Он высокий, сантиметров так сто восемьдесят, с тёмными вьющимися волосами и бледной кожей. На лице у него редкие царапины, как будто кошка, с котятами которой он хотел поиграть, была ну очень против, и глубокие синяки под глазами. Накахара подумал, что это либо из-за банального недосыпа, либо из-за какой-нибудь болезни. Его одежда и обувь полностью промокли — собственно, как и Чуи, — а на ладонях и запястьях виднелись потрёпанные бинты. Спрашивать, зачем они, Чуя не стал — некорректно. — Ты простынешь, — всё же решил начать разговор Чуя. — Я и так промок, — бросил незнакомец, так и не открывая глаз. Голос его звучал усталым, хриплым, словно он вот-вот закашляется. — Хотя бы не лежи на холодном ещё, ты мне нужен живым. — Я нужен тебе? Для чего же? Неужели влюбился? Юноша открыл один глаз и посмотрел на краснеющего Накахару. Чуя всегда был вспыльчив, в любой другой ситуации он бы не постеснялся выбить с его, незнакомца, прекрасного лица эту до ужаса раздражающую ухмылку, но почему-то именно сейчас Чуя и думать забыл об этом. — Чей зад мне надирать, если ты откинешься? — Детка, куда ты так спешишь? Делить постель мы еще успеем, а для начала, там, пригласи меня на свидание, например, не знаю, — лицо Чуи вдруг стало такого же цвета, что его рыжие волосы, а дальше он поднялся, отряхиваясь, явно намереваясь уйти. — Эй, ну куда ты? Парень остался проигнорированным и брошенным, но слова его не выходили у Чуи из головы до самого конца, хоть об стены бейся. Идя по слабо освещённой аллее, он всё никак не мог успокоиться, смущённый и униженный. Они ведь даже имен друг друга не знали, чтобы говорить такие вещи. Удивительно, на самом деле, что Чуя не избил его прямо там, на крыше. Он убежал, как трус, и от этого хотелось избить ещё и себя. В следующий раз они встретились возле школы, когда Чуя заходил за Мичизу. Этот Дазай Осаму — так звали парня — снова выглядел уж слишком подавленным, шёл своей тяжёлой походкой один, закинув синий рюкзак на одно плечо и смотря куда-то сквозь, но, увидев Накахару, сразу поменялся в лице, показывая механическую улыбку, поднимая руку в приветствии и выговаривая: «Какая неожиданная встреча, мистер-надеру-тебе-зад!». Тачихара смотрел на них с подозрением, спрашивая, откуда это Чуя знает Дазая, на что Дазай тут же ответил: «Не волнуйся, Тачихара-кун, он чист». Накахара тогда не понял, о чём это он говорил, но что-то в его улыбке и зацепило Чую тогда, не давало покоя и породило ранее неизведанное им чувство. Кажется, это чувство в народе называют «симпатия». Чуя не верит в любовь с первого взгляда, но вот любовь с первой улыбки — это другое. Нет, Накахара не является безнадежным романтиком, разбрасывающим стихи о любви и бросающим своё хрупкое сердце на растерзание кому попало. Он прошёл все пять стадий принятия, прежде чем спокойно, или не очень, смотреть на своего нового друга. Друга, потому что Дазай ни за что не согласится на отношения с Накахарой, и потому что сам Накахара не готов на отношения с Дазаем. Если Чуя скажет, что Дазай — подарок судьбы, он соврёт. На самом деле Дазай больше похож на наказание. Но Чуя, раз на то пошло, совсем не против быть наказан. Дазай весёлый парень, никогда не затыкается и вечно шутит тупые шутки, иногда совсем невпопад. Он, бывает, раздражает своей назойливостью и глумливой манерой речи, но это и делает его интересным и особенным. Чуя знает, что на самом деле Осаму не такой весёлый, каким хочет казаться, и что внутри у того идет настоящая борьба с самим собой. Он знает, что, когда Чуя не видит, тот замолкает и тяжело выдыхает, прогоняя навязчивые мысли. Его эмоции, хоть и выглядят вполне реальными, поддельные и наигранные. Никто никогда не замечал, что в глазах у Дазая не было той жизнерадости, о которой он без умолку говорил. Но Чуя заметил. Глаза у Осаму, к слову, очень красивые, тёмно-карего цвета с красноватым оттенком посередине. Чуя, кстати, совсем не против в них утонуть вместе с тоской и глубокой депрессией, что плескались там на самом дне. Накахара никогда не спрашивал его о бинтах и засохшей крови на них. Не спрашивал, почему он не идёт домой и до самой ночи торчит либо на улице, на той самой крыше, либо у Чуи дома, либо ещё где. Не спрашивал и о том, зачем принимает наркотики. Хотя за них он множество раз упрекал, говоря, что опасное это дело и хорошим точно не закончится. Чуя боялся навязываться, боялся отпугнуть. Но это казалось таким необходимым, когда он узнал, что утром Дазай упал в обморок прямо на уроке, но, придя в себя, отказался от помощи медиков. И если немного покопаться в памяти, можно было понять, что Дазай всегда избегал подобного. Будь то врачи, полиция или директор школы. Да даже родители Накахары навевали ему какой-то страх, хотя Чуя бы не сказал, что они у него хотя бы чуть-чуть грозные. Отец — обычный офисный работник, а мать — владелец местного цветочного магазина; оба родителя всегда были добрыми и понимающими, редко наказывали Чую и уж точно никогда бы не стали ругать чужого ребёнка. В последнее время Осаму выглядел слишком бледным; он был неразговорчив, рассредоточен, и руки у него тряслись. На вопросы «Что-то случилось?» он только мило улыбался и отвечал, что всё хорошо. Дазай стал реже ходить к Накахаре, отказывался от предложений поиграть в приставку или просто погулять. Волнение нахлынуло на Накахару с головой, затолкало в лёгкие, словно острие ножа, плохое предчувствие, будто не сделай он сейчас хоть что-нибудь, случится непоправимое. И Чуя, закусив губу и нервно постукивая ногой по полу, решил пойти к нему сам, найти его, поговорить. Меньше всего Чуя хотел, чтобы их дружба с Осаму прекратилась. Дом Дазая находится на той же улице, что и Чуин, но немного ниже по аллее. Это самая обычная высотка серого цвета, на стенах которой нарисованы граффити с разными надписями, начиная с «Киёми, я тебя люблю!» и заканчивая «Не найди себе ада» и «К чёрту всё!!!». Подъезд выглядел не лучше, весь исписанный непонятными словами и разрисованный всякими неприличными рисунками; на подоконниках стояли засохшие цветы, которые не поливали, наверное, со времён второй мировой; а у почти каждой двери валялись кучки писем и газет; пахло сыростью. Он был здесь всего раз, когда Осаму забирал свою тетрадь по физике, чтобы объяснить ему, Чуе, какую-то тему. Гордость гордостью, а помощь Накахаре нужна была. В физике он не разбирается от слова «совсем», она ему и не нужна — Чуя ведь учится в литературном классе с опорой на языки, он отлично знает японский, английский и немного французский, а вот задачку по физике он не решит даже под дулом пистолета. Но он должен был попытаться, ибо портить свою успеваемость «двойкой» по контрольной ему не хотелось. Чуя попросил Дазая помочь ему — он мог бы спросить Тачихару, но знал, насколько тот плох в объяснениях; однажды Мичизу рассказывал ему, как делать самолетик из бумаги, а у Чуи в итоге получилось нечто, похожее на раздавленную пирамиду. Осаму по доброте своей душевной (просто хотел повыпендриваться) согласился помочь прямо в тот же день, попросив подождать у двери, пока он не найдет свой конспект. — Ну вот, пойдём! — размахивая своими каракулями, иначе его почерк назвать никак нельзя, он вышел из тёмной квартиры и направился вниз по лестнице. Долго, но не нудно, а очень даже интересно, Дазай разъяснял какую-то тему по физике, которую Чуя, если честно, даже не запомнил. Кажется, это была динамика, но она его волновала меньше всего в тот момент. Наиболее важным для Чуи был вид заинтересованного Дазая, что с таким огнём в его обычно холодных глазах объяснял ему формулы, которые Чуя всё равно, как бы не пытался, не понял бы. Ему нравилось наблюдать за ним, за его порой слишком активной жестикуляцией, за тем, как он проводит кончиком языка по засохшим губам между такими непонятными слуху словами. Накахара давно заметил, что у Дазая имеется привычка облизывать губы, когда тот сосредоточен на чём-то, а потом жаловаться, что они у него щиплют и трескаются на холоде. — Эй, ты вообще слушаешь? — вырвал его из мыслей Дазай и ударил тетрадью по его голове. — Да, прости. — Ладно, тогда для чего нужна эта формула? — он ткнул пальцем в учебник, выгибая бровь, и, не дождавшись ответа, вздохнул и захлопнул книгу. — Хочешь передохнуть? Они оставили учебники и тетради на кухонном столе, а сами отправились в комнату Накахары. Она была небольшая, прямоугольная. Вдоль стены стояла одноместная деревянная кровать с синим мягким покрывалом, над ней висели разных размеров постеры, некоторые фильмы из которых он даже не смотрел, просто они были красивыми. Напротив кровати стоял комод с запиханными в него вещами и зеркало, а у окна небольшой письменный стол, на котором одиноко стояла белая лампа. Полки у двери были захламлены всяким барахлом, по типу значков и фигурок персонажей из аниме, хотя большую часть всё же занимали книги. На полу лежали белый пушистый ковер и скомканная одежда — сегодня утром Чуя был явно не в лучшем настроении, пытаясь найти нужные штаны, — её он поспешил убрать в комод подальше от глаз Дазая, что сейчас уселся на стул на колесиках возле стола и начал раскручиваться, словно ребёнок на каруселях. Сам Чуя лёг на кровать, обнимая одну из подушек, что хаотично лежали на ней. Они говорили о всяком, обсуждали, что у них происходило на днях. Дазай часто рассказывал о смешных моментах в школе, и Чуя невольно задумывался, а точно ли их математическая школа математическая, а не цирковая, ибо столько же несуразных историй он выслушивал и от Тачихары. Вроде как там должны учиться всякие зануды, очкарики и интроверты, пускающие слюни на логарифмы и механические модели, а всё равно каждый раз случается что-нибудь интересное. В его собственной школе такого не было, редко что-то вообще происходило, кроме учебы; максимум — кто-то потянет девочку за косичку, а та в ярости пнёт обидчику портфель, да ножкой топнет. Чуе всегда казалось, что должно быть наоборот. Он, кажется, уснул во время разговора, потому что, когда проснулся, уже не нашёл Дазая в своей комнате. Его бережно накрыли пледом, чтобы не замёрз, и это заставило щёки Чуи бессовестно покраснеть. Хорошо, что уже стемнело и никто его не видел, иначе ему бы пришлось сорвать с себя кожу или залить лицо кислотой, чтобы скрыть смущение. В квартире было тихо, только уличный шум разносился с открытых настежь окон. Накахара даже подумал, что Дазай уже ушёл, раз его нигде не видать. В гостиной пусто, на кухне тоже. Нет, Осаму не ушёл; его обувь и куртка всё ещё были в прихожей, а тетрадь всё также валялась на столе. Сам он оказался на балконе, облокотившись на подоконник и высматривая что-то в небе. Чуя посмотрел на Дазая; тот выглядел так очаровательно, подставляя лицо под лунный свет, растрёпанный, лохматый из-за лёгкого ветра. Кажется, сердце Чуи пропустило удар, когда Дазай, словно в замедленной съёмке, обернулся к нему, посмеявшись с нелепого вида Накахары и изобразив руками над своей головой взрыв. Он лишь улыбнулся в ответ, не зная, что сказать — слова забылись, будто он иностранец, никогда не говоривший ранее на японском. Чуя подумал, что чувствует себя так же, как описывают в книгах и фильмах безнадежно влюблённых в момент осознания: сердце бьется сильно-сильно, готовое пробить грудную клетку и самому вручиться человеку напротив, лицо и щёки заливает краской, дыхание сбивается, а время останавливается. — Ты какой-то красный, с тобой всё в порядке? Голос Дазая тихий, но такой оглушающий. Он готов слушать его вечно, и пусть хоть ядерная бомба упадёт на Землю, разрушая всё и вся, ему будет откровенно всё равно — лишь бы Осаму продолжал говорить. — Эй, — плеча коснулась холодная ладонь, а взгляд встретился с обеспокоенным взглядом карих глаз, — Земля вызывает Накахару Чую. И Чуя больше не в силах сопротивляться. Он схватил Дазая за шею, притягивая к себе, и, не давая опомниться, легко коснулся обветренных губ своими. Чуя готов поспорить, сердце сейчас выпрыгнет из груди, а сам он ослепнет от нахлынувших чувств — или он просто слишком сильно зажмурил глаза, он не знает. Но ответа не последовало. Рвано выдохнув, Чуя отстранился, отдёргивая руку и пряча взгляд за уже отросшей чёлкой. — Прости… Он знал, что так получится, Осаму бы ни за что не поцеловал его. Это было ожидаемо, но внутри всё же что-то оборвалось, отдавая болью. Захотелось расхохотаться, расплакаться и разбросать все ровно стоящие на своих местах вещи, чтобы мама потом наругала и заставила убираться. Дазай стоял неподвижно, а Чуя лишь закусил губу и поспешил выйти с балкона, решив оставить разговор на потом. Не нужно было делать этого. Физику они тогда не продолжили, а Дазай начал странно реагировать на Чую, реже отвечать на сообщения и чаще уходить от ответов. Накахара, с одной стороны, был рад, что Осаму не расспрашивал его о мотивах случившегося, а с другой, неловкость между ними всё росла и росла, создавая трещину, что неизбежно превратится в огромную пропасть. Думая об этом, пока он поднимался на шестой этаж, ища глазами квартиру Дазая, Чуя уже понимал, что раскол стал достаточно большой, чтобы Дазай перестал отвечать на звонки и приходить к нему домой после школы. В груди что-то кололо, он очень не хотел потерять с ним связь. Рука немного тряслась, сжатая в кулак и поднесённая к двери с цифрой «162». Два стука, а дальше, кажется, вечная тишина, что так громко стучала эхом в самые уши. На самом деле прошло всего пару минут, прежде чем дверь открылась, а перед ним возвышалась фигура высокой женщины в сером платье. У неё был усталый вид, вокруг глаз виднелись морщинки, помада немного съелась, а чёрные волосы уже давно выбились из и так не аккуратного пучка. Взгляд такой же пустой, как и у Осаму, и даже немного презрительный. Она смотрела с явным непониманием на Накахару, ведь видела его в первый раз, и, наверное, думала, что тот просто пришёл печенье продавать для школы. — Здравствуйте, Дазай-сан, прошу прощения, я Накахара Чуя, друг Осаму. Он дома? — Он не бывает дома, — громом пронеслись слова, столь неожиданные. Что значит не бывает? Совсем? — А вы не знаете, где он сейчас? — Без понятия. Она вот-вот собиралась закрыть дверь, но Чуя её остановил. — Могу я с вами поговорить? Женщина смерила его уничтожающим взглядом, под которым он, кажется, мог с лёгкостью расплакаться, но всё же пустила его внутрь. В коридоре был один лишь выдвижной шкаф, в котором висели пара курток и пальто. С каждой стороны от входа по две двери: по правую руку небольшая ванная комната и спальня, слева кухня и, видимо, комната Дазая. Гостиная располагалась прямо напротив главной двери, в ней стояло минимум мебели: один кожаный диван, столик и телевизор. На столике стояли бутылка из-под сакэ и пара стаканов. На полу в углу Чуя заметил осколки. Комната была светлая, в японском стиле, и Накахара бы не сказал, что она была уютная. Атмосфера в доме напрягала и заставляла невольно нервничать, а под пристальным взглядом матери Дазая хотелось и вовсе спрятаться в шкафу. Мысль рассказать ей о наркотической зависимости Дазая пришла спонтанно; он подумал, что женщина поможет ему отыскать его и поговорит с ним о важности здоровья, не более. Да, он допускал мысли о том, что его накажут и запретят выходить вообще, может, положат в реабилитационный центр для зависимых, где ему помогут квалифицированные врачи. Он также допускал мысль о том, что Осаму, возможно, не захочет видеть Чую какое-то время, но это всё равно гораздо лучше, чем потерять его навсегда. За короткий разговор женщина показалась ему очень умной, хотя грубости и строгости у неё не занимать. Чуя не совсем понял её реакцию на рассказ о наркотиках, он лишь надеялся, что Дазаю не достанется слишком сильно. И всё же он не мог избавиться от навязчивого страха, волнения, которое так и кричало ему в уши, что он лезет не в своё дело. Кровь стучала по венам, воздух застывал в лёгких и становился твёрдым, слюна царапала горло, а в голове играл барабанный концерт. Осаму влетит по полной, когда он придёт домой и встретит разъяренную мать с дубиной в руках. Но Чуя пытался на думать об этом. Он думал, что сделал всё правильно, что сделал это ради Дазая. И только сейчас, спустя целый месяц неведения, где Осаму и что с ним, Чуя понял, что всё это он сделал не ради Дазая, а ради себя самого. Долгие четыре недели он пытался дозвониться до Дазая, выжидал его у школы, заходил к нему домой, стучась со всей силы в деревянную дверь, но получая в ответ абсолютный игнор. Чуя слышал, что в квартире кто-то есть: звон стаканов и шум воды, женский голос и звук телевизора. Но женщина так ни разу ему и не открыла, продолжая сидеть, будто в наушниках с громкой музыкой, не слыша громкую долбёжку и смеясь с какой-то дешёвой комедии. В один день к нему даже вышел сосед, старый мужчина с мерзким лицом и пивом в руках, крича на него, чтобы свалил и не мешал людям спокойно жить. Чуя огрызнулся, когда в него из открытой соседской двери полетел тяжёлый журнал и хлопнули прямо перед его носом, за дверью продолжая выкрикивать скорбления. На шум пришла с нижнего этажа маленькая бабушка в цветастом платье, розовых пушистых тапках и заколками на седых волосах. Она сначала поворчала, и Чуя уже было подумал, что она продолжит незаконченное соседом дело и выгонит его прочь, но женщина лишь сочувственно посмотрела на него и, вздохнув, сказала: «В этой квартире тебе никто не откроет, сынок. Ты, может, друг Осаму-куна? Жаль его, конечно, хороший ведь был парень, — глаза Накахары распахнулись, а в горле застрял ком. — А ты не в курсе? Его месяц назад увезли в реанимацию. Передоз…». Бабушка не знала, в какую больницу увезли Дазая и что с ним сейчас, но сказала, что с того момента он не появлялся дома. Кажется, ничего хуже Чуя в жизни не слышал. Реанимация? Передоз? Почему никто не знает? Почему его родители ему не сказали? Скрывали? Он…? Страх окутал его полностью, распуская свои ледяные руки по всему телу, щипая и твердя на ухо самые ужасные мысли. Он еле добежал до дома, снова зачем-то позвонил Дазаю, но в ответ, ожидаемо, не получил ничего. Неделю был поникшим, мало ел, плохо спал. Родители были обеспокоены, но Чуя говорил, что всё с ним в порядке и это он просто волнуется перед очередными экзаменами. Он старался не показывать излишне свою взволнованность, но, видимо, у него плохо получалось. Всё никак не отпускали мысли, вгрызались прямо в мозг. Незнание напрягало, и Чуя не знал, что с этим делать, как узнать, куда сходить, кого спросить? Он уткнулся в экран телевизора в гостиной, держа в руках джойстик, но совсем не стараясь выиграть игру, снова и снова проигрывая, даже не замечая, когда перестаёт нажимать на кнопки. — Может уже расскажешь, что с тобой? — Мичизу был у него дома в пятницу, как и всегда. — Это из-за Дазая ты так переживаешь? — Что? — Никто и не удивлён, что он передознулся. Чего ты то? — продолжил Тачихара, усмехнувшись. — Он изначально был торчком. — Ты знаешь, что с ним? — Чуя медленно сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как холодеют его руки. Он был немного зол на Мичизу за то, что обозвал Дазая, но, кажется, тот был прав. — Где он сейчас? — Я не уверен, но кто-то говорил, что он до сих пор в больнице. Я думал, ты знаешь. — Я… Я, кажется, сделал глупость. Чуя рассказал Мичизу обо всём: о поцелуе, о том, как Осаму себя вёл и о том разговоре с его матерью, пару раз прерываясь, чтобы восстановить дыхание на грани истерики. Тачихара слушал, не перебивая, хотя так и хотелось спросить, с каких таких пор Чуя так относится к Дазаю. Накахара всегда был тем, кого не интересовали никакие отношения, парень был зациклен только на учёбе, дзюдо и видеоиграх. А Дазай вдруг появился из ниоткуда, влюбил Чую в свою самодовольную задницу и исчез. Мичизу был безумно зол на него, хоть Чуя и утверждал, что тот, Дазай, ни в чём не виноват; что это Чуя такой идиот и плохой, это Чуя так плохо с ним, бедненьким, поступил. Как бы не был недоволен Тачихара, он пообещал Чуе узнать, в какой больнице лежит Дазай. И он узнал. Чуя переводит взгляд с сообщения на телефоне в окно. Дождь так и не утих, стуча тяжёлыми каплями в стёкла. На улице темно, яркими огнями горят фонари и фары машин. Люди толпами переходят дороги, скрываясь в магазинах и пытаясь найти место под крышей над остановкой. Где-то вдалеке звучит сирена. В квартире жутко холодно, надо бы включить обогреватель, но Чуя лишь сжимает в руке телефон, снова читая сообщение. «Две недели назад перевели в психиатрическую лечебницу в Канагаве…»