Битое стекло

Красный на белом выглядит вызывающе, слишком ярко, слишком заметно, отвратительно. Цвета смешиваются, образуя приторный розовый; таким обычно рисуют любовь, чувственную, ласковую, ненавистную. Алое пятно расплывается всё дальше по смятой ткани, намереваясь заполнить всё пространство, прямо как плесень, от которой вовремя не избавились. Мокрая рубашка неприятно липнет к телу, раны на коже саднят, порезы горят, а руки неконтролируемо трясутся. Он стоит у зеркала, пытаясь остановить поток слёз. Почему-то слёзы льются только из правого глаза, почему-то слёзы больше похожи на кровь — наверное, это она и есть. Судорожно выдыхая, он опирается на раковину, больше не в силах устоять на ногах. Нужно снять с себя грязную одежду, нужно обработать раны, нужно поменять растрепавшиеся бинты. Но для начала нужно успокоиться, сделать глубокий вдох, выдох и… Ничего не выходит. Ему не привыкать вот так стоять в ванной и смывать с себя собственную кровь, не в первый раз он пришёл домой и оказался жестоко избит, но сегодня всё по другому. Сегодня всё случилось не так, не без причины. Липкое чувство обиды растекается по всему телу, заставляя зубы больно сжиматься. Он опускается на пол, плотно прижимая ноги к груди, а голову к коленям. На нём множество ран, где-то даже застряли осколки, глаз сильно жжётся, но он этого не замечает, потому что сильнее всего он ощущает только собственную ненужность. Рваный выдох заставляет вздрогнуть, от чего тело пронзает резкая боль. Дазай ненавидит боль. Но только она одна способна помочь ему; такая неприятная, тягучая, сладкая, блаженная. Он трясущимися руками стаскивает с себя рубашку и брюки, разматывает запачканные бинты и наконец включает душ, смывая с себя неприятно засохшую кровь. Он не знает точно, сколько времени у него ушло на то, чтобы привести себя в порядок, но ему кажется, что прошла целая вечность. За это время айсберги успели растаять, люди — вымереть, а солнце — взорваться. Вселенная давно схлопнулась, чёрная дыра засосала всё вокруг, и всё это пока он пытался вымыть раковину от едкого красного цвета. Дазай ненавидит красный. Но только он один сопровождает его повсюду; такой грязный, жуткий, глубокий, живой. Он долго смотрит в экран телефона, там висит куча уведомлений: напоминания зайти в игру за ежедневными наградами, неинтересные почтовые рассылки, пропущенные звонки и непрочитанные сообщения. У него их много накопилось: несколько от Тачихары и Анго, но больше всего почему-то от Чуи. Он заходит в переписку с ним, в голове крутится множество вопросов, но ему не хочется ничего писать. Никак не укладывается мысль, что Накахара, такой добрый и отзывчивый, всегда ему улыбающийся и даже поцеловавший его, смог так подло обойтись с ним. К чему тогда было всё притворство? Зачем был тот поцелуй? Для чего были все слова о поддержке и помощи? Он не хочет знать. Осаму устал от эмоций, в последнее время их было слишком много. Он не привык. Трудно было смотреть на Чую, так мило пытающимся скрыть неловкость. Тяжело было смотреть на Одасаку, так слабо пытающимся сделать вдох. Ода Сакуноскэ был тяжело болен уже очень давно, но Дазай об этом узнал только недавно. Он пришёл тогда к нему домой, открыл дверь запасным ключом, разулся и прошёл в комнату. Необжитая даже спустя год квартира встретила его тишиной, телевизор на маленьком столике посреди небольшой комнаты с одним только матрасом был выключен, на кухонном столе стояли две кружки с недопитым чаем и лежала раскрытая обложкой вверх книга. В доме никого не было, несмотря на поздний час и оговорённый день. Уже готовый высказать всё своё недовольство в трубку, Осаму внезапно замолк, слушая незнакомый женский голос с той стороны. Дазай, кажется, перестал дышать, когда этот голос сообщил ему о нахождении друга в городской больнице, и вздохнул только тогда, когда звонок оборвался, а серия гудков закончилась. В больнице его долго не хотели пускать в палату, говорили, что только родственникам можно тревожить больного, а раз Дазай не приходится ему семьёй, то и делать ему там нечего. Ему пришлось бегать туда-сюда по коридорам, шурша бахилами и выискивая главного лечащего врача по всему крылу, чтобы тот наконец пустил его в несчастную комнату. Там была всего одна кровать, окружённая разными непонятными шумными аппаратами — из них Дазай отличил только кардиомонитор, и небольшой круглый столик с единственным складным стулом возле него. К лицу Одасаку была прикреплена дыхательная трубка, но он, вроде как, был в сознании. — Одасаку? — почти неслышно прошептал Осаму, удивленный собственным дрожащим голосом. — Ах, это ты, Дазай, — только и сказал он, медленно переводя взгляд в сторону гостя. На лице у Дазая такая непривычная смесь эмоций: волнение, страх, растерянность, злость. Отвратительный микс, пожалуй, но Ода отчего-то улыбнулся. — Прости, Дазай, — улыбка спала с его лица, а глаза медленно закрылись. — Я не хотел тебя расстраивать. — О чём ты говоришь? — Я… Тот твой друг, о котором ты говорил, кажется, Чуя, верно? Ты был так счастлив в последнее время. — Что? — Я рад, что он у тебя есть, — голос Оды стал каким-то слишком надломленным, а Дазай пока не понимал смысл его слов, он лишь продолжал встревоженно смотреть на друга и слушать: — С ним тебе не будет одиноко. Обязательно признайся ему, я уверен, что он ответит взаимностью. Дазай не мог вспомнить ни один раз, когда Одасаку ошибался. Видимо, это было впервые. С Накахарой Чуей ему ничего не светит, тот лишь игрался над его чувствами и упивался его смущённым видом. Иначе он никак не может объяснить, зачем парень пришёл к нему домой и сдал Дазая с потрохами, оставляя на растерзание собственным родителям, что только этого и ждали. И ведь заставил его подумать, что Осаму важен для него, что ему можно доверять. И он доверился. Чуя был единственным, кто знал адрес Дазая, не считая Оды, и, когда мать упомянула «друга», приходившего так любезно поведать ей о жизни сына, у него не могло быть никаких сомнений. И хоть Накахара не виноват в том, что его, Дазая, родители такие неуравновешенные, раз набрасываются на ребёнка с первой попавшейся вещью в руках с целью разбить ему голову, Дазай всё равно был зол. Обида съедала его изнутри, осколками бутылки сакэ оседала на его коже, врезаясь в ткани и мышцы, задевая нервы и царапая кости. Пыль от стекла попала в глаз, оставляя его залитым кровью. Вопиющая злость стекала с его волос на шею, за воротник, пропитывая всё его тело. Злость на Накахару за то, что соврал и бросил. Злость на себя за то, что поверил и облажался. Злость на Одасаку за то, что оставил одного. Хочется кричать, биться об стены, вырывать волосы с головы. Хочется сжаться и спрятаться от мира, от орущих в голове мыслей, что снова и снова напоминают ему, насколько он ничтожный и бесполезный. Нежеланный ребёнок в семье, что так тщетно пытается казаться нормальной, где отец просто много работает, а мать сидит дома и заботиться о сыне. На самом же деле отец — злосчастный алкоголик, который появляется дома только в период парада планет (не чаще, чем раз в 18-20 лет), а мать только и делает вид, что счастлива в браке и бесконечно любит своё единственное чадо, а не избивает его каждый раз до полусмерти из-за любой ошибки, будь той наркотики, плохая оценка в школе или простая складка на рубашке, что каким-то образом оскорбила её нежные женские чувства. Ненормальный одноклассник, которого все по какой-то причине избегают — наверное из-за того, что, как бы он ни старался, его усталый и недружелюбный вид отталкивает и будет отталкивать дальше. Один только Анго Сакагучи был не против его компании, хотя он и в этом не уверен; уж больно долго Анго скрывал от него болезнь Сакуноскэ. Об Оде и говорить не стоит. Он мёртв, и Осаму больше никогда его не увидит, никогда не придёт к нему домой и никогда не услышит совета. Последний его совет он, к сожалению, не послушает. Дазай тогда долго стоял на балконе, растерянный и смущённый. Губы горели, по щекам расползалось тепло. От мимолётного прикосновения Чуи у него сердце забилось, как бешенное, готовое жестоко раздробить рёбра и оставить кровавое месиво остывать на тёплом полу. Дазай и раньше знал, что с Чуей ему по-особенному комфортно, с ним спокойно и хорошо — не так, как с другими, не так, как с самим собой. Ему хотелось догнать его, развернуть за плечи и поцеловать его нежно-нежно. Вместо этого он лишь трусливо собрал свои вещи и бросил на Чую неуверенный взгляд. — Я проведу тебя, — сказал Накахара, спешно надевая на себя куртку. Они шли медленно, неловко переглядываясь. Чуя выглядел очень недовольным собой, будто он сделал что-то ужасное, чего он не хотел, но Дазай этого не заметил, будучи слишком занятым мыслями о нём же. Ему нравились мягкие, рыжие, скорее карамельного цвета волосы Накахары, так красиво обрамляющие лицо, нравились его лазурные глаза, редкие, еле заметные веснушки на его щеках и носу, придающие ему мягкости, несмотря на достаточно острые черты лица и жутко вспыльчивый характер. Мимика Чуи такая живая, выразительная, отчего его тонкие брови почти всегда находились в нахмуренном положении, неважно, улыбается парень или скалится, грустит или весело смеётся. — Кстати, ты не говорил мне, что любишь «Псов», — попытался сгладить тишину Осаму. — Что? — Я видел в твоей комнате фигурку Неполноценного человека. — А, ты об этом, — Чуя усмехнулся, пряча руки в карманы. — Я даже всю мангу прочитал. — Правда? А мне вот больше Арахабаки нравится. Смутная печаль моя, мутная печаль! — спародировал Дазай почти карикатурно. Накахара посмеялся, и Осаму готов поклясться, что ничего лучше он в жизни не слышал. — Да этот Арахабаки со своей смутной печалью никто без Неполноценного! — А вот и нет, Чуя. Это Неполноценный никто без Арахабаки. — Бред! Осаму не стал спорить на эту тему, он только посмеялся с разозлившегося из-за пустяка Чуи, за что получил несильный подзатыльник. Чуя вообще какой-то агрессивный порой, очень эмоциональный человек — прямая противоположность Дазая. Наверное, поэтому их так тянуло друг к другу. Наверное, поэтому им так сильно хотелось взяться за руки. Эти чувства так и останутся никогда не высказанные или хотя бы понятые самим владельцем — как и, в принципе, все остальные. В них больше нет необходимости. Дазай слабак, он знает это, он ненавидит себя за это, но он такой, какой есть, и ничего с этим не поделать. На его теле множество шрамов, скрытых шершавыми белоснежными бинтами, а под языком медленно растворяется такая же белоснежная таблетка. Он заметно расслабляется, наконец приходят долгожданные умиротворение и спокойствие. Мысли больше не стучат по черепной коробке, не кричат о его бесполезности. Блаженное чувство эйфории накрывает его замёрзшее тело тяжёлым пуховым одеялом, опустошая голову, не оставляя в ней переживаний. Обычно раздражающая пустота уже не кажется таковой, она стала приятной, успокаивающей, бережно ласкающей его закрытые дрожащие веки. Он медленно дышит, облокотившись на спинку своей железной кровати. Холодная твёрдая сталь неприятно ощущается на коже, впивается в позвоночник, наверняка оставляя следы. Тонкий бежевый плед в клеточку ощущается на ладонях, как песок — тёплый, рассыпчатый. Его так нежно окутывает тишина, иногда нарушаемая его собственными вздохами. Они совсем немного действуют на нервы, но ничего, они скоро закончатся. Они оставят его в покое, таком комфортном и любящем. Нужно всего лишь подождать. Подождать, пока сознание медленно улетучится куда-то далеко-далеко, откуда не сможет вернуться. Уплывёт на маленькой деревянной лодочке куда-нибудь в открытый океан, где ничто его не потревожит, только покачивающие волны будут пытаться опрокинуть и утопить. Но он не против. Он, вообще-то, всеми руками «за». В этот раз у него получится. В этот раз ему никто не помешает. Одасаку не выбьет дверь своей же ванны и не вытащит из неё холодное тело пятнадцатилетнего подростка, истекающего кровью из глубоких порезов на тонких запястьях. Хахах… Ему тогда долго пришлось выслушивать лекции о ценности жизни. — Дазай, — вздохнул Ода, придвинув к нему чашку горячего чая, сладкого, чтобы ему стало легче, вот только Дазай ненавидел сладкий чай. — Тебе нужно восполнить силы. Либо ты ешь эту кашу, либо я везу тебя в больницу, где питаться ты будешь через зонд, — как-то слишком угрожающие прозвучал мужчина, почему следом продолжил ласковее: — Пожалуйста. Дазай поморщился, помучался, но съел эту несчастную кашу и выпил этот тошнотворный засахаренный чай. Тело жутко ломило, голова гудела, взгляд размывался, но после чая и правда стало лучше. Сакуноскэ уложил Дазая в свою кровать, поправив подушку и укрывая его худое долговязое тело мягким одеялом, выключая свет. — Чёрт, — сквозь сон слышал Осаму шелестящие звуки пальто и стучащие звуки обуви. Захлопнулась дверь. Скрежет ключей в замочной скважине. Уходящие неспешные шаги. Дазай, по правде говоря, был признателен Одасаку за помощь. Он понимал, что тот не обязан — и никогда не был — следить за ним, но всё равно зачем-то присматривал и заботился. Ода заменил ему семью, старшего брата, которого у Дазая никогда не было. И, если Дазай был безответственным и заносчивым, то Ода — надёжным и верным. Он вообще был самим идеалом: высокий, статный, красивый, хорошо готовил, жил и обеспечивал себя сам; странно, что у него никого не было. Может виной тому был Осаму, что безвылазно сидел у него дома, не желая уходить, а может сам Ода не хотел заводить ни с кем отношений. Возможно, он думал, что не стоит давать людям надежду, заранее зная, что у них нет ни единого шанса — болезнь неизлечима. Но Осаму он доверился, позволил быть с собой, поддерживал и помогал. Выслушивал все его бредовые идеи и мысли, направлял на правильный путь. Он ушёл уверенный, что Дазай не будет одинок, что у него будет Чуя. Знал бы он, как ошибался — наверное, рассмеялся бы, как он всегда это делал, своим низким голосом, что так бархатно лился в тишине пыльной квартиры. Прошла всего неделя, но Осаму уже скучал. Скучал по мягкому взгляду, по ободряющим похлопываниям по спине и по «Ты справишься, Дазай», что он произносил каждый раз, когда видел его, сидящим за кухонным столом и опустившим лицо в ладони. Дазай не справился.

* * *

— Дазай, — строго прозвучал голос медбрата, — К тебе посетитель, — махнул рукой, говоря следовать за ним. Крыло с палатами находилось в левой части больницы. Это был длинный коридор с серыми стенами и бесчисленным количеством белых дверей. Здесь всегда тихо, только магнитные замки на дверях периодически трещали, когда открывались. Открывались редко: утром в девять часов — завтрак, в два — обед, и в восемь — ужин. Между завтраком и обедом приём таблеток и недолгая прогулка во дворе. Прогулкой это, конечно, назвать сложно, в основном все только и сидели на скамейках, но оно и понятно — после дозы седативных гулять хочется в последнюю очередь. Между обедом и ужином время для посещений. Пациентов отводят в большой зал в центральной части лечебницы, где их встречают родные, друзья или кто-нибудь ещё. Осаму никогда там не был. За последний месяц он говорил лишь только со своим врачом и пару раз обменялся фразами со стариком из соседней палаты. Большинство пациентов здесь старше тридцати и только трое, включая самого Дазая, являлись несовершеннолетними. Девочка лет шестнадцати легла сюда с биполярным расстройством; парень в четырнадцать пытался зарезать свою семью; и Осаму, что попал сюда из-за попытки суицида. В его карте крупным почерком красовалась надпись «Клиническая депрессия», а ниже, уже менее заметно, «Зависимость психоактивными веществами» со штампом. Ему прописали сильнодействующие препараты, с которыми ломка ощущалась немного легче, но и слабость накатывала в два раза сильнее. Дазай плёлся за санитаром, шаркая своими белыми тапками по кафельному полу. Больничная одежда немного велика на его костлявое тело, а привычных бинтов на предплечьях не было. Под глазами залегли тёмные, почти чёрные тени, лицо осунулось, волосы за месяц уже порядком отросли, отчего длинная чёлка мешалась, закрывая глаза. Он споткнулся об собственную ногу и чуть не упал, но санитар успел схватить его под руку, удерживая на ногах. «Всё хорошо?» — спросил работник, на что Дазай усмехнулся и кивнул. Хорошо не было. Его силком вытащили с того света, отобрали все таблетки, кинули в этот мусорный бак, гордо называющимся реабилитационным центром для душевнобольных, и заставляли жить так, как прикажут. Ему было откровенно хреново, он не мог даже в туалет самостоятельно сходить, всё тело болело, его вечно тошнило, голова раскалывалась, а организм требовал дозы. Дазай с нескрываемым отвращением смотрел на своё израненное тело, с нескрываемой ненавистью смотрел на медперсонал и на других больных. Ему было мерзко находиться здесь, когда всё, чего он желал — не находиться вообще. Зал оказался просторным и светлым, в центре располагалось несколько столов, а у окон стояли кожаные диваны и большие растения, придающие помещению уюта. Однако уютным это место быть не могло; здесь всё ещё пахло спиртом, медикаментами и отчаянием. Дазай устало осмотрелся, цепляясь взглядом за знакомую рыжую макушку, и замер. По правде, он ожидал увидеть мать, наконец вспомнившую про его существование и нахождение здесь, но никак не его. Ноги снова подкосились, заставляя упасть на колени и стукнуться ладонями об пол. Все в зале обернулись на шум. Чуя подскочил с места, увидев Дазая, но так и остался стоять у стола, наблюдая, как санитар помогает ему встать. Сердце закололо, стоило ему увидеть лицо Осаму. Он выглядел очень болезненно, слишком бледный и худой, глаза покрасневшие и такие… несчастные. Они несколько минут сидели в тишине, не говоря ни слова, а только разглядывая друг друга. На лице у Накахары читались беспокойство и нежность, а на лице у Дазая — ненависть. Чуя тяжело сглотнул, неуверенно посмотрел в глаза Осаму и сразу же отвёл взгляд. Ему было стыдно, страшно от осознания, что он и поспособствовал такому исходу. Страшно от осознания, что он сам и разрушил их отношения. — Как ты? — наконец выдавил из себя Чуя, слабо улыбаясь. — Мой врач говорит, что мне становится лучше, — как-то совсем безжизненно произнёс Дазай, голос его был ещё более тихим и хриплым, чем обычно. — Прости… Он готов вот-вот разрыдаться от нахлынувшего чувства вины. Его будто накрыло цунами из стыда, смущения и страха, разрушая всё спокойствие, не давая сделать хотя бы один вдох. Чуя медленно, без присущей ему уверенности, накрыл ладонь Дазая своей, неотрывно смотря на его трясущуюся руку, и немного сжал. Осаму не стал вырываться — у него не было на это сил. Он устало провёл взглядом от их рук до лица Чуи, что едва не плакал, закусывая губу. Вид его был жалеющий и извиняющийся, совсем немного милый. — Мне не нужны твои извинения, Чуя, — усмехнулся. — Что мне сделать? — Уйти. Чуя резко вскинул голову и посмотрел в бездушные глаза Дазая. К тоске и депрессии прибавились обида и злость. Взгляд его не выражал ничего, кроме вселенской усталости и нежелании быть здесь. Чуя зажмурился, сдерживая хрип, и сжал руку друга сильнее. — Ты ведь… не всерьёз? — сердце сжалось, его собственные руки затряслись, стоило Дазаю промолчать. — Осаму… Прошу, не надо так. Это было ошибкой. Я испугался, мне было страшно, я не знал, как помочь тебе, я думал, что так будет лучше, что так тебе будет легче! — он тараторил, сминая пальцы на свободной руке и бегая взглядом по всей комнате, боясь смотреть тому в лицо, — Я очень жалею, что не подумал тогда о твоих чувствах. Я больше всего на свете жалею, что сделал тебе больно. Я сделаю всё, что захочешь, неважно что, только прошу, не прогоняй меня… Пожалуйста… Дазай закусил губу и уже было встал со стула, но Чуя тут же схватил его запястье и потянул обратно. На глазах у него образовались слёзы, но ещё не скатились по щекам вниз. Он резко встал, обошёл круглый столик и обнял Осаму, зарываясь лицом тому в плечо. Чуе не обидно, у него нет на это права, он только сжал Дазая крепче, не замечая, как намокает его больничная рубашка, и еле-слышно прошептал «Прости меня, пожалуйста». Ему было плевать на людей и шум вокруг, он не хотел отпускать; казалось, если сейчас расцепить объятия, Осаму исчезнет, растворится в бесконечном запахе спирта, окутывающего всё это здание, оставляя его одного, захлёбывающимся собственным дыханием. Он готов отдать Дазаю всё своё тепло, все свои силы, абсолютно всё, лишь бы тот простил его и не отвернулся. Всё повторяя, как заевшая пластинка, «пожалуйста», он всё сильнее сжимал его в объятьях, боясь отпустить. — Ты меня сейчас сломаешь, — внезапно прохрипел Дазай, всё также неподвижно сидя на стуле. Чуя издал тихий смешок и нехотя отстранился, снова посмотрел парню в глаза и слабо улыбнулся. Его лицо было красное от слёз, руки дрожали, и если раньше он бы попытался скрыть это любым способом, оправдаться, сказать что-нибудь, то сейчас Чуе было всё равно. Пусть Дазай увидит его таким, пусть он знает, что Чуе не плевать на него, что Чуя дорожит им. Он коснулся тыльной стороной ладони лба Осаму, поправляя упавшую на глаза чёлку. — Я… — снова заговорил Накахара. — Я приду завтра, хорошо? Тебе принести чего-нибудь? — Ничего не надо. Чуя улыбнулся — не прогоняет. Он снова поправил парню чёлку, сжал его пальцы в своей руке и отошёл на шаг, давая пройти. Он только сейчас заметил, что на Дазае нет привычных бинтов, которые, как оказалось, скрывали порезы и царапины, что неудивительно. Было видно, что некоторые из них были нанесены специально, а некоторые были больше похожи на случайные. Чуя не стал долго думать об этом, чувствуя, как в горле образуется ком, а глаза снова намокают. Как тряпка, честное слово. Ещё бы вцепился ему в ногу, как трёхлетка к матери, когда та отвела его в садик в первый раз. Он понимал, что на самом деле недалеко ушёл от той самой трёхлетки, потому что вцепиться в Дазая и просить не уходить было очень заманчивой идеей. Но он не успел, к Дазаю подошёл санитар и, взяв его под руку, ибо идти сам Осаму был больше неспособен, увёл его обратно в палату. Время было уже к ужину. Чуя остался стоять в зале, уткнувшись взглядом в одну точку на стене возле двери. Нахождение в больнице, ожидание встречи, а далее и сама встреча очень сильно утомили. Он был неимоверно рад увидеть Дазая, но смотреть на него, такого слабого и беззащитного, было очень трудно. Сердце не переставало громко стучать. Глаза всё слезились, и Чуя оставил всякие попытки прекратить рыдать, сжимая в руках одеяло и заглушая тихие всхлипы подушкой. Сон всё не шёл, заставляя его всю ночь ворочаться в постели. Парень смотрел в белый потолок, думая о всей сложившейся ситуации. Он сильно привязался к Дазаю, разлука длинною в месяц, по его же вине, оставила ощутимый след. Он больше не сомневался в своих чувствах к нему, но, кажется, слишком поздно понял это. Сейчас всё было сложнее: Дазай наверняка ненавидит его за содеянное, наверняка не доверится ему снова. Но Чуя попытается. И если раньше Накахара боялся заводить с ним отношения, сейчас ему абсолютно плевать, какие трудности будут его ждать. Дазай был слишком важен, чтобы не попробовать. Он засел у него в сердце, вцепившись когтями так, что не оторвать. Чуя впервые ощущал подобное. Это казалось даже дикостью. Видеть парня таким беспомощным и болезненным приносило ему почти физическую боль. Его хотелось защитить, накрыть тёплым одеялом и обнять, как потерявшегося котёнка. Забрать к себе и не подпускать никого, кто мог бы навредить. Ему хотелось быть с ним всегда, в самые счастливые и самые трудные минуты, чтобы ни на один миг Дазаю не взбрело в голову снова… убить себя. Чуя знал, что ему было плохо, но чтобы настолько? От этой мысли сердце жутко скрипнуло, ведь тогда он сам подтолкнул его, Дазая, к обрыву, где тот не смог найти иного выхода, кроме как прыгнуть вниз. Накахара ни в коем случае не допустит подобного снова, он привяжет к нему трос, сошьёт ему парашют, поставит вниз грёбанный батут, да хоть сам ляжет, смягчая падение. Осаму не упадёт — не тогда, когда с ним будет Чуя. На часах уже шесть утра, за окном уже давно светло, на улице шумят машины, его родители уже начали собираться на работу, а смысла засыпать уже никакого нет. Чуя вздохнул, откидывая одеяло и чувствуя лёгкую слабость в теле. — Чуя? Ты чего так рано? — удивился отец Накахары, когда тот сонный и растрёпанный зашёл на кухню, налил себе чай и начал запихивать в рот печенье. — Не спалось. — Сколько раз тебе говорила, нельзя есть одно печенье на завтрак, Чуя, — мама, что оказалась напротив круглого стола, встала в позу «чайника», положив кулаки на бёдра с двух сторон. — Сделай себе хотя бы бутерброд. Кстати, как там Дазай? — внезапно спросила она, отчего Чуя едва не подавился печеньем. — Давно его не видела. — С ним… Он сейчас в больнице, заболел. Я вчера у него был, и сегодня тоже пойду, так что обед мне не готовь, я где-нибудь сам поем. — Заболел? Надеюсь, с ним всё хорошо? — Я тоже на это надеюсь, мам, — как-то слишком грустно ответил Чуя. Родители уже ушли, напоследок пожелав ему удачи в школе, как они всегда делали. Юноша сидел за кухонным столом в полной прострации, уже доедая сделанный бутерброд с сыром, и пришёл в себя только когда по комнате раздался ужасно громкий и царапающий нервную систему треск будильника, который он забыл отключить. Да уж, пора собираться, иначе есть шанс опоздать в школу и получить нагоняй от крайне раздражающего учителя математики, Куникиды-сана. Этот мужчина даже, наверное, странный, живёт по строго рассчитанному графику: в эту минуту сделать это, в следующий час сделать то, и не дай бог опоздать, а то придётся всё переписывать! Чуя издал тихий смешок, вспомнив выражение лица учителя, когда он не успел объяснить тему до конца урока. Да, Куникида-сан был тем ещё чудило, но по сравнению с учителем в школе Дазая и Тачихары он был лапочкой — у них математику преподавал некто по имени Мори Огай, который, по историям друзей, был самым строгим и требовательным человеком на Земле. Дазай как-то говорил ему, что тот заставил его рассказывать всю теорию профиля, когда он, Осаму, не сделал домашнее задание. Он тогда весело смеялся, хоть и немного неискренне. И снова все мысли о Дазае… Мысли о Дазае вечером, мысли о Дазае утром, мысли о Дазае по пути в школу, мысли о Дазае в школе, мысли о Дазае на подходе к больнице. Возможно, это даже ненормально, но что поделать? Сейчас только половина третьего, у Осаму в это время обед, а после приём таблеток, но Чуя уже пришёл. В этот раз он уже не так нервничает — Дазай не был против его сегодняшнего визита. А сам он уверен в своих намерениях наладить с ним отношения, он даже готов сказать ему о своих чувствах, но это потом, сейчас слишком рано. Сначала нужно завоевать доверие Дазая заново, показать ему, что с Чуей будет безопасно. Он сидит, скрестив руки на столе и глупо улыбаясь, выжидающе смотрит на железную дверь в конце зала, откуда выводят пациентов. Угрюмые лица санитаров и взволнованные лица встречающих его совершенно не заботят. Наверное, сейчас Накахара выглядит больше, как пациент с какой-нибудь тяжёлой стадией шизофрении, где вокруг галлюцинации и улыбающиеся лица, но какая разница? Он счастлив увидеть, наконец, Дазая, и он собирается заставить того улыбнуться тоже. Расспросить Осаму о случившимся и о его нахождении здесь, несомненно, очень хочется, но Чуе кажется, что это слишком тяжёлая тема для разговора, особенно для Дазая. Чуя бросает взгляд на вход, как только слышит скрип открывающейся двери, и улыбается ещё шире, видя там Дазая. — Привет, — говорит Чуя, забирая его у медсестры в белом халате. Осаму ничего не сказал в ответ, но ничего страшного. — А ты выглядишь лучше сегодня. — Не ври, — устало отвечает Дазай. — Когда это я врал тебе? — Даже не знаю… — он тронул двумя пальцами, большим и указательным, свой подбородок, делая вид, что думает.— Например, всегда? От такого заявления Накахара едва со стула не свалился. Удар прямо в сердце, ага. — Понимаю, ты можешь думать иначе, но, Дазай, я правда никогда не лгал тебе, — для достоверности снова коснулся его руки своей, чуть сжав. Тот снова промолчал, почему Чуя продолжил: — Я уже говорил это сто раз, но скажу ещё раз — я очень сожалею, я совершил глупость, но, пожалуйста, дай мне ещё один шанс. Всего один шанс. — Чуя… — Ты очень важен мне, Осаму, — перебил его Чуя. Дазай на это слегка дёрнулся и покраснел. Слова Накахары смущали, и от этого хотелось спрятаться, убежать на другой край света, запрыгнуть в подводную лодку и уплыть куда-нибудь в Марианскую впадину, где его точно никто не найдёт. Чуя выжидающе смотрел на него, и, когда увидел заминку, немного улыбнулся и заглянул в опущенные глаза парня. — Я, кстати, завалил контрольную, — усмехнулся. — По физике. Дазай растерялся, у него немного болела голова, а на разморённое таблетками сознание было трудно думать. Он сжал губы, вспомнив тот день, когда они готовились к контрольной Накахары, и тот поцелуй. Снова опустил взгляд, боясь посмотреть на друга и увидеть в его глазах насмешку. — Но ничего, мне сказали, можно будет пересдать, — голос рыжего был весел, несмотря на быстро бьющееся сердце. — Кстати, Тачихара сказала что у вас будут какие-то экзамены в конце следующего месяца. Но ты ведь по-любому справишься лучше, чем я. — В конце следующего месяца, — как-то печально усмехнулся он. — Да, когда ты там выходишь с этого жуткого места? — А что, скучаешь? — Дазай хмыкнул, а Чую это совсем не задело, как раньше; он, на самом деле, обрадовался — если язвит, значит всё идёт хорошо. — Скучаю, — твёрдо сказал, на что Осаму снова попытался спрятать взгляд, но Накахара дотронулся до его щеки рукой, вынуждая смотреть в глаза. — Я очень скучаю, Дазай. — Перестань. — Если только дашь мне шанс исправиться, но не обещаю перестать скучать. Осаму посмотрел в голубые глаза напротив, млея от прикосновения к лицу. Тепло разлилось в том месте, где была рука Чуи, хотелось прислониться к ней сильнее, прикоснуться к нему самому. Дазай медленно сглотнул и закусил губу, снова опустив взгляд. Он не знал, что делать, обида всё ещё не давала довериться Накахаре, но всё его нутро будто тянулось к нему. Ломка притуплялась, голова переставала раскалываться, тошнота не приходила, становилось невообразимо тепло — и всё это только тогда, когда Чуя был рядом. Одним своим присутствием тот будто исцелял изувеченное тело Осаму, обращаясь с ним так аккуратно, как только возможно. Он был, как стеклянная статуэтка, тронешь — сломается, и больше никогда не соберёшь разлетевшиеся осколки. Кажется, кто-то разбил эту статуэтку уже очень давно, грубо и небрежно расколол стекло, а затем заклеил всё скотчем, очень аккуратно, незаметно, словно извиняясь. Обычному человеку не позволено видеть трещины, скрытые за белыми лентами. Обычному человеку фигурка становилась неинтересной, браком с еле-заметными сколами по бокам. Но Чуя не обычный человек. Чуя готов искать все пропавшие осколки и склеивать их снова и снова до тех пор, пока фигурка не починится. И, кажется, Дазай всё же готов позволить ему это. Он, вообще-то, тоже скучает, в конце концов.