Битое стекло

Хуже ощущения ломки было только её осознание — когда ты просыпаешься весь в крови, мерзко застывшей на лице и грязными разводами оставшейся на покрытой испариной коже, и, открывая налитые свинцом глаза, всё, что ты видишь, ограничивается на бесконечной спирали из всевозможных предметов и ослепляющих огнях ламп, так безжалостно травмирующих привыкшие к тьме зрачки, тело словно подставили под огромный дробильник, от костей остались одни обломки, а вместо мышц внутри застыло отвратительное месиво, не способное удержать собственный вес под давлением пугающе сильной головной боли. И Дазай ненавидит себя за то, что просыпается изо дня в день, опустошённый и до предела уставший, накануне совершенно уверенный закончить эту пытку посредством очередного передоза. Это всё не работает, сколько бы он не принял — организм будто решил над ним поиздеваться, лишь подкидывая более сильные отходняки и не позволяя при этом насладиться всем до конца. И всё повторяется и повторяется, превращаясь в замкнутый круг, а Дазай будто заперт в давящей на его психику коробку, совершенно не зная, где ключ. Он бежит от реальности, бежит от навязчивых мыслей и эмоций, закидываясь снова и снова новой дозой, не отдавая больше никакого отчёта своим действиям, совершенно забыв про чувства других людей, потому что одна лишь мысль о них заставляет его сгибаться в новом приступе тупой боли. И он хочет спасения. Он кричит о помощи, захлёбываясь в собственных слезах и слюнях, оглушённый своим же криком, что эхом раздаётся у него в голове. И он тонет, словно в океане, кои воды агрессивным потоком заполняют всю несчастную коробку, в которой он невольно оказался, руша на пути все построенные им преграды, без сожалений разбивая стеклянные рёбра и заполняя своей тяжестью лёгкие. И он уверен, что захлебнётся. — О чём ты, чёрт возьми, думаешь? — Осаму тяжело сглотнул, чувствуя на губе солёный металический вкус. У него немного кружится голова, а на щеке заливается краской полученный только что синяк, и непонятно, кто должен сейчас испытывать вину. Чуя зол, он стоит сейчас перед ним во дворе какой-то старой кирпичной многоэтажки — дома, где раньше жил Ода Сакуноскэ, — всё так же забавно хмуря брови и сжимая в тонкую белую полоску губы. Он зол, и Дазай может его понять, как бы паршиво это ни было. Он позвонил ему, абсолютно потерянный и испуганный, потому что не мог найти свой чёртов дом, потому что всё, о чём он мог вспомнить, был Чуя. Отравленный и опьянённый опием мозг словно инстинктивно принёс его сюда, пытаясь найти хоть какую-нибудь зацепку, хоть какую-то оставшуюся нить, за которую он мог бы ухватиться в случае неизбежного падения. И было до ужаса стыдно, в первую очередь перед собой, что ему пришлось потревожить мирную и спокойную жизнь Накахары, чтобы просто напросто выжить самому. А жизнь его того не стоила. Но он понял это слишком поздно, лишь когда перед глазами оказалось обеспокоенное лицо человека, которого он совершенно точно не хотел обременять своим существованием. Разочарованный взгляд устремился к нему, собираясь пронзить острыми как лезвие бритвы клыками бледную и тонкую кожу, разрывая ткани и мышцы и оставляя лишь еле бьющееся сердце валяться где-то на холодном асфальте. И лучше бы он утонул в той луже, в которую упал, лучше бы разбил себе голову об железный штырь, торчащий из земли в той самой подворотне, потому что то, с каким явным отвращением на него смотрели эти глаза, было, несомненно, самым худшим чувством на свете. И, возможно, это было лишь волнение или страх, но Дазай, всё ещё под кайфом, не смог различить эти эмоции на его лице, слишком отвлечённый резкой сменой позиции, вдруг оказавшись лежащим на боку. Тупая боль отозвалась на ладони, и он тут же зашипел, немного ухмыляясь, когда к нему пришло понимание происходящего. — Ты же говорил, что больше не принимаешь. — и это правда, он обещал, вот только обещание это он безжалостно променял, словно слов этих никогда и не было. Но они были, и Чуя тому прямое доказательство. — Не молчи, скажи что-нибудь! Слова застряли в горле, иероглифы не складывались вместе, беспорядочно скача перед ним, но так и не приближаясь. И он рискует задохнуться, потому что дышать в такой момент просто невозможно. — Чу-уя, мне нечего тебе сказать, — он сгибается в приступе истеричного смеха, почти утыкаясь лбом в асфальт. Его смех, хриплый и непривычно громкий, эхом раздаётся на детской площадке, заставляя рыжего покрыться мурашками. — Эй! Здесь пить нельзя! — вдруг раздаётся чужой голос, грубый и громкий, и Чуя замечает справа от себя приближающегося к ним патрулирующего полицейского, тут же сводя зубы и хватая вялого Дазая за руку. Этого ещё не хватало! Он срывается с места, почти волоча парня за собой, грубо выругиваясь каждый раз, когда Осаму спотыкается и тянет его назад. — А ну стоять! Полицейский, кажется, не собирается отставать, всё бежит, стуча по асфальту своими грубыми ботинками, и Чуе чудом удаётся войти в поворот, чтобы не врезаться носом в стену самому и не дать сделать этого Дазаю. Ну вот чего этот патруль к ним пристал? Ему что, совсем делать больше нечего? Они даже не пили, и если бы не явно обдолбанный Дазай, зрачки которого можно увидеть за километр, Чуя и с места не сдвинулся бы, просто переговорив с полицейским и извинившись за поздний шум. Но нет! Ему снова приходится бежать, огибая детские площадки со скрипучими и обшарпанными качелями, которые держаться, кажется, на соплях, пытаясь затеряться где-нибудь между домами или редко посаженными деревьями. Дазай уже перестал смеяться, держится за него, в этот раз ведущего, мёртвой хваткой, и Чуя может слышать, как тяжело ему сейчас следовать за ним в таком быстром темпе. Он совершенно дезориентирован, поэтому решил положиться на Накахару, вот только у Накахары, в отличии от Дазая, нет опыта в бесконечных догонялках, да и в этом районе он находится впервые. Чёртов полицейский! Ну вот понадобилось ему гоняться за двумя невинными — ладно, почти — подростками. И это почти до безумия смешно напоминает их самую первую встречу: те же ночные огни, те же тяжёлые вздохи, те же патрульные, только дождя не хватает, и слегка адреналина. Это даже пробивает Чую на смех, губы кривятся в безудержной улыбке, пока он буквально тащит за собой Дазая, держа его крепко за руку и судорожно ища глазами пути отхода. Полицейский уже догоняет, а впереди только большая широкая дорога с бесконечным потоком проезжающих на скорости машин, несмотря на поздний час, а по сторонам нет ничего, где можно было бы спрятаться, и Накахара на секунду теряется, когда как Дазай, заметив заминку парня, резко тянет его вперёд, прямо на дорогу. Оглушающий звук автомобильных клаксонов, скрип тормозящих шин — всё обрушивается на них двоих, пока они медленно, еле-как уворачиваясь от столкновений и отбиваясь от громких непрекращающихся ругательств потревоженных водителей, перебегают на другую сторону, оставив, наконец, надоевшего патрульного позади. — Блять! — ругательство срывается с губ Чуи вместе с весёлым, хоть и немного нервным, смехом, когда они, наконец, останавливаются, зайдя в какой-то небольшой переулок, где днём, видимо, продают разного рода сомнительные вещицы. Он смотрит на Дазая, всего вспотевшего и расторможённого, волосы у него стали ещё лохмаче, чем обычно, а в глазах застыла какая-то мутная дымка, и, нет, это не эффект наркоты, это… Что-то другое. Дазай не даёт ему задуматься ещё больше, вдруг делая шаг ближе и сталкиваясь своими губами с его. Их зубы неприятно ударились друг об друга, и Чуя поморщился, но останавливать не стал. Дазай целует неуклюже, почти не целует даже, а просто беспорядочно касается чуть влажными потресканными губами, изредка облизывая чужие. Его руки ложатся на плечи Накахары, чуть сжимая, и он едва не наваливается на него всем своим телом, отчего Чуе снова приходится его держать. Ему что-то возмущённо промычали в рот, потому что Чуя всё никак не отвечал на этот своеобразный поцелуй, а потом и вовсе отстранились, смотря на него с наигранной обидой в глазах. Чуя знает, что за обидой кроется страх. — Что-то не так? — неуверенно спрашивает Дазай, отлипая и отходя чуть ли не на метр. Адреналин всё ещё плещется в крови, и, было бы всё иначе, Чуя бы потащил его к себе домой, заперся бы в своей комнате и целовал, целовал, целовал, потому что это классно, это весело и просто потрясающе. Но есть всего одно «но». — Пошли, я отведу тебя домой, — лишь бросает он, засовывая руки в карманы и отворачиваясь. Дазай тащится позади, почему-то немного прихрамывая и выглядя при этом самым обиженным человеком на свете. Возможно, так и есть, потому что в следующую минуту он останавливается и так по-детски топает ножкой, привлекая этим внимание Чуи на себя. — Осаму? — Я не хочу домой, — капризничает, словно маленький ребёнок; а у Чуи нет на это настроения, поэтому он просто цыкает, разводит руками в стороны в слишком драматическом жесте и продолжает неспешно идти вперёд. На этот раз он не слышит тяжёлых шагов парня, почему слегка напрягается, но продолжает идти — Дазаю почти восемнадцать, и Чуя не обязан с ним нянчиться. — Ты просто оставишь меня? Что-то в голосе Дазая подсказывает, что он говорит не о конкретном моменте прямо сейчас, а про их отношения в целом. Чуя оборачивается, всматриваясь в облокотившегося на кирпичную стену Осаму; он выглядит крайне расстроенным и оскорблённым, будто кто-то съел его десерт в холодильнике, о котором он думал весь прошедший день, рефлекторно опускает взгляд, когда встречается им с синими глазами Накахары, и в этом движении есть что-то очень острое и печальное — будто остекленелые от наркотиков глаза вдруг разбиваются, и Чуя почти слышит этот звон падения осколков на твёрдый грязный асфальт, и это заставляет его вздрогнуть, неосознанно сделав шаг назад. Дазай, кажется, воспринимает этот как положительный ответ, поэтому тут же шепчет так тихо, что проскальзывающий сквозь переулок лёгкий ветер вполне мог бы заглушить его, но Чуя слышит: — Пожалуйста, не оставляй меня. На лице Дазая нарисовано отчаяние, абсолютное и безграничное, что очень красноречиво и правдиво описывает его реальное состояние. Он чувствует себя, как брошенная на пол мокрая тряпка — бесформенный и бесполезный, совершенно не несущий в себе никакого смысла. Одурманенный мозг даже сейчас кричит ему о его ненужности, кричит красным, ярким и до ужаса ослепляющим. Синева глаз Накахары просачивается сквозь этот поток непрекращающихся самоуничтожающих мыслей, но не способно полностью их остановить. Чуя всегда служил для него, подобно якорю, удерживал его на одном месте, в стабильности и ясности, в безопасной для стоянки зоне, но прямо сейчас этот якорь, кажется, собирается утянуть его на самое дно. Цепь самопроизвольно укорачивается, сокращая расстояние между Дазаем и ждущим его внизу, неизбежным крахом. Чуя медленно, словно идёт сейчас по забитому минами полю, подходит к нему, не обращая внимания на грохочущую за ним железную якорную цепь, что наматывается на его ноги с каждым его шагом. — Осаму… — голос Чуи на удивление мягкий, а руки так нежно обхватывают лицо, что на секунду кажется, что всё хорошо. Всё просто отвратительно плохо. — Я ведь с тобой, ты же знаешь, — твёрдые подушечки пальцев скользят по блестящему от пота лицу, хватая за подбородок и насильно поднимая его взгляд. Холодные синие глаза так привычно обдают невероятным теплом, почти обжигая плещущейся там жизнью. — Слышишь? — Да. Он совсем не уверен в честности своего ответа, но это всё, что он может сказать, кивнув для убедительности и снова отводя взгляд. Вечное обещание Чуи быть с ним рядом сломается так же быстро, как его собственное обещание остаться чистым. Таким словам невозможно, по всем законам этого мира, просто не суждено сбыться. Планеты вращаются вокруг Солнца, смахивая с себя эти лживые предложения и превращая их в космическую пыль. Дрожащие — то ли от злости, то ли от волнения — руки Накахары притягивают его ближе к себе, зарываясь пальцами во влажные кудрявые волосы. И всё это так успокаивает, словно погружает в лёгкую дремоту, наполненную приятными сновидениями и уютом, но вряд ли Осаму сможет заснуть. На усталых глазах образовываются слёзы, и те скатываются вниз по щекам, растворяясь в конце своего пути на одежде Чуи. Последние пару недель выдались очень тяжёлыми. Начиная с небольшой погони по таким знакомым маршрутам среди невысоких зданий на соседней от дома улице — Дазай едва не задохнулся, совсем отвыкший от таких физических нагрузок и споткнувшись несколько раз о собственные ноги, — и заканчивая новым срывом матери и полётом стеклянной бутылки от сакэ по уже до миллиметра рассчитанной траектории прямо в правый глаз ошалевшего в очередной раз Дазая. Мать до этого вела себя обманчиво заботливо: укрывала одеялом, открывала занавески, убирала со стола грязные кружки и вся это родительская чушь, которой Осаму не удостоился увидеть в детстве. Они ни разу не разговаривали за это время, виделись лишь два раза. А та, стоило их взглядам пересечься, сразу же запиралась в гостиной, включала свой излюбленный телевизор и наливала себе ещё один стакан сакэ. Дазай не испытывал её терпения, довольствуясь отсутствием новых порезов и синяков, а после целого месяца мирной и спокойной жизни Осаму, честно говоря, не ожидал, что всё нахлынет его снова, ударит с новой силой, грозясь сломать его окончательно. Порошок, таблетки, кровь, стекло, бинты. Всё окружило его в беспощадном урагане, центром которого был Чуя. — Чуя, — он хватается за влажную от его же слёз футболку, и искренне надеется, что тот не слышит его тяжёлого дыхания и частых всхлипов. Чуя смотрит настороженно, будто боится сделать лишнее движение. Один неверный шаг — и Дазай разлетится на мелкие осколки, собрать которые никто больше не сможет. — Чуя… — Что такое? — Знаешь, — его голос слабый, — мне было весело. Накахара оттолкнул парня от себя так внезапно, что Дазай едва не свалился на землю. Ему потребовалось пару секунд, чтобы восстановить расплывшийся из-за резкого движения зрение и уставиться усталыми вялыми глазами на взвинченного Чую. Рыжий выглядел очень взволнованно, глаза у него были на грани слёз, а руки тянулись обратно к нему, так извиняюще сжимая тонкие длинные пальцы. Он улыбнулся, а в улыбке так много боли, что у парня даже болят зубы. Взгляд его извиняющийся, почти отсутствующий — он уже не здесь. — Я… Я очень устал, — воздух снова забивается в лёгких, мешая сказать и слова, и он снова задыхается, не в силах удержать все накопленные годами эмоции. Сейчас, смотря в эти нежные синие глаза, он совершенно не хочет ничего говорить, не хочет ничего озвучивать, но он уже начал, а бросать всё на полуслове было бы ужасным поступком. — И я не хочу дальше… — «я не хочу дальше пытаться», — думает Дазай, но это звучит так несправедливо по отношению к Чуе. — Я просто уже ничего не хочу. Накахара, кажется, тоже не дышит. Стоит, вообще не двигаясь, лишь хлопает тёмными ресницами и изредка кусает губы. Хмурит свои рыжие брови, совсем немного сжимая пальцами чужую руку. То, что говорит Дазай, действительно разбивает ему сердце, и вряд ли что-то его соберёт. Он любит этого парня, и осознание того факта, что он ну никак не может ему помочь, ранит его до глубины души. На сердце скребут кошки, царапают грудную клетку, давят всем весом на диафрагму и причиняют невыносимую боль. Всё это время он так старался быть рядом с Дазаем, так хотел сохранить его, показать, что всё не так плохо, что он нужен кому-то и всегда для него найдётся место, прямо здесь, с ним, но он так и не смог. Так и не смог переубедить его, так и не смог склеить те сколотые части стеклянной фигурки. Вот он, сидит, такой же разбитый, как и раньше, а может даже и хуже — может быть, Чуя, собирая одну часть, не заметил, как разваливалась другая. И он отчётливо видит, как осколки разлетаются во все стороны, норовя порезать каждый сантиметр его тела, и ослепляют его отблёскивающим от сколотых краёв фонарным светом. — Пожалуйста, не говори так, — шепчет он, стараясь не заплакать. Он должен быть сильным, должен стать для него опорой. — Мы ведь справимся, я с тобой, я же с тобой, ну, — он повторяет это непрерывно в попытке заглушить всё нарастающую боль в груди, а та не уходит, оседая на рёбрах и разъедая белоснежную кость. — Осаму, ты, придурок, что же ты такое говоришь? А как же… Как же наше свидание на набережной? Я бы хотел его повторить, а ты? Знаешь, мы бы могли съездить куда-нибудь на море, в Аомори например. Или на горячие источники! Ты когда-нибудь там был? Я лично нет, но всегда хотел попробовать. Съездишь со мной? Хотя ты, наверное, не захочешь раздеваться, но, вообще-то, какая разница? Будешь в бинтах, я тебе новые куплю, чтобы заново замотался, хах. Но нам обязательно надо попробовать, а ещё подняться на гору, оттуда, наверное, всю Японию видно, представляешь? Я бы хотел посмотреть на неё. С тобой. — Чуя, — его перебивают, и Чуя ошарашено смотрит на почему-то улыбающееся лицо Дазая. Его улыбка такая тёплая, такая мягкая, и… Такая живая. — Не плачь, я же с тобой. Он даже не заметил, как горячие слёзы покатились по его лицу, и он, наконец, всхлипывает, опуская голову и пытаясь вытереть мокрые глаза. Нервный смешок вырывается из груди, когда Дазай ближе и обхватывает его талию своими длинными костлявыми руками. Обычно это он успокаивал Осаму, подставлял плечо, обнимал, целовал, а сейчас всё наоборот. И это так странно, так непривычно. Но это лучше, чем ничего. «Он со мной», — думает Накахара. — «Всё ещё со мной».

* * *

Его обычно аккуратная и убранная комната сейчас похожа на полнейший беспорядок. Он полностью олицетворяет лёгкую панику, которая нарастает у Чуи с каждым днём, приближающим его к отъезду в университет. Он всё ещё не сказал Дазаю о своём поступлении в Токийский университет, так и не найдя подходящего момента для раскрытия всей правды. Наверное, все эти подходящие моменты прошли мимо него, дошли до ближайшего аэропорта и улетели в далёкое и бесконечное путешествие, когда он начал разбрасываться такими громкими словами, как «Я не оставлю тебя, Дазай». По сути, он ведь не врал — Чуя ни за что не бросит Осаму, пока тот позволяет ему быть с ним, и никакие расстояния не способны поменять его решение. Это всего лишь Токио, не так уж и далеко; он сможет приезжать довольно часто, если найдёт подходящую подработку, способную обеспечить его достаточными деньгами, чтобы мотаться из Токио в Йокогаму и из Йокогамы в Токио каждые выходные. Да и продолжаться это будет не так уж и долго; всего лишь год, пока Осаму не окончит свой второй-последний год в школе и не поступит куда-нибудь к Чуе в Токио. Да даже если и не захочет поступать — а жалко, Дазай невероятно умный для того, кто не прикладывает к этому никаких усилий, по крайней мере, не так много, — то они могут просто съехаться. Чуя никогда не позволит ему остаться в доме своих родителей, а потому он абсолютно готов обеспечить его новым жильём, даже если ему придётся работать не покладая рук. Это кажется слишком тяжёлой ношей для девятнадцатилетнего студента-второкурсника, но Чуя сильный парень, он справится. Ещё одна коробка с жирной надписью «Книги» складывается поверх другой, и Чуя, наконец, вздыхает, довольствуясь проделанной работой. В комнате уже почти ничего не осталось, на полках одиноко стоят разные аниме-фигурки и старые манги, которые он решил не брать с собой в общежитие, чтобы не занимать много места своей новой комнаты старым барахлом. На глаза бросается немного пыльная фигурка Неполноценного человека, его любимого персонажа из любимой манги про детективов, он купил её на каком-то аниме-фесте ещё когда ему было лет четырнадцать, и, честно говоря, забыл о ней, пока Дазай не напомнил. Забавно вспоминать это сейчас: как они неловко шли к дому Осаму после их первого недопоцелуя, красные и потерянные, спорящие о том, чей персонаж круче. Он всё ещё убеждён в своей правоте — Неполноценный человек лучше Арахабаки во всём, — но он также пришёл к интересной мысли, что вместе они смотрятся даже лучше. «Двойной чёрный» существует только благодаря существованию их обоих, и как бы Чуя не пытался возвысить Неполноценного, Арахабаки, вообще-то, он готов признать, тоже неплох. Где-то на кончике сознания Накахары мелькает сходство Неполноценного с Дазаем, и он смешно ухмыляется этой догадке. Они и правда похожи, и оба любимы Чуей до глубины его не такой уж и глубокой души. На другой полке лежит его фотоаппарат, который подарили ему друзья на его совершеннолетие, и он решает, что это так романтично-ностальгично — просматривать сделанные за эти пару месяцев снимки. Их не так много, но это всё равно увлекательно. Первые пара фоток сделаны прямо в первый день: Чуя, Мичизу и Рюноске, сидящие за столом перед тортом и пытающиеся сдержать смех; и полностью измазанный в этом самом торте Чуя, угрюмо смотрящий на Тачихару, пока тот взрывается от удушающего хохота. Фотографии, сделанные в день его выпускного, не очень удачные, но Накахара, смотрящий на своё смущённое и абсолютно счастливые лица родителей, не может не улыбнуться. Есть также несколько — их большинство — фото с Дазаем. Они вместе на выпускном, на вечеринке, просто у Чуи дома и на той самой набережной, где они провели своё первое и пока единственное свидание. Его лицо кажется ему слишком странным, так как его улыбка выглядит больше его лица, а вот Осаму выглядит очень красиво; камера его определённо любит больше, чем хозяина. Волосы Дазая выглядят непомерным и нереальным хаосом на его голове, сливающиеся с общим фоном вечерней Йокогамы. Они сидят на бетонной перегородке и размахивают длинными и не очень ногами, смотря куда-то вдаль, на виднеющиеся в темноте корабли. Этот снимок представляется Чуе таким атмосферным и уютным, что у него возникает два желания сразу. Первое — распечатать эту фотографию и повесить у себя на стене в общежитии, чтобы любоваться ею каждый день, и второе — прямо сейчас пойти к Дазаю и потянуть за его бледную щёку, чтобы он так мило ойкнул и оттолкнул Чую в плечо, при этом позволяя ему поцеловать потревоженное место. И он берёт со своего стола продолговатую коробочку тёмно-бордового цвета, подарок Дазая на его завтрашний день рождения, который он собирается подарить ему ровно в полночь на их втором свидании, потому что Чуя поэтичен и романтичен, как и его тонкая литературная душа, и это совсем немного смущает, но какая к чёрту разница, когда он так счастлив? Он выходит в коридор, уже готовясь выходить, смотрит в зеркало перед собой, откуда на него улыбается симпатичный рыжий юноша с собранными в небрежный пучок волосами, потому что он не успел привести их в нужный порядок, а опаздывать на встречу совершенно не хочется, но он, вообще-то, и так выглядит сносно. Весьма по-домашнему. Особенно с его оверсайз футболкой и песочного цвета шортами. — Чуя… — вдруг вырывает его из мыслей голос мамы, немного дрожащий и шипящий, будто она собирается сказать ему что-то очень неприятное. — Мам? Что такое? Женщина сначала молчит, не зная, как сказать только что полученную новость своему сыну, а потом сдаётся, сгибается в немного странную позу и почти выплёвывает ему в лицо самое последнее, что Чуя ожидал от неё услышать: — Дазай-куна нашли на набережной, он… Он покончил с собой. Коробка выскальзывает из рук Накахары, когда слова матери достигают его и пронзают, подобно остро заточенному наконечнику стрелы. Твёрдый бордовый картон мнётся при столкновении с паркетом, прямо как его собственное сердце. И он не уверен, что расслышал правильно, поэтому предпринимает попытку отмотать время на пару минут назад и спросить ещё раз: — Что? Слова кажутся далёкими, стучат в его маленькую, тяжёлую, как шар для боулинга, голову, и она, кажется, скоро треснет от получаемого потока информации и бессвязных фраз матери. Всё кажется таким ненастоящим, таким незначительным, что он даже не уверен, что может заплакать. Тупо моргает, сжимая руки в кулак так сильно, что на ладонях остаются кровавые лунки от ногтей, и эта кровь грозит начать капать на идеально вымытый им же пол, но это маленькое красное пятно никогда не станет той огромной лужей, что оставил за собой Дазай на той самой набережной, а также на его теперь уже разбитом сердце. Осаму порезал себе вены осколком стекла, сидя на камнях за ограждением, чтобы его никто не видел. Бедная пожилая парочка, остановившаяся посмотреть на проплывающие вдалеке корабли, нашла его истекающим кровью, но всё ещё живым, однако до приезда врачей Дазай не протянул. И Чуе кажется, что, если бы он был с ним в тот момент, если бы это он нашёл его, а не кто-то другой, всё бы было иначе. Всё бы было хорошо… Он обманывает самого себя, он знает это, но от мысли, что он оказался абсолютно бесполезным, его едва не выворачивает; кости гудят, глаза нагрелись до невозможности, ещё чуть-чуть и он взорвётся как лопнувший от сильного давления воздушный шарик. Он хотел помочь ему, хотел дать ему причину жить, хотел жить вместе с ним, но всё, на что его хватило — это ненадолго приукрасить своим присутствием его затяжную глубокую депрессию. Но всё это было лишь временно. Множественные попытки, попытки, попытки и вот, Осаму, наконец, справился с поставленной ещё в самом начале своего пути целью. «Не плачь, я же с тобой», — эхом напоминает ему голос Дазая, и Чуя видит перед собой его размытое слезами лицо, такое спокойное и умиротворённое. Такое по-идиотски счастливое. Он смотрит на него с золотыми, словно от солнца, отблесками в глазах и улыбается так, как не улыбался никогда. Он подбирает с пола коробку с подарком, вертит её в руке и открывает, поднимая, наконец, свой взгляд на стоящую перед ним обеспокоенную мать. Неловко покривив губы в жалко выглядящей улыбке, он разворачивается обратно в свою комнату, где минутами ранее вспоминал о счастливых моментах со своим парнем, не подозревая, что эти моменты окажутся последними. Реальность происходящего всё быстрее подползает к нему, тянет свои длинные костлявые, прямо как у Дазая, руки к нему, обхватывая его шею и талию, обнимает ноги и руки, медленно утягивая за собой в удивительно холодный для ада мир. Накахара подносит к своей шее тонкую кожаную ленту — хоть он и не успел вручить её Дазаю, она всё равно принадлежит ему, — и закрепляет застёжку сзади. Так он действительно будет с ним, всегда рядом, думает Чуя и горько усмехается, всё же давая волю слезам. Человек в зеркале выглядит отстранённым, одиноким, несчастным, но таким, блять, живым, в отличии от холодного тела Дазая, находящимся прямо сейчас где-нибудь в морге. И Чуе так обидно, так плохо от этой мысли. К горлу подкатывает ком, руки дрожат, а горячие слёзы всё не прекращаются, капая на самое сердце и оставляя на нём узорчатые ожоги. В нём столько горя, что её, кажется, просто некуда девать, и он, пытаясь сдержать волну накатывающей истерики, прижимается лбом к холодному зеркалу, в следующий миг разбивая его ударом кулака. Битое стекло падает ему под ноги и сверкает яркими ослепляющими бликами. — Смерть была твоим единственным спасением, правда? — смеётся Чуя, наблюдая за своим отражением в маленьком зеркальном осколке.