Битое стекло

Телефон с вибрацией едва не падает со стола, когда резкий треск будильника снова и снова раздаётся эхом в маленькой и совершенно не уютной комнате. И даже яркий солнечный свет, жестоко бьющий ему прямо в сонные глаза — окно снова оказывается не зашторенным, хотя в этот раз Дазай уверен, что закрывал его, — не придаёт помещению и капли жизни. В лучах солнца только плавает по воздуху пыль, следовало бы убраться, но сейчас ему откровенно всё равно, что на пыль, что на разрывающийся на письменном столе телефон. Хотя будильник он всё же выключает, иначе есть риск, что голова разболится ещё сильнее и тогда он не будет уверен, останется ли в ней хотя бы одна причина жить. Их и так немного. Она одна — Чуя. От мысли о Чуе на губах появляется лёгкая улыбка, и он снова прикрывает глаза, потому что думать сейчас о нём… Не то, чтобы больно, но лучше не думать. Не вспоминать его мягкий взгляд, нежные прикосновения, ласковые слова. Не вспоминать, как сильно он старался быть всегда рядом и помогать. Потому что сразу после он видит испуганного, растерянного и разочарованного. С круглыми полными ужаса синими глазами, чуть приоткрытым ртом и дрожащей рукой, которой он держался за его, Дазая, плечо. Он правда пытался. Ради Чуи. И если бы не он, Осаму бы давным давно уже сдался, лежал трупом где-нибудь под ледяным мостом, в холодных водах порта или под отвратительно высоким небоскрёбом в самом центре Минато-Мирай. Восхитительная смерть, наверное, а главное — безболезненная, и Дазаю даже немного жалко, что в тот день, когда он накидался феном на вечеринке выпускного вечера, ему в голову не пришло пойти и разбиться на чьей-нибудь машине или утопиться в чёртовом бассейне. Он бы доставил уйму проблем всем присутствующим в том загородном доме, в особенности хозяину вечеринки, но даже так ему было бы не так паршиво. Ему бы было никак. И, возможно, он законченный эгоист, потому что он не хочет думать о том, как бы было Чуе, не хочет думать о том, важен он ему или нет. Он вообще не хочет думать. Ни о чём. Потому что каждая его мысль так или иначе сводится к одному. Ему хочется новой дозы. Он знает, что на расстоянии вытянутой руки в ящике его стола лежат остатки его таблеток, но с минуты на минуту ему должен поступить звонок от… Чуи. Накахара пообещал ему прийти сегодня, хотя судя по выражению его лица и нервно заламывающимся пальцам, когда он говорил это, не особо сильно ему и хотелось. Дазай даже сквозь веселящую разум пелену смог различить неподдельный испуг в больших глазах парня, и если бы Осаму принял меньше наркотика, эти тревога и нервозность непременно бы передались ему. Сейчас же в нём неприлично сильно играл абстинентный синдром, не пропуская по очереди ни то, ни другое. Ужасная ломка, казалось бы, не должна была прийти после первого же раза, но, видимо, это правило касается только тех, чей организм не был на грани срыва целых полгода. Ему сейчас крайне плохо, настолько, что он готов прямо сейчас вырвать себе сердце, потому что ему осточертело слушать кошмарно громкое глухое сердцебиение, и было бы намного лучше, если бы оно просто перестало биться, освобождая себя же и Дазая заодно от этой мучительной пытки. У него на подушке красуется большое алое пятно — ночью пошла кровь из носа, и ему не хватило сил и мотивации дойти до ванной, поэтому он так и остался лежать, надеясь, что вскоре просто захлебнётся собственной кровью и перестанет доставать столько проблем всем вокруг. Кровь наверняка ещё и размазана по лицу, и Осаму бы умылся, вот только сразу же, как он пытается сесть, мир снова переворачивается с ног на голову, кружит его во все стороны, будто он приклеен сейчас к водному шару, отправленному в шторм в открытый океан. От одной таблетки ведь ничего не будет? Ему всего лишь полегчает. Это звучит, как чертовски плохое оправдание, но оно работает, заставляя Дазая открыть ящик и достать оттуда маленький пакетик. Руки мерзко дрожат, тонкие пальцы всё соскальзывают и соскальзывают с красной линии застёжки, в глазах всё расплывается, раздваивается и прыгает, но Осаму старается, старается и открывает. Белая продолговатая таблетка падает ему на ладонь, сразу же продолжая своё недолгое путешествие в рот. Дазай откидывается обратно на кровать, кинув остатки назад в стол, закатывает глаза и ожидает нужного эффекта. Чёрт, одной пластинки невероятно мало, хочется ещё, хочется больше, сильнее! Он хрипло выдыхает, сжимая в руке смятую грязную простынь. И уже почти тянется обратно в столешницу, как тут экран телефона загорается, а в уведомлениях повисает сообщение от Чуи. Точно. Он еле доковылял до коридора, цепляясь руками за стены на каждом шагу, облокачиваясь на них же и даже приседая. Открыв, наконец, дверь, он сразу же пытается отвернуться, но сам же об себя спотыкается — как же это, чёрт возьми, жалко. Накахара ловит его одной рукой, и это было бы забавно, если бы не отвратительный гул в голове Дазая и не напуганный до чёртиков Чуя, едва ли успевший пройти за порог квартиры. — Эй, — немного дрожащим голосом обращается к нему Чуя, но через секунду снова собирается и встаёт, всё ещё придерживая шатающегося Дазая за спину. — Боже, Дазай… Он поворачивает парня к себе, с немым ужасом разглядывая его лицо — измученное, бледное и болезненное. У Осаму снова лохматые волосы, чёлка прилипла к вспотевшему лбу, под веками залегли тёмные круги, которых не было только вчера вечером, а в карих глазах снова… ничего нет. Они не выражают абсолютное ничего, и Чуя шумно сглатывает, вспоминая, что именно так они и выглядели несколько месяцев назад, когда они только встретились. Тот Дазай, с крыши, был абсолютно таким же, с пустым взглядом, царапинами на лице, измотанный и депрессивный, вот только сейчас в поведении Осаму нет ни намёка на те дерзость и весёлость, что он показывал тогда. Сейчас Дазай апатичный, на его лице словно выжжены отчаяние и усталость, а взгляд такой, словно он прямо сейчас готов убить себя на месте. И Чуя почти готов заплакать от безысходности, от незнания, что ему делать в таких ситуациях, как эта. И ведь это не первый раз, когда Дазай вот так ломается на глазах у Накахары. И даже не второй. Осаму доверял ему свои состояния, а Чуя из раза в раз пугался и терялся, делая, кажется, этим только хуже. — Осаму, давай, пошли, — он снова, прямо как тогда, у него дома в день его рождения, усаживает его на бортик ванной, чтобы смыть кровь. На этот раз на нём нет никаких ран, но сердце от этого медленнее не колотится. Дазай выглядит подавленным, виновато глядит куда-то Чуе в грудь, пока тот стирает влажным полотенцем красные разводы и уже запёкшуюся кровь, больно отдирающуюся от кожи. Смотрит, не двигается и почти не моргает, а у Чуи от этого взгляда внутри что-то с треском проваливается, разбивается, падает и снова собирается. — Знаешь, я не злюсь на тебя. Он действительно долго думал об этом. Весь прошедший вечер, когда вёз его домой и всю прошедшую в одиночестве ночь. Он почти не спал, гадая, что на самом деле чувствует по этому поводу. Признаться, даже поговорил об этом с Тачихарой и Акутагавой. Он даже нашёл в соцсети одного друга Дазая — Анго Сакагучи, — посоветовался и с ним тоже. От всех получил разные слова. Акутагава ничего дельного не сказал, только сухие факты, типа «Рано или поздно он бы всё равно сорвался» и «Этого можно было ожидать», Тачихара всё ругался и ругался, поливая Дазая всё большим количеством грязи и повторяя «А я же говорил!». А вот Анго, который, как оказалось, довольно близко общался с Осаму некоторое время, много чего рассказал. Было обидно узнать, что Дазай скрыл от Чуи такую большую часть своей жизни, как друзья, а в особенности то, как сильно повлияла на него смерть одного из них. Он ничего об этом Оде не знал, вообще ни одной крупицы информации, даже имя никогда не слышал. А вдруг выяснилось, что он был самым важным для него человеком, и именно после его смерти Дазай пытался… Покончить с собой. Анго рассказал, как Осаму действительно начал принимать наркотики, как вёл себя среди одноклассников и других людей, рассказал, как тяжело ему было принять уход Сакунэскэ. Рассказал то, что сам Дазай ему никогда не рассказывал. «Он старается, но, думаю, в его ситуации — этого просто недостаточно», — сказал Сакагучи. — «Сейчас, с тобой, ему тяжелее всего». — Слышишь? — Почему? — А? Дазай поднял на него глаза, и Чуя готов поклясться, что никогда раньше не видел на них слёзы. Он не плачет, но влага скапливается на уголках, вот-вот готовая покатититься вниз, и от этого вида у Накахары на секунду замирает сердце. — Почему не злишься? Ты должен злиться, — он говорит это так, будто вычитал это правило в старом, как этот мир, справочнике. Как будто это было неписаным законом, нарушив который, человек может сесть на двадцать пять пожизненных сроков. — Я… — заминка кажется бесконечной. — Я просто понял, что… Ты ведь это не от балды делаешь. Наркотики, я имею в виду. И я не оправдываю тебя, это правда разбивает мне сердце, но… Я, вроде как, понимаю? Осаму смаргивает с глаз накопившуюся влагу, и тонкие струйки слёз скатывается по его щекам, оставляя блестящую дорожку позади себя. Знал бы Чуя про принятую буквально десять минут назад таблетку, он бы наверняка не стал бы говорить таких слов. Такое невозможно понять. И он никогда не поймёт. Никогда не узнает. Чуя застыл с поднесённой к его лицу тряпкой в руке, вода с неё стекает по запястью, но он лишь наблюдает за едва заметной сменой эмоций напротив. Его глаза прикрываются, а из груди вырывается сдавленный вздох, когда он поднимает голову на Чую и слегка улыбается. Ну вот, Осаму, кажется, возвращается. — Ты такой придурок, — усмехается Дазай. — Стоим друг друга? — Мне очень плохо, — и снова его сбивает поезд сомнений. Чую, кажется, скоро совсем раздавит, сравняет с землёй вместе со всеми этими неожиданными откровениями. Дазай ни разу не говорил ему об этом прямо. Всегда это были отдалённые намёки, уходы от темы, отрицания, а сейчас… — Я с тобой, — единственное, что он может сказать, потому что утверждать, что всё будет хорошо — неправильно. Не сейчас. Он продолжает стирать с его лица кровь, заглядывая то и дело в блестящие от влаги глаза и замечая в них уже какие-то эмоции. Уже не такие пустые, думает Чуя, уже лучше. Его совсем немного потряхивает, и Накахара сам может догадаться, что его сейчас кроет от ломки. Он читал в интернете, что та может длиться от пяти до двадцати дней, и он, на самом деле, в ужасе от того, что его ждёт. Он совершенно не знает, как помочь ему — и можно ли вообще помочь тому, кто этого не хочет? Осаму сам отказался от терапии, сам перестал ходить в рехаб, сам избегал помощи, и Чуя не может ничего с этим сделать. Он может только быть с ним. И он будет. До тех пор, пока ему не станет лучше. И лучше бы это произошло поскорее, потому что сегодня утром ему на почту пришло письмо с университета Токио, сообщающее о поступлении и скором заселении в общежитие. Это произойдёт всего через полтора месяца, примерно в конце июня, и Чуя рад, правда рад, это то, чего он хотел очень долгое время, но он также чертовски не готов оставлять Дазая здесь одного, когда он в таком состоянии. — Не хочешь сходить на набережную? — Чуя почти пугается, не ожидавший, что Осаму что-нибудь скажет. Тот притих, не подавая никаких признаков жизни и Накахара совершенно не ждал никаких предложений по поводу того, как провести этот день. —Набережную? — Да, давно хотел сходить с тобой, — он улыбнулся краем губ, пряча глаза за пушистой чёлкой, и Чуя с тёплом вспоминает их самый первый диалог. Тогда он бы сто процентов покраснел и возмутился, целый день после обдумывая сказанные с глумливостью слова, всё отрицая и отрицая, что ему мог понравиться такой парень, как Дазай. Но сейчас всё по-другому. — Это свидание? — А у нас раньше были свидания? — Нет. — Тогда, это оно и есть, — хриплый смех сотрясает его плечи, а губы гадко искривились в улыбке, и это так привычно, так тепло. Чуя улыбается в ответ, убирая волосы с его лба и ощущая себя намного легче и спокойнее. Дазай не был на набережной с тех пор, как был ребёнком. Ему тогда было лет шесть или семь, когда родители единственный раз взяли его на прогулку. Большие карие глаза искрились от счастья, что мама и папа сейчас с ним, они выглядели как самая настоящая семья, держались за руки, смеялись и даже ели мороженое. Он не помнит, как уговорил их пойти туда, но точно помнит, как именно они провели тот день. Отец не выглядел воодушевлённым, как и мать, но та, вообще-то, хотя бы как-то старалась показать свою заинтересованность в ребёнке. Дазай знает, что это было вовсе не для него, это было для других людей, для вида, что у них в семье всё хорошо. Для того, чтобы другие взрослые не задавали вопросов «А почему он у вас такой затравленный?», и для того, чтобы отвечать простое «У него просто такой характер». Он не был на набережной уже очень давно, но она выглядит ровно так же, какой он её запомнил. С одной стороны возвышается город, огромный, с тысячами небоскрёбами и бесконечными огнями. Яркие красные вспышки на вертолётных посадочных зонах мигают в небе, автомобильные фары видно даже отсюда. Звуки города никуда не деваются, но стоит повернуть голову — и на горизонте уже нет столь надоевших зданий и слепящего глаза света; тёмная вода, заполняющая собой почти всё пространство, успокаивающая всех вокруг своими тихими волнами, где-то вдали виднеются корабли, много кораблей, а здесь, на набережной, всего лишь пара людей сидят на лавочках и наслаждаются спокойным местечком во всей этой суетной Йокогаме. И всё это так невероятно красиво, что, казалось бы, невозможно оторвать взгляд, но в глазах Дазая есть ещё кое-что, намного красивее и намного привлекательнее. Чуя стоит рядом с ним, облокотившись на прутья забора и рассматривая что-то вдалеке — кажется, считает количество кораблей. Лёгкий ветер колышет яркие волосы парня, белая футболка подчёркивает его крепкое тело, а нос совсем немного и так мило морщится каждый раз, как он пытается всмотреться. Юмео, девочка с больницы, как-то сказала, что Чуя для него был сродни наркотика, и Дазай только сейчас начал понимать смысл её слов. Возможно, это всё потому, что в его организме всё ещё находится доза — небольшая, но всё же, — но сейчас, несмотря ни на что, он действительно чувствует себя счастливым. Потому что он не один. Потому что с ним Чуя. Чуя, который одним лишь своим присутствием заставляет весь мир уйти на второй план, заменяет собой весь кислород и отгоняет всех плохих духов, по кругу налипшие на тела других людей. — Девятнадцать, — вдруг говорит он, поворачиваясь на Дазая и немного смущаясь от пристального взгляда. — Что? — Кораблей. Девятнадцать кораблей, хотя я не уверен, там очень темно, — его улыбка такая яркая, словно она одна могла осветить всю эту набережную. — Ну ладно, хрен с ним, пойдём дальше, я там видел закусочную. Хочешь хот-дог? Я слона съесть готов, такой голодный. Он протараторил это на одном дыхании, пытаясь уйти от смущающего разглядывания со стороны парня, но, вообще-то, он и правда проголодался. Там на аллее ряд фургончиков с едой с очень вкусными — он помнит — закусками. В одном очень ярком торгует едой маленький седой старичок, с добрыми глазами и счастливой улыбкой; возможно, это не самые лучшие хот-доги здесь на набережной, но нет ничего приятнее, чем порадовать этого милого дедулю своей покупкой и услышать в ответ тысячу добрых слов. — Когда-нибудь я тоже буду таким старым и добрым, всех буду называть своими внуками и внучками, дарить им по корн-догу и улыбаться всем вокруг, — воодушевлённо рассказывает Чуя, держа в руках до невозможности аппетитно выглядящий хот-дог в хрустящей белой бумажке, которая, к слову, выглядит так, будто и она будет очень вкусная. Часть жареной сосиски, торчащей из золотистой булки, сразу же отправляется в рот, и Чуя облизывает уголок губ, чтобы убрать оставшиеся там кетчуп с горчицей. — Дедуля Чуя-сан? — смеётся Дазай, почти наигранно повышая тон голоса до детского, что с его вечной хрипотцой звучит не так уж и безобидно. — Будешь пить саке из деревянной чашечки по утрам, а по вечерам выходить на рыбалку вместе с другими такими же счастливыми и толстыми дедами? — Думаешь, я буду толстым?! — Ну ты просто с таким энтузиазмом ешь сейчас свой бедный хот-дог, — указывает пальцем на него, усыпанного мелкими хлебными крошками, и с неожиданно громким выкриком уворачивается от летящей на него свободной руки Накахары, что вкупе с его оставшимся до сих пор головокружением чуть не заставляет его упасть за ограждение, у которого они стояли, но замахивающаяся ещё мгновенье назад рука хватает его, удерживая на ногах. — Зато я не выгляжу, как ходячий скелет, как кое-кто! — слова не звучат обидно, лишь рикошетят по стенкам черепа, оставляя после себя едва заметную вмятину, и отлетают обратно, со звонким и весёлым хохотом, потому что Чуя тут же добавляет: — Хотя ты, конечно, всё равно очень привлекательный. А ну не смейся! Да и вообще, ты когда-нибудь видел худых стариков? Они выглядят, как зомби! — А может это и правда они? — Вполне вероятно. Но тогда это лишь подтверждает теорию, что для счастливой старости нужно быть упитанным. — Как ты? — А ну заткнись! — он со злости, но всё равно не сильно, пихает его хот-дог ему в рот, грубо затыкая выливающийся наружу смех и убирая руку, когда Дазай уже начинает задыхаться, от сосиски или от смеха — не понятно. — Ты жесток! — откашливается Осаму, почти роняя на землю свою еду от того, как трясётся при смехе его рука. Хрустящая бумага уже вся пропиталась в соусе, а под ногами скопилось столько много крошек, что ещё чуть-чуть и можно будет подумать, что он пытается показаться повелителем птиц и вызвать их всех, дабы они забрали его с собой в бесконечный полёт. — Ты этого заслуживаешь, — гордо заявляет Накахара, на самом деле испытывая лёгкую вину. Парню сейчас и без того не очень хорошо, видно, что его до сих пор мутит. Они улыбаются друг другу, смеются и никогда не прекращают эту словесную перепалку, тема которой скачет с одной на другую, стоит кому-то зацепиться за одно сказанное слово. На набережной уже давно стемнело, людей тут всё меньше и меньше, и только два весело общающихся парня бродят по каменной аллее, останавливаясь каждые десять метров у ограждения, чтобы посмотреть на плавающие вдали корабли. И Осаму проводит параллель между тем днём, когда ему было семь, а его мать пыталась угнаться за впервые почувствовавшим свободу мальчишкой, нёсшимся куда-то по каменной дорожке с растаявшим мороженым в руках и слетевшей с лохматой головы панамкой, и десять лет спустя, когда ему семнадцать, и в руках у него уже не вафельный рожок с потёкшим пломбиром, а согревающая и уютная ладонь Накахары, парня, которого он встретил по смешной случайности — дважды! И эти два разных, но таких похожих дня определённо занимают в его сердце особое место. Это то, где он счастлив, то, где он бы хотел быть вечно, хотел бы остаться здесь, на набережной, вне всепоглощающих его проблем, тёмными страшными тенями окружающих его со всех сторон, будто он младенец, оставленный в корзинке в лесу, подальше от шумного и мерзкого города, где, тыкая пальцем на каждую подворотню, он может сказать «А здесь мы с Маки обдолбались мефом», вдали от до боли в глазу яростных родителей и до тошноты задолбавших врачей. Здесь, у океана, всего за несколько сотен метров от первых небоскрёбов, рядом с Чуей и этим совершенно невинным дедушкой из закусочной с хот-догами, безопасно и до невозможности комфортно. Нет никаких забот, никакого второго года школы, никаких тестов и никакой ломки. За всё прошедшее время, проведённое вместе с рыжим дьяволом — никак иначе не назвать, — разомлённый нежными и мягкими поцелуями и тёплыми объятиями Дазай ни на секунду не вспомнил о том удушающем желании новой дозы, словно его подбитый годами наркозависимости организм исцелился под воздействием тихих волн и громкого смеха Накахары. Словно здесь Дазай был под щитом, в безопасной зоне, в невидимости, где никакой монстр, какого ранга он бы ни был, его не найдёт, никогда не сыщет. И вот, на набережной, вдыхая ночной холодный воздух и прижимаясь ближе к груди с приятной мелодией сердца Чуи, он начинает думать, что, может быть, у него есть шанс? Но безопасная зона имеет свойство быть ограниченным. И как только он её покидает, ждущее снаружи цунами снова накрывает его, откидывая своей силой назад в реальность и ударяя головой о бетонные стены. — Я приду завтра, не скучай, — бросает Накахара, прежде чем чмокнуть уставшего и измученного долгим днём Дазая в нос и вылететь за порог квартиры. Юмео оказалась права — Дазай зависим и от Чуи тоже. И только эффект от него пропадает, мысли возвращаются на место, и их снова хочется заглушить, задвинуть, закрыть. И, может быть, так чувствуется любовь, но Дазай… Осаму улыбнулся уже ушедшему Чуе вслед, после тяжело шагая к себе в комнату и заваливаясь на старый скрипучий стул, размытым и туманным взглядом приходясь по поверхности стола и заглядывая в полуприкрытый ящик. Облегчённый выдох обжигает его лёгкие, когда он видит в крошечном пакетике две оставшиеся таблетки, он сразу же их принимает, оставляя одну растворяются под языком для большего эффекта, а другую проглатывая вместе с водой, за которой пришлось сходить на кухню — и, наверное, ему неимоверно повезло, что дома больше никого нет, и стеклянная кружка поставилась обратно на своё место вместо того, чтобы полететь ему прямо в голову. Запасов больше не осталось, и Осаму бы мог смириться, мог бы попытаться бросить заново, но, чёрт возьми, он поверит любому своему оправданию, чтобы прямо сейчас разблокировать телефон и написать на определённый номер всего пару предложений. Время и место встречи отправляются выбранному адресату спустя шесть месяцев молчания, и в ответ ему прилетает незамедлительное «С возвращением!». Нет у него никакого шанса.