Так и я обретаю себя, когда смертный приговор подписан

      Голос сотрудницы аэропорта, только что озвучившей задержку вылета рейса Санкт-Петербург — Нью-Йорк на полтора часа, пустил по Славиному нутру волну едкой ненависти ко всему вокруг. Славу новость эта абсолютно не обрадовала — вероятность опоздать на важную встречу и упустить хорошее предложение по работе теперь была девяностопроцентная. Вот как знал, что надо было вчера лететь!       Захотелось срочно пойти покурить. Придя в курилку, пошарив по карманам, обнаружил, что сигарет не осталось. Пришлось стрелять у какой-то дамочки. Там, в Нью Йорке, Карелину предстояло многое, мысли тучей мошек роились в его голове, он не решался фокусироваться на какой-то конкретной и пока лишь мусолил их все, прыгая то к одной, то к другой. Выбросив не дотлевшую сигарету, он задумчиво постучал пальцами по бедру и вернулся в зал ожидания отправления. Свободных мест, на первый взгляд, не осталось вообще, но, проходя между рядами кресел, Слава заметил одно — забитое багажом — между каким-то лысым парнем, читающим книгу, и пожилой женщиной и решительно направился к нему. «Барахло своё уберут, ничё. Людям сидеть негде, а они разложили тут», — мысленно бухтел он.       — Прошу прощения, — заставил Слава обратить на себя внимание. Женщина оторвалась от раскладывания пасьянсов в телефоне, недоуменно оглядела пришедшего, молча проследила, куда он смотрит, перевела взгляд туда, а затем и на сидящего через место от неё парня, и с лицом, полным безразличия, вернулась к картам. Карелин сделал вывод, что сумки не её.       — Парень, — начал Слава, стараясь быть вежливым на столько, на сколько ему сегодня позволяли нервы, — можешь убрать своё… — он помахал руками, пытаясь найти слова, чтобы не оскорбить ненароком, — свои вещи. Мест нет больше, а у меня рейс на полтора часа задержали.       Лысый посмотрел на него с таким пренебрежением и словно бы даже отвращением, будто перед ним был не человек, а толчок чаша Генуя. Что не так-то? Одет Слава нормально, обычно: джинсы, толстовка, кроксы на прикольные носки, пахнет от него тоже приятно — мылся с утра всё-таки. Сам лысый примерно так же и выглядит. Ничего не говоря и не предпринимая, он снова уткнулся в книгу. «Серьёзно, чел?».       — Серьёзно, чел? — озвучивает свои мысли Карелин.       — Что?       — Я вроде по-человечески попросил.       — И-и?.. — лысый противно изогнул свою бровь. — Не видишь, что ли, мои вещи тут лежат? Найди другое место.       — Мест нет, всё занято. Ты можешь просто поставить их на пол, — Слава махнул рукой от кресла по направлению к полу. — Или в конце концов себе на колени. Если так не хочется пачкать.       — Я же сказал… — он остановился на полуслове, поразившись наглости Славы, уже начавшего самостоятельно, без его согласия освобождать место. — Слышь, какого чёрта ты делаешь?!       Парень встал, тут же толкая Карелина, кладущего последнюю сумку на пол, в бок, Слава немного пошатнулся, но силы, с которой тот его толкнул, было недостаточно, чтобы произошло хоть что-то ещё. Тем более оказалось, что тот на две головы ниже его — тяжело такому бороться против гиганта-Карелина. Женщина не обращала на происходящее совершенно никакого внимания, никому другому до них дела тоже не было.       — Та, чел, успокойся, — Слава, злорадно улыбаясь, всё-таки уселся на отвоёванное место, не обращая внимания на этот агрессивный выпад.       — О, бо-о-оже… — тихо причитал лысый, садясь на своё место и снова хватаясь за книгу. — Слава богу, я тебя больше никогда не увижу.       Слава аж прыснул. Захотелось докопаться до этого парня так, чтобы он окончательно взорвался, а в лучшем случае и пожалел о том, что вообще летит сегодня куда-то.       — Я Слава, — довольно выдал он и протянул руку прямо над открытой книгой лысого.       — А меня интересуют деньги, — бросил лысый, раздражённо доставая книгу из-под Славиной ладони, намереваясь продолжить читать.       «Ну и зануда».       — Что читаешь?       — Что ты хочешь от меня? Слава. — От того, с какой интонацией лысый произнёс его имя, Карелина передёрнуло.       — Ой, обратился ко мне по имени, ничего себе! — наигранно удивился он. — Так что читаем-с?       — Скажу — и ты отстанешь, — утверждает. Дождавшись, пока собеседник кивнёт, лысый продолжил: — «Тысячеликий герой». Джозеф Кэмпбелл. Не мешай мне, иначе я позову сотрудника аэропорта и скажу, что ты толкаешь мне вес.       Всё прежнее в жизни Славы подошло к логическому завершению, холостой, перспективный (так сказали в компании, куда его пригласили), новые возможности уже улыбались ему так, как он и мечтать не мог, да и не мечтал. До этого момента он никогда не задумывался о переезде за границу. У него, правда, были некоторые эфермерные, абсолютно несерьёзные мечты о том, как замечательно было бы жить где-нибудь в Италии, но ему всё-таки очень нравилось на родине и никаких поводов уезжать, бросая всё: работу, семью, девушку и друзей, — тоже не было. Теперь же, когда девушка сама его бросила, поступило предложение из-за границы, от которого даже мама запретила отказываться, и Славу уже, можно сказать, ничего не держало здесь, ему самому захотелось вдруг, ни на что особо не рассчитывая, попытать удачу. Пришлось, правда, залезть в долги, чтобы купить билеты на самолёт, арендовать жильё и обеспечить себе финансовую подушку безопасности на первое время.       Слава не хотел ни на что рассчитывать не потому, что он был о себе скверного мнения или что-то такое, нет, он просто уже знал, каким боком ему могут выйти неоправданные ожидания — не вчера родился всё-таки. Если ничего не ожидать, то вероятность оказаться довольным куда больше. Типа всё плохое ощущается не таким уж трагичным, типа перестаёшь всё хорошее принимать как данность, типа радуешься всему и благодарен каждому дню. Ха-ха-ха. Тем более что это не он стремился работать в компании в США, а они сами туда его позвали. Понятно, конечно, что им, по большому счёту, ни горячо ни холодно от его приезда — другого бы нашли в два счёта, — но в каком-то смысле ему льстило, что он как бы делает им одолжение своим согласием. Причём не понятно, чего они там от него ожидали? Он не мега-мозг, самые базовые операции и, так сказать, пару-тройку сложных выполнять умел и нормально. В России по крайней мере всегда хватало этих навыков.       «Ой, да можно подумать, в Америке как-то по-другому это всё устроено! Тоже мне, страна вундеркиндов!» — успокоил себя Слава, когда понял, что в своих размышлениях зашёл уже слишком не туда. Себя принижать — явно последнее дело. Кто ж тогда на защиту твою встанет, если ты сам против себя?       Аэропорт кишел людьми, самыми разномастными экземплярами. Взглядом Карелин утонул в толпе, внимательно рассматривая окружающих, по их виду пытаясь предположить, кто куда держит путь. Вот прошёл одетый в выглаженный костюм мужчина лет сорока — наверное, летит ненадолго, на деловую встречу и сразу обратно. А вот девушка в футболке и спортивках, вся на расслабоне — точно либо на отдых, либо домой в другой город. В принципе, легко угадать, но такая «игра» хорошо отвлекает от мыслей о предстоящих нескольких часах перелёта. Интересно, сколько из них рады, что скоро взлетят, а сколько высчитывают, когда настанет лучший момент для приёма валерьяночки или ещё чего другого успокоительного?       Слава вот, по правде говоря, летать терпеть не мог и, если бы был вариант поехать на поезде, он не раздумывая выбрал бы его. Ну, не его это — самолёты и воздух, страшно, вдруг ведь упадёт. Не по себе ему в воздухе в замкнутом пространстве, из которого никуда не денешься в случае чего, в том же поезде, например, есть хоть какое-то ощущение безопасности, ощущение возможности спасения. Один раз Карелин вообще чуть в туалете в самолёте не застрял: не мог понять, как дверь открывается, очень испугался и потому с тех пор старается в самолётах в туалеты никогда не ходить, а до последнего терпеть до приземления.       Рейс, слава богу, больше не переносили, полтора часа, по ощущениям тянувшиеся вечность, наконец закончились, и посадку объявили.       Лететь было больше пяти часов, Слава последний раз столько летел пять лет назад, когда из Хабаровска в Питер переезжал после смерти отца. Спустя половину времени полёта, когда самолёт находился над водами Тихого океана, что-то впереди салона начало щёлкать, из пассажиров никто не придал этому особого значения, а экипаж молчал, видимо, не желая, лишний раз понапрасну заставлять людей нервничать. Щёлканье продолжалось какое-то время (по ощущениям, минут пятнадцать), прежде чем сменилось немилосердным жужжанием, стюарды и стюардессы подозрительно засуетились. Можно было подумать, что они готовятся к подаче еды и напитков, но их уже подали примерно за полчаса до первого щелчка и большинство уже всё доело.       Карелину, как человеку, и без того воздушного транспорта боявшемуся и каждого нового звука во время полёта шугавшемуся, уже на первых пощёлкиваниях стало не по себе, сердце застучало чаще, и сконцентрироваться на книге, которую он взял с собой специально для отвлечения от аэрофобских мыслей, абсолютно не выходило. Он приподнялся на своём месте и, осмотревшись вокруг и особенно вглядываясь в происходящее в носу самолёта, попытался уловить общее настроение других пассажиров и персонала и сел обратно, погружаясь в мысли, которые были об одном — что это за звуки?       Славино место находилось в проходе в хвосте самолёта, так как тут они были самые дешёвые, его правая нога самопроизвольно тряслась уже какое-то время, и он бы и дальше не обращал на это внимания, если бы сосед, сидящий рядом, не обратился к нему и не попросил не мешать. Изо всех сил абстрагировавшись, старался не думать ни о чём плохом, хотя с его умением преувеличить ситуацию, когда не надо (при этом, кстати, он ещё и, в целом по жизни, часто преуменьшал значимость того, что, наоборот, заслуживало от него больших внимания и ответственности), это было маловозможно. Внезапно у него сильно заложило уши и на несколько секунд ему показалось, что он перестал дышать, — может быть, это даже были не секунды, а минуты.       Когда он более менее пришёл в себя, стюардессы и стюарды носились по салону и какой-то голос вещал через громкоговоритель что-то, что не возможно было разобрать в общем паническом гомоне. Люди на пассажирских местах тоже суетились; ближайшие Славины соседи, согнувшись пополам, судорожно ковырялись под своими креслами, потом вскакивая и дрожа надевали оранжевые резиновые накидки себе на плечи. Через мгновение до Славы доходит: «Жилеты!» — и он лезет руками под сиденье, наощупь пытаясь найти надежду на спасение, которой он, кажется, понятия не имеет, как пользоваться. Натягивая жилет на себя, он забыл о том, что надувать его в салоне самолёта нельзя, поэтому оказался, наверное, единственным таким одарённым, надувшим его, будучи ещё внутри — теперь, видимо, он точно не спасётся.       «Молодец, Слава!» — прозвучало у него в голове разочарованным, но как будто вообще не удивлённым голосом. Ну, что поделать? Раз так, значит, судьба его такая — погибнуть, отправившись ненавистным им воздушным транспортом за «хорошей профессиональной возможностью, которую нельзя было упустить ни в коем случае» (так мама сказала). Раз так, то ну и ладно. Никаких тебе больше трудностей, никаких тебе больше страданий. Узнает зато, как жизнь на том свете устроена и есть ли она вообще или это всё всё-таки глупые сказки, придуманные людьми, чтобы добавить в жизнь больше смысла и сделать приближение смерти не таким страшным? Интересное такое получится исследование.

***

      Работа в издательстве означала бесконечную работу с текстом. Фёдоров занимался тем, что просматривал и отсеивал не подходящие им по критериям тексты, а также корректировал незначительные моменты типа ошибок, опечаток и объективно лишней шняги в изначальных авторских вариантах (последнее, конечно, производилось исключительно с согласия автора). Более всего Мирону была по душе именно корректировка, и теперь, когда ему после этой командировки было гарантировано повышение до директора издательства, он рассчитывал делегировать кому-нибудь из будущих подчинённых все все свои старые обязанности, кроме этой. Ему нравилось внимательно вчитываться в тексты, выискивать пунктуационные, грамматические и лексические ошибки, исправлять их, рыскать по справочникам и интернету точные значения слов и выражений, пытаясь разъяснить тот или иной спорный момент.       Был за ним ещё и такой грешок: показать себя лучше, чем он есть. Вообще, конечно, каждый человек в той или иной степени к этому склонен, кто-то — меньше, кто-то — больше, но за собой Мирон замечал какие-то уж слишком изощрённые способы. Как будто он не только другим хотел «пыли в глаза напустить», но и себе. Любил, чтобы всё было чётко, любил, когда составлялось расписание, план и всё выполнялось согласно ему, поэтому все свои обязанности выполнял в срок. Ему, правда, часто говорили, что он зануда и педант, а он, наоборот, радовался таким характеристикам.       Телефон тренькнул. Наверное, Диляра ответила что-то на сообщение, в котором Мирон предупреждал её о задержке рейса, которым он летел. Проверил — действительно, так и оказалось. Написала, что сочувствует и попросила держать в курсе дальнейшего развития событий. Не девушка, а золото — самое настоящее. Он порой не понимал, чем заслужил такое сокровище. Официально они ещё не оформили свои отношения, хотя встречались уже несколько лет, и Мирон уже давно подумывал об этом, а узнав, что вскоре его ждёт повышение, решил, что красиво будет сделать ей предложение сразу после вступления на должность директора, он уже даже купил ей кольцо. В каком-то смысле он ждал потому, что хотел создать себе эффективную мотивацию усерднее трудиться в этой командировке и произвести на начальство наилучшее из всех возможных впечатление. В каком-то потому, что хотел приятно удивить будущую жену, мол, погляди, какой перспективный молодой человек просит твоей руки, соглашайся (будто бы она и так бы не согласилась, уж прожив-то с ним столько лет!)! В каком-то потому, что хотел самому себе доказать, что он заслуживает жениться на Диле, как он ласково её называл, потому что из-за того, что он постоянно пропадал на работе, у него практически не оставалось времени на неё. Он, чувствуя в этом некоторую свою вину, хотел с помощью повышения «заслужить» её согласия стать его супругой.       Фёдоров уже столько раз летал на самолёте, что успел привыкнуть абсолютно ко всему: и к задержкам, и к отменам, и к чувству во время взлёта и посадки, и к турбулентности — он уже был практически опытный пилот. Так что, когда объявили о задержке рейса, ему было всё равно — он даже не удивился, просто сходил в туалет, попросив милую пожилую даму, сидевшую через кресло от него, последить за его вещами и местом. Вернувшись, вместо работы за ноутбуком взялся за книгу, которую никак не мог найти время дочитать, потому что то времени не было, то настроя, то ещё что-то мешало.       От стольких часов бездвижного сидения всё тело затекло, голова гудела, словно наполненная водой, и потому читалось уже трудновато. Тогда же он вдруг поднял взгляд, почувствовав какое-то движение где-то поблизости; перед ним — вернее, напротив места, занятого его сумками, — стоял обычно одетый высокий парень не самой приятной, но и далеко не ужасной наружности — Мирон не особо всматривался. Судя по всему, парень чего-то ждал и, видимо, прежде задал какой-то вопрос. — Я вроде по-человечески попросил, — говорит парень с разочарованной и одновременно раздражённой интонацией.       — И-и?.. — Мирон противно изогнул свою бровь. — Не видишь, что ли, мои вещи тут лежат? Найди другое место.       — Мест нет, всё занято. Ты можешь просто поставить их на пол. Или в конце концов себе на колени. Если так не хочется пачкать.       Фёдоров скользит взглядом по залу, мест, действительно, больше не видно, но вдруг вредная его сторона заставила его и дальше отвечать высокомерным неуважительным злым тоном.       — Я же сказал… — он остановился на полуслове: парень внаглую стал снимать на пол вещи. — Слышь, какого чёрта ты делаешь?!       Иногда бывает, только увидишь человека и ни с того ни с сего сразу почувствуешь к нему какую-то дикую неприязнь, иррациональную ненависть, несмотря на то, что человек этот ещё даже не сделал и не сказал тебе ничего плохого и видишь ты его вообще впервые, и вот именно это чувство Мирон и распознал в себе теперь по отношению к этому долговязому парню, представившемуся Славой. Он, может быть, и хотел бы не наезжать на него и не огрызаться, но ничего поделать с собой не мог: это не поддавалось контролю, вопреки мироновскому мастерству в области подавления своих негативных порывов. Глупо и некрасиво, конечно, получилось, особенно, когда он его толкнул. Толкать вообще не стоило: Слава — такой огромный шкаф, что этот выпад Мирона больше походил на лай Моськи на Слона. Но что поделать? Не извиняться же теперь — тот подумает ещё, что это зелёный свет к продолжению диалога, который Фёдорову по-прежнему не был нужен. Слава ведь что-то сказал про отменённый рейс… Интересно, какова вероятность, что они летят одним и тем же? Хотя, если реально одним, нестрашно, главное, чтобы не рядом сидели, а там пофиг вообще.       Мирон обычно не любил летать в хвосте, но в этот раз билеты ему покупало издательство, а дарёному коню в зубы, как известно, не смотрят. Во время подготовки к взлёту Фёдоров хотел было привычно проигнорировать инструктаж от стюардесс, но почему-то решил ради развлечения понаблюдать за этим «шоу». Все ведь знают, что самолётокрушения, в целом, происходят довольно редко и вероятность разбиться на автомобиле, просто выехав из дома на работу, гораздо выше, поэтому особого смысла всерьёз смотреть на махинации, проводимые персоналом, не было никогда. Так же, как и не было смысла пристёгиваться во время рулёжки, взлёта и посадки — Мирон всегда отстёгивался сразу же после того, как стюардессы проверят, все ли пристегнулись.       Возможно, именно это и спасло ему жизнь…