Так и я обретаю себя, когда смертный приговор подписан

      Очнувшись, Фёдоров моментально ощутил дикую слабость во всём теле, было такое чувство, что болели не только мышцы, но и кости, шевелиться не хотелось, и он опять заснул. Проснулся от дневного света, нещадно бьющего по глазам. Тело по-прежнему ныло, но сон как будто прибавил сил, и Мирон, приподнявшись на локтях, огляделся вокруг: вперёд и за ним простирался длинный и широкий песчаный берег, впереди упиравшийся в небольшую скалу, покрытую растениями, слева, метрах в двадцати от Мирона, песок заканчивался и начинался тропический лес, в котором нельзя было разглядеть ничего, кроме бесконечных пальм. По спине прошлись мурашки: за последние часы произошло столько потрясений, что нервы, работающие в экстренном режиме, потихоньку переставали вывозить, едва опознаваемо подступала паника.       Мирон встал и тут же почувствовал, что одежда на нём влажная и неприятно прилипает к коже. И хотя от того, что он поднялся на ноги, обзор не намного изменился, Фёдоров посмотрел по сторонам — никого. Только он, песок и волны.       — Э-э-эй! Кто-нибудь!       Покрутился вокруг себя. По-прежнему никого не было видно, никто не отозвался.       У берега — прибой постарался — прибило какие-то картонные коробки, Мирон, увидев хоть какое-то напоминание о цивилизации, автоматически тут же бросился к ним. Естественный порыв для человека, оказавшегося мало того что в полном одиночестве, так ещё и отрыве от общества: ни писем, ни телефонов, ни интернета, даже, элементарно, света нет, ничего нет. Естественный порыв — схватиться за что-то, пусть даже мало-мальски, знакомое: успокаивает. Фёдоров выловил две плоских продолговатых коробки и одну кубической формы, на всех логотип службы доставки «THL» и форма с именами адресанта и адресата посылки; что внутри, предсказуемо не указано.       Через полчаса, когда Мирон успел немного исследовать остров, а первое впечатление от находки посылок прошло, он почувствовал отчаяние и вернулся туда, откуда всё началось. Никто ему не поможет. Здесь никого нет. Он один.       Он осел на песок. Нужно было думать… Нужно было думать. Но Мирона мелко трясло.       Наверное, если бы Мирон любил погружаться в себя, анализировать свои эмоциональные реакции на те или иные потрясения, он бы не мог быстро принимать быстрые и наиболее правильные решения, потому что тратил бы энергию на то, что в экстренной ситуации внимания не заслуживает. Психологией он вообще никогда особо не интересовался (считал бессмысленным усложнением реальности), а потому не знал, есть ли у него психологические травмы, игнорирует ли он свои эмоции, не выплёскивая должным образом агрессию или любовь, грусть или радость и какие там ещё есть?       Он попытался взять над собой контроль, заставил себя встать, глубоко вдохнул и выдохнул на десять счётов. Лучше стало совсем немного. Голова закружилась, то ли от переизбытка воздуха в лёгких, то ли из-за чего-то другого. Тут он вспомнил, что давно не ел. Чувства голода не было, под ложечкой не сосало, но, по всей видимости, головокружение было именно от этого. Вдруг его отчётливо накрыла жажда.       Где вообще здесь взять воду? Фёдоров понятия не имел. Найти родник? А кто сказал, что, даже если он здесь в принципе есть, он окажется пригодным для питья? Найти чистую лужу? Собирать росу с листьев?       Мирон, машинально, совершенно не думая, вошёл в океан по щиколотку. Может, какое-то доисторическое желание дотронуться до воды, чтобы успокоиться? Вода же успокаивает?.. Бесцельно, невидящим взглядом, поразительно расслабившись, уставился на линию горизонта, где не было совершенно ничего, кроме голубого неба, усыпанного мелкими высокими облаками, и океана, гладчайшего, без единой волнушки, настолько гладкого, что выглядел мёртвым, даже мертвящим… омертвляющим. Мирон никогда раньше не задумывался, бывает ли в океанах штиль… вроде ведь литератор, должен знать, где-то бы точно рано или поздно пригодилось бы.       Удивительно, как — кругом вода, а пить нечего. Мирон даже не помнил, сколько человек может без воды; без еды — до десяти дней, это он знал. Пить хотелось очень…       Сердце Фёдорова ухнуло в пятки. Резко инстинктивно обернувшись, испуганно силился разглядеть между деревьев и раскидистых тропических кустов то, что издало этот глухой звук, напоминающий удар.       — Кто здесь? — сипло крикнул Мирон, не узнавая своего голоса. Никто не отозвался. Тогда он, всё ещё борясь со страхом и желанием со всех ног бежать куда глаза глядят, повторил: — Люди?..       Никого.       Такой же глухой звук в течение всего оставшегося дня повторился ещё несколько раз, каждый из которых неизменно становился неожиданностью и заставал врасплох. И только вечером, когда Мирон обустраивал себе ночлег на траве меж пальм, справа от него что-то опять упало, он повернул голову и обнаружил на том месте, где всего несколько минут ничего точно не было, кокосовый орех. Зелёный, свежий.       Кокос. Просто кокос.       Осознание того, что это означает, пришло не сразу.       Кокос! Еда-а…       Голод пробудил в Мироне спавшую до сих пор сообразительность. Не зря он смотрел различные фильмы и передачи про путешествия и о природе: кое-что таки отпечаталось в памяти и теперь пригодится. Кокос — крепкий орех, просто так его не разобьёшь. Верхний, зелёный слой мягкий, что помогает внутренней, съедобной части ореха оставаться в целости и сохранности после падения с пальмы. Фёдоров схватил кокос, судорожно повертев его в руках, нашарил какую-то веточку и попробовал проковырять ей зелёное покрытие — волокнистое, оно практически не поддавалось. Хорошо сработало бы что-нибудь острое.       «Ножик бы…» — тоскливо подумал Мирон, пряча на всякий случай съестную находку, чтобы та точно никуда не делась.

***

      Славе снился сон. Какой-то тяжёлый, муторный, в нём одна непонятная вязкая муть из мелькающих в сознании неприятных картинок, бередящих ум, нагнетающих ужас, вызывающих тревогу. Славу то бросает в пучину, где он в центре ужаса, то выплёвывает наружу, откуда он, единственное что, может замирая и не дыша наблюдать со стороны, будто то, что на картинках, происходит не с ним. Вокруг шумно, но кажется, что никаких звуков не слышно. Слава чувствует, что всё закончилось, но в то же время знает, что ничего не начиналось. Картинки сначала начинают мелькать, как какой-то диафильм, а затем мутнеют и вовсе покрываются толстым плотным слоем чего-то серого. Ничего не видно. Возможно, это туман?..       Когда Карелин открыл глаза, всё у него ломило так, будто у него температура под сорок, а до этого все его конечности и позвоночник были переломаны; обнаружил он себя в маленькой бухточке, окружённой невысокими скалками тёмно-серого цвета. Вечерело. Закатное солнце мягко подсвечивало окрестности и океан, отражаясь на поверхности его безграничной глади, уходящей далеко за горизонт.       «Интересно, где я,» — скучающе, как думают люди, когда в глубине души уже понимают, что ситуация безвыходная и такой вопрос лучше оставить риторическим, поднимаясь на ноги, подумал Слава. Понять, что произошло, ему не составило такого уж большого труда, хотя голова и варила неохотно; страха он не испытывал, несмотря на некоторую, мягко говоря, щекотливость всей сложившейся ситуации. Собственное как будто бы безразличие казалось ему если не удивительным, то как минимум странным. Он никогда не задумывался о том, как поведёт себя в какой-либо экстренной ситуации, и никогда в жизни не подозревал, что будет так спокоен, оказавшись не пойми где практически ночью в мокрой насквозь одежде. В фильмах разве так ведут себя выжившие в авиакатастрофе? Он, если честно, не помнил.       Было зябко.       На интуитивном уровне, не отдавая себе отчёта в том, что делает, Карелин взобрался на одну из скал, составляющих его бухточку. В предсумеречных потёмках нужно было тщательнее обычного всматриваться в доступную взгляду местность, чтобы не упустить чего-то важного.       Пляж, вид на который открылся ему, пустовал и не обладал никакими признаками присутствия людей поблизости. Он был песчаный, и даже при таком освещении было ясно, что по береговой линии в воде тоже был песок. По одному этому виду нельзя было сделать выводов об обитаемости места, любезно «приютившего» Славу. Однако и возможность того, что здесь не было никого, кроме него самого, заранее отрицать тоже не хотелось, чтобы напрасно себя не обнадёживать — готовиться всегда надо к худшему, так и счастливому исходу больше обрадуешься.       Попасть на пляж можно было, только двумя способами (не считая способа «вплавь»): либо спуститься со скалы, кубарем скатившись по острым камням, либо через лес, держась его края, чтобы, не дай бог, не заплутать в темноте. Ждать, пока рак на горе свистнет, Слава не хотел, ломать ноги — тоже, и потому осторожно двинулся к лесу…       Чтобы не компрометировать себя перед дикими животными, которые вдобавок могли оказаться хищными, Карелин через лес быстренько вышел на песок и, стараясь не следить и потому пройдя прямо впритык к скале, дальше двинулся уже по щиколотку в воде. Так, не оставляя ни единого следа, он прошёл вдоль всего берега, несколько раз останавливаясь, чтобы всмотреться в тёмную глубь тропиков.       Пляж был около тридцати-сорока метров шириной и километра два (по крайней мере так казалось на первый взгляд) длиной, и на всей его площади не было абсолютно ничего, что бы стопроцентно указывало на присутствие людей. Возможно, в лесу мог кто-то быть, но сейчас, в темноте, Слава не горел желанием туда идти: лучше переждать ночь и отправиться на разведку утром. Тем более, если тут кто-то и есть, ночью он наверняка спит.       Колобродить по незнакомому месту в сумерках (пока Слава выбрался из своей бухты, солнце окончательно ушло за горизонт) — занятие не из приятных. Инстинкт самосохранения заставлял постоянно оборачиваться на каждый шорох, так что Слава принял решение вернуться в бухточку, которая, будучи маленькой, ощущалась им более укромной и безопасной, чем пляж.       Утро наступило нескоро…

***

      Проснувшись, Мирон, наверное, первый раз в жизни пожалел, что не носил наручных часов: на острове они бы ему ой как пригодились. Проснулся он от того, что ему стало зябко и захотелось в туалет. Он приподнялся на локте, протёр глаза, чтобы быстрее отойти ото сна, и тут же чихнул. «Ну да, очень кстати было бы ещё и заболеть,» — подумал Мирон. Посидев какое-то время в прострации, он вдруг отчётливо ощутил, как тоска накрыла его волной. За вчерашний день он не нашёл ни малейшего признака присутствия на острове людей, так и пролежал бы весь день и всю оставшуюся жизнь. Пальмы над ним то смыкались, то размыкались верхушками под действием ветра, рядом снова упал кокос, и Фёдоров вдруг вспомнил, из-за чего проснулся, и встал, чтобы наконец отлить.       Бесцельно выбревши на пляж, Мирон не сразу заметил некоторые изменения. Посередине пляжа в песке образовалось некое сооружение. Когда он подошёл поближе, стало ясно, что это сложенные пирамидкой камни; вокруг них едва различимо виднелись большие человеческие следы, от ветра уже слегка припорошенные песком. «Где-то здесь человек!» — обрадовался Мирон и принялся кричать:       — Эй! Люди! — он суетливо покрутился вокруг себя и рванул по пляжу сначала в одну, потом в другую сторону. В итоге, вернувшись к камням, он так сильно, как только мог, напряг голос и во всю глотку проорал: — Э-э-э-э-й! Лю-ю-ю-юди-и-и-и!!! Есть кто-о-о-о?       Ему так хотелось, чтобы кто-нибудь отозвался, так хотелось…       Слава всю ночь не спал: часто слышались глухие удары чего-то о землю, а ночной остров будоражил сознание, охотно подкидывавшее варианты — к слову, далеко не самые позитивные — того, что это может быть и что может произойти, если он таки ляжет спать.       Вопль, на таком расстоянии лишь отдалённо напоминавший крик человека, пронзил воздух и застал его в тропическом лесу, чуть поодаль от «его» бухточки и береговой линии. На пару секунд Карелин окоченел: если человек кричит что-то похожее на «Люди!», это значит, он так же, как и сам Слава, не знаком с островом, неместный — местным не нужно звать каких-то абстрактных «людей», они будут звать, кого им надо, используя имена. Только теперь до него вдруг дошло, что, кроме него самого, при падении самолёта мог выжить кто-то ещё…       «Кто-то ещё мог выжить и попасть на остров!» — восторженно подумал Слава. Да, звучит, как что-то невозможное, выдуманное, однако и само славино спасение — всё ещё звучало, как выдумка, несмотря на то, что уже свершилось, так что и вариант, что сюда попали, чудесным образом спасшись, ещё какие-то пассажиры лайнера, исключать нельзя.       От неожиданности и охватившей его радости Слава не успел опознать — и даже не успел подумать об этом, — откуда именно кричали, поэтому просто двинулся к сооружённому им сегодня ночью «знаку». Когда он вышел из леса, на песке или где-то рядом с пирамидкой из камней, которую он ночью соорудил в качестве знака, что он здесь, никого не оказалось.       — Так, ну, наверняка рано или поздно они вернутся сюда…       У Карелина не было наручных часов (он никогда их не носил — болтаются чё-то на руке, рукавам, бывает, мешают — нафиг нужны, ему и телефона замечательно хватало всегда), мобильник выпал, не известно где и наверняка болтался по песку среди кораллов и водорослей на дне океана, да и даже если б он остался в кармане, то скорее всего толку от него уже всё равно бы не было — сел бы уже, наверное, или просто от солёной воды залагал. По ощущениям прошло около пятнадцати минут с тех пор, как он сел здесь, прежде чем откуда-то справа сзади послышались шорохи, один в один напоминавшие шаги. Слава обернулся, и действительно — к нему шёл среднего роста парень с какой-то тряпкой на голове. Когда тот подошёл ближе, он…       — О-о-о! — только и протянул Слава, на автомате поднялся с места и двинулся навстречу.       Издалека Мирон со своим не весть каким минусовым зрением не сразу разглядел парня, когда же тот приблизился, он подумал, что у него на фоне стресса начались галлюцинации: не поверил своим глазам, потому что «каким, чёрт возьми, образом этот парень оказался на этом острове?». Он застыл и не мог вымолвить и слова, будто онемел, с одной стороны, будучи несказанно рад наконец узнать, что он здесь не один, но, с другой, не понимая, почему именно он — почему именно Слава? Ну, вот отвратило его что-то в нём уже тогда, в аэропорту.       «Надо надеяться, на острове всё-таки есть кто-то ещё», — успокоил себя он, всё равно чувствуя, как внутри что-то отлегло.       — Ты… — только-то и смог произнести Мирон, наконец хоть немного отойдя от шока. В один момент Фёдорову даже подумалось, что он всё-таки обознался, однако то, с каким выражением лица этот высоченный парень направился к нему, поднявшись с песка, заставило понять, что тот его узнал сразу. В Славином взгляде Мирон сквозь плотный слой издёвки также видел и облегчение, и радость. То же самое, конечно, он чувствовал и сам: одному как-никак страшнее — во всех смыслах.       — Я, — подтвердил Карелин, растянув рот в наглой ухмылке; при таком выражении лица глаза его казались подозрительно хитрыми.       — Как ты здесь оказался?..       — Хэзэ. Судя по ощущениям, телепортировался или через кротовую нору пролез.       — Но… как?.. — Фёдоров не мог найти слов, он был удивлён и не слушал, что ответил Слава.       — Как-как? Жопой об косяк. — Слава оценивающе посмотрел на парня перед собой и вдруг понял одну вещь: — Представился бы хоть.       — Мирон.       — Ну-у-у, Миро-о-он, моё-о-о и-и-имя, — он снова выдал свою фирменную ухмылку, протянул новоиспечённому знакомому руку, — ты уже зна-а-аешь.       — Да, Слава, — Фёдоров, не скрывая презрения, всё же пожал в ответ её, — знаю.       На этом их разговор прекратился, и они молча встали друг напротив друга, не зная, что делать дальше. Ведь если до этого цель каждого из них состояла в том, чтобы найти на острове человека, хотя бы одного, то теперь нужно было продумывать дальнейшие действия. Действия, которые, наверное, должны будут помочь им протянуть до того, как их спасут. Спасут — при благополучно сложившихся обстоятельствах, может быть, сегодня, может быть, завтра, а может быть, вообще через неделю. О самом же худшем варианте, разумеется, думать никому не хотелось. Хотя… собственно, какие действия? Мозг идей никаких не подкидывал, и, в целом, парни пока чувствовали себя крайне потерянно и вряд ли были способны на что-то эффективное. Вероятно, конечно, был смысл просто начать делать хоть что-то. Как там говорится? Начни что-то делать, и решение само придёт к тебе! Н-да, весьма ободряюще.       Над ними с диким воплем и свистом в крыльях пролетела громадная птица, чем-то напоминавшая чайку.       — Чё делать будем? — Слава нарушил тишину первым. — Есть какие-то идеи?        Фёдоров раздражённо зыркнул на него. Сам не осознавая того, за раздражением он пытался прятать свой испуг.       — А чего ты меня спрашиваешь-то?       — А чего бы и не спросить-то?       — Откуда я знаю, что делать?       — Откуда я знаю, что ты не знаешь, что делать?       Мирон тяжело вздохнул и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, ничего не отвечая, двинулся в сторону своего ночного убежища. Карелин пошёл за ним.       — Знаешь, я б пожрал, — объявил он. — А то аж голова кружится. Ты не находил здесь никаких фруктиков аль орешков?       Парень впереди опять вздохнул:       — Слышал ночью, как что-то падает? — увидев Славин вопросительный взгляд, он пояснил: — Ну, глухие удары слышал? Ну, вот. Это кокосы падают.       — И чо? — Слава почувствовал, как тогда в аэропорту, потребность «добить» раздражительного и раздражающего собеседника.       — Подними, открой и съешь.       Они прошли в молчании несколько метров, прежде чем Фёдоров, раздражённо пыхтя, вдруг согнулся пополам. Слава аж дёрнулся и чуть не схватил его под локоть, чтобы придержать и не дать упасть, но вовремя остановил свой неуместный благородный порыв. В следующее мгновение Мирон вырос перед ним с огромным зелёным шаром в правой руке:       — Держи, — грубо сказал он, протягивая шар Карелину, который не сразу понял, что это кокос — зелёный с коричневыми царапинами, появившимися от падения на землю, кокос. Слава смотрел на него мысленно облизываясь и уже предвкушая момент, когда наконец поест. От одной этой мысли голова закружилась сильнее, а почувствовал бы он запах еды, так вообще бы в обморок упал наверняка, как это бывает, если долго не есть.       — Ну спасибо.       Фёдоров привёл Карелина к месту своего ночлега, молча поднял с земли другой кокос, и острым камнем, который использовал в прошлый раз, открыл, сразу принявшись пить.       — О, точняк, отсюда ж ещё и попить можно! — восхищённо возопил Карелин, предвкушая, как вода окажется у него во рту. — А мне так почистишь? — попросил он и сел под пальмой, спиной опираясь на её шершавый, местами колючий ствол.       — Сам почистишь, — сказал Мирон, резко протянув камень, а затем грубо предупредил: — Имей в виду, кокосовая вода слабит.       «Спасибо, что не кинул, — пронеслось у Славы в голове, когда он взял «нож». В тот же момент Мирон вскочил и с заметной злобой потопал куда-то вглубь леса. — Господи, и чего психует-то? Делу это не поможет всё равно».       — А ты, так понимаю, уже успел лично убедиться? — смеясь, бросил парень вслед. — Спасибо, что предупредил!       Открыть кокос оказалось сложнее, чем представлялось Славе всю его жизнь, в которую он не то что не съел, но даже и не видел вживую ни одного неочищенного ореха данного вида. В итоге, когда Мирон вернулся, он всё-таки смилостивился и помог — ну не мог он оставить человека, кем бы этот человек ни был, умирать от жажды и голода.