Так и я обретаю себя, когда смертный приговор подписан

      Мирон же лежал и думал о своей жизни, уже давно не отдавая себе отчёта в действиях и просто почёсывая покрывшуюся уже прилично так отросшими волосами макушку. Анализировал всё, что в ней (в жизни, не в макушке) было и что могло бы быть, но так и не случилось — по зависящим или не зависящим от него самого причинам. Он, может быть, бы и отрубился, но, слушая тяжёлое дыхание Карелина и находясь ещё под впечатлением от происшествий, одно за другим свалившихся на них, волей не волей провалился в размышления. Его вдруг накрыло осознанием: сегодня всё могло закончиться далеко не так позитивно. Он вообще-то мог…       «Мирон, ты… конченный еблан», — Фёдоров не находил какой-то иной характеристики, чтобы описать в полной мере всю палитру эмоций, возникавших у него при мыслях о том, как он замечательно сегодня чуть не угробил их обоих. От мысли об этом стало страшно. Куда поплыл? Зачем? Как будто мозг кто-то посторонний ему отключил, вот правда. Он ведь всегда знал, что вокруг таких островов, как этот, на определённом расстоянии с вероятностью девяносто девять целых девять десятых обязательно будет мощное подводное течение. Утянет, и всё — пиши пропало, выплыть из него нельзя, можно только сразу начинать молиться Богу, прося отпустить все грехи, чтобы тот по крайней мере понял, что это не суицид. Вода будет беспощадно трепать тело в разные стороны, вверх и вниз, помотает в острых, как наточенные с вечера кухонные ножи, коралловых рифах, кромсая и раздирая кожу до самого мяса — в этом рубилове не выживает никто.       Фёдоров, в принципе, редко сомневался в своих когнитивных способностях и, видимо, не заслуженно. Ему казалось — несмотря на то, что он был большим перфекционистом и часто критиковал себя за малейшие неточности, — он достаточно умён, достаточно начитан и мудр, раз ему без особых проблем и мук удавалось писать сценарии и статьи, а также время от времени пописывать рассказики о том о сём, публикуя которые на одном сайте он получал множество положительных отзывов с парочкой злобных комментариев о том, что он «узколобый редакторишка, возомнивший себя современности пророком», в придачу. Если бы он не знал, что достаточно умный, вообще бы ничего не писал, повода усомниться в себе у него до настоящего момента не было: на работе его холили и лелеяли, а на мнение интернет-знатоков он клал большой-пребольшой х… Он сам себе судья. И сегодняшний день показал ему, что судить себя надо было всё-таки строже, чем он это делал.       «Интересно, что сейчас происходит дома?» — проскользнула мысль, и он, испугавшись, было хотел её обрубить, но стало поздно — мысль уже родилась, мысль уже растеклась по голове, как сливочное масло по разогретой сковороде, и крепко вцепилась за своё место. Диляра переживает, родители места себе не находят, Порчи, Ваня… На работе — тоже переполох, наверняка уже нового сотрудника подыскивают: даже если он и вернётся, им же хотя бы на пока нужна замена, чтобы задачи не скопились и не пошли убытки.       «Ну да к чёрту работу! Диляру жалко, родителей жалко».       Себя Мирону тоже было жалко, хотя признаться бы он в этом вряд ли смог. Его разрывало на части от осознания того, что он жив, но никто об этом не знает и он не может им никакой весточки послать, чтобы хоть чуть-чуть успокоить, чтобы хоть знали они, что вот он — здоров, не сдаётся, ждёт спасения и обязательно вернётся. Родители хоть и не показывали никогда свою любовь к сыну открыто, он знал, что они его любят, просто по-своему. Других детей у них не было, и он абсолютно не представлял, в каком они сейчас состоянии. Не надо было ему никуда лететь. Ишь, на директорское кресло позарился, в командировку отправился чёрт-те куда ради этого — и что в итоге? Нет вот просто сделать Диляре предложение и жить долго и счастливо, и дальше работая на должности главреда, которая, в целом, его вообще-то очень даже устраивала. И почему никто не предупредил его, что может случиться? Почему никто не остановил?       «Да будто они знали! Мирон, под чем ты? Всё ок?».        Он знал, что самолёты падают, знал, но никогда не предполагал, что самолёт с ним внутри может упасть. Это где-то там падают самолёты и гибнут люди, но точно не там, где он. Хотя и понимал, что никто не застрахован, но всё равно чувствовал в этом какую-то несправедливость. Не проще ли было Богу — если таковой всё-таки есть — тогда взять и убить его вместе со всеми остальными пассажирами? Ему высокомерно казалось, что он ничем не заслужил такого отношения со стороны Высших Сил, что они с ним несправедливо поступили, что они ошиблись и он сейчас должен был продолжать вести свой не особо спокойный, но тем не менее размеренный и, главное, привычный — а потому в каком-то смысле и любимый — образ жизни. Господи, как же ему хотелось, просто проснуться в тёплой постели дома, как же ему хотелось, чтобы Диляра оказалась рядом, хотелось касаться её нежной кожи, утыкаться носом в её мягкие тёмные локоны…       Вдруг в темноте, со стороны входа, Мирону повиделось движение — словно призрак, сквозь ночь к нему, обдавая томным взглядом, прожигающим плоть насквозь, плавно, казалось даже инфернально светясь, приближалась Она. В следующее мгновение они уже горячо соприкасались голыми мягкими телами. Фёдоров будто одновременно был здесь и сейчас и наблюдал за происходящим со стороны — и не понимал, какое чувство правдивее. Сильные мужские руки — может быть, его — подхватили Дилю под ягодицы, то поглаживая, то в томном озверении сжимая их до синяков, как будто эти прикосновения — единственное, что обещает спасти его от какой-то смертельной болезни. Дыхание казалось чем-то второстепенным, думать о нём было некогда, важнее было движение в узком пространстве, так привычно приятно обволакивающем его, чувственные поцелуи в шею и челюсть и бесконечные распаляющие касания небольших упругих женских грудей о него…       — Гх-хм-мо-ох!..       Персональный порносеанс неожиданно завершился — ух, аж дыхание спёрло. Он даже не сразу врубился, что произошло, а так как тишина более не нарушалась, попытался в темноте комнаты нащупать пропавшую куда-то Дилю, посчитав, что чужой в данном контексте жуткий стон ему прислышался, и желая продолжить действо. Мирон опасливо пошарил руками вокруг себя — Дили нигде не нашлось. Он, ощущая в каждой мышце сгустки энергии, но не опознавая это как конкретное чувство, испуганно сел в кровати и, оглядываясь по сторонам, силясь что-то разглядеть, отодвинулся назад. Спина коснулась неприятно холодной стены, его как током прошибло, и он шипя отскочил. Осознание реальности неприятным комом собралось в горле. Подступили слёзы.       «Нет, глупость какая!» — злясь на себя, Фёдоров резкими движениями потёр покрасневшие глаза пальцами.       Он привык скрывать истинные эмоции настолько, что делал это зачастую даже тогда, когда их проявление могло бы стать вполне уместным. Родители не любили, когда он плакал — говорили, мальчику не положено. Тогда, видимо, Мирон и научился подвергать все свои чувства рациональному анализу, а какие-то вовсе игнорировать, запирать глубоко внутри, где не увидят ни посторонние, ни близкие, ни он сам. Любить он себе разрешал, но тоже специфически: любить можно только женщину и детей, возможно. Папа ведь маму любил, и дедушка бабушку тоже. Значит, и ему можно. Любить мужчина должен, это для него даже хорошо, а вот слёзы — явление, конечно, не то чтобы запрещённое, но крайне нежелательное, потому что в том, кто плакал — особенно в тех, кто плакал при свидетелях, — разочаровывались в два счёта, во всяком случае Мирон это воспринял именно так.       Славино пыхтение и постоянно сбивавшееся дыхание всё ещё оставалось главным звуком и создавало атмосферу, в которой мерещилось присутствие чего-то потустороннего. Ночевать в пещере было по-прежнему непривычно. Фёдорову вдруг подумалось, что все неприятности посыпались на них исключительно потому, что они с берега перебрались жить сюда, а это место проклято злыми духами и те теперь пытаются их выгнать.       Из темноты послышался очередной жалостливый болезненный стон, Мирон даже бы не удивился, если бы оказалось, что тот плачет. Он невольно раздражался, хотя и понимал, что это при данном положении дел не уместно: до его триумфального заплыва нога у Славы болела, но тот по крайней мере не стонал. Так что, по сути, это он сам и виноват в том, что Слава лежит, подвывает, не может уснуть и бесит его своими звуками. Резко защемило где-то в груди: стало жалко беднягу, захотелось помочь, чем-то облегчить его страдания. Шут, не шут, а помогать нуждающимся его родители тоже научили.       Карелин вновь громко втянул воздух через ноздри, со свистом выдохнул его и повторил так несколько раз, словно собираясь с силами для какого-то действия. Затем подозрительно затих на пару секунд, а потом выдал:       — Слышь, — с усилием засмеялся он, вырывая Фёдорова из размышлений, и смех его смешался с очередным стоном боли, — а ты себе на ладонях мозоли не натёр?       Как, даже находясь в таком херовом состоянии, этот придурок умудрялся не преминуть отпустить какую-нибудь совершенно тупорылую шутку в его адрес?! Причём это уже второй раз, как он подкалывает его на эту тему. Да кто он такой? Да как можно таким бестактным быть? Они кто? Они же даже не друзья, чтобы можно было такое позволять!       Фёдоров вспыхнул гневом. Порыв помочь так же быстро, как появился, сменился желанием влепить смачную пощёчину. Однако это желание Мирон благородно одолел, поймав себя на мысли, что пора бы в принципе уже привыкнуть: когда над ним в школе подтрунивали, он тоже привык со временем. Достоевский вообще говорил, что человек, тварь такая, ко всему привыкает. У Карелина характер уже давным-давно устоялся, и ждать, будто в один прекрасный день он вдруг проснётся адекватным, глупо. Мирон также поймал себя на мысли, что смириться-то, в общем-то, будет не так уж и сложно: Слава ведь, если судить по поступкам, а не словам, не такой уж плохой парень. А говорить… ну, говорить всё что угодно можно. Есть — знавал он таких — люди, которые с виду вроде пики точёные, а на деле — хуи дрочёные. Так вот Слава на удивление ни под одну из этих мироновских категорий не подходил. Чем ситуацию и осложнял. Возможно, Фёдорову просто стоило перестать воспринимать славины выпады на свой счёт: когда люди юморят, их шутки, они больше про них же самих, чем про объект насмешки, и все дела.       Хотелось ответить как-то под стать Карелину — что-то в духе: «А что? Если так переживаешь за мои ладони, давай будешь теперь мне помогать!». Хотелось, но это бы звучало как вызов и нарушило между ними некоторую субординацию, а сознательно рушить выстроенные барьеры было не для Мирона.       Он смерил взглядом Славу, который этого, естественно, в темноте увидеть не мог, глубоко вдохнул и сильно выдохнул. Выяснять отношения было попросту лень. Он выбрался на улицу — подышать свежим ночным воздухом, а вернувшись, сразу уснул сном мертвеца.       Следующие несколько дней Слава заметно поуспокоился, отстал-таки от Мирона. И Мирон был бы рад, если бы не видел, насколько слабее становился парень с каждым днём. Тот не докапывался до него лишь потому, что у него не было сил элементарно даже выползти из пещеры погреться на солнышке и проветриться, и было бы максимально мерзко злорадствовать над этим. Фёдоров не был извергом. Когда человеку правда плохо, нужно помочь, а не, наоборот, усугублять состояние. У Мирона сердце сжималось при виде Славы, такого скрючившегося, трясущегося в лихорадке, спровоцированной повреждением ноги, стрессом, недоеданием или всем вместе взятым. Пришлось думать, как помочь, и действовать незамедлительно, потому что неизвестно, как долго вообще организм парня выдержит такую изнуряющую нагрузку.       Целый день у Фёдорова ушёл на ловлю рыбы, оказавшейся задачей не из простых, далеко не из простых. Угнаться за рыбой и поймать руками было невозможно, она была бдительна и шустра, и, когда он уже было отчаялся надеяться на какой-либо улов и просто сидел и ковырял песок палочкой, на него вдруг снизошло озарение — он буквально вздрогнул!       «Палка!» — вскочил он, возликовав.       Потратив какое-то время на поиски подходящей длины крепкой палки и то, чтобы сделать из неё копьё, наточив, он отправился к месту, где на мелководье рыбы было больше всего — у скалы, в маленьких камнях рыбёшки плавали, ища что-то, что Мирона совершенно не заботило. У него цель — добыть сытной белковой пищи для Славы, ослабленному организму ведь нужно потреблять белок, чтобы быстрее восстанавливались клетки.       Когда Фёдоров, всё-таки умудрившийся наловить хоть сколько-то рыбы и приготовить её на костре, забрался в пещеру, Карелин спал. Мирону бы очень не хотелось его будить, но ждать, пока рыба при такой погоде, как тут на острове, протухнет, — такая себе идея. Очень бы не хотелось его будить, но неизвестно, проснётся ли он тогда в принципе… От этой мысли у Мирона скрутило кишки. Идиот, блин. Хотя, может, это и не от этого, а от того, что он сам ещё не ел сегодня, а запах рыбы, можно сказать, уже давно забытый, сводил желудок и мозг с ума. Чтобы срочно отвлечь себя, он поспешил к Славе и мягко потряс его за плечо:       — Слав… Слава…       Парень, как ему показалось, не спал, а возможно, только дремал, но реагировать на касание, очевидно, никак не собирался, Мирон лишь почувствовал, как тот еле-еле мотнул головой, словно от мухи отмахиваясь.       «Сил совсем нет», — жалостливо скривился Мирон.       — Я рыбы принёс… — нащупав в полутьме жилища еду, завёрнутую в банановый лист, пробормотал он и поднёс свёрток Славе к носу.       Запах свежей только пожаренной рыбы ожидаемо произвёл на Карелина впечатление, и тот, делая попытку приподняться на локтях, тихо и удивлённо спросил:       — Это… как?..       — Ты ешь, а не вопросы задавай. — Фёдоров распаковал еду и помог Славе сесть. Он был жуть как рад, что Слава таки оживился. Почему надо было три дня ждать, чтоб помочь решиться? Почему сразу нельзя было додуматься? Если б Карелин так долго думал перед тем, как его спасти? Мирон, если бы?.. — Наловил и пожарил, чего «как»? Ешь.

***

      До ближайшей прибрежной части острова было не так далеко, так что он, всё ещё чувствуя долю своей вины и потому считая себя должным, предложил Славе донести его у себя на спине, чтобы тот зря не растрачивал силы, выделяемые организмом на восстановление. Небо в этот день было чистое, но с маленькими вкраплениями иллюзорно невесомых перистых облаков. Поначалу Мирон и Слава просто сидели в тишине, нарушаемой лишь звуком прибоя и шелестом листьев пальм. А потом Мирон, переворошив в своей голове уже всё, что только можно было переворошить, внезапно вспомнил, как в самые первые их дни тут Слава рассказывал о себе — что-то про работу, про девушку, про маму… Конкретного ничего память не выдавала, Мирону тогда неинтересно было слушать это всё, он судорожно мечтал о спасении и свято верил, что оно точно скоро произойдёт. А сейчас? Сейчас он не знает, верит ли он спасение так яро. Возникло желание познакомиться ближе, послушать (теперь уже внимательно) собеседника, а затем и свою историю поведать. О чём он, собственно, Карелину и заявил — несколько завуалировано, мол «ну, раз нам нечем заняться, так расскажи». Слава не стал язвить насчёт того, что уже рассказывал, просто вновь пролил свет на свою биографию.       Фёдоров искренне был поражён, сколько он упустил, не слушая в тот раз, насколько попавший с ним на злополучный рейс человек оказался глубок и многогранен. Из глубинки перебрался в Питер, программист, но при этом поэт, художник — и вправду интересный набор. Вдруг перед глазами мелькнула и тут же исчезла картинка.       — Лермонтова любишь?       — Ну-у, да. — Слава заинтересованно сузил глаза, посмотрев на Мирона: — А с чего это мы взяли?       Мирон замялся, размышляя, стоит ли признаваться, что однажды ходил его искать и нашёл, голым сидящим на берегу при свете луны читающим стихи. Это, получается, переход личных границ: Слава же сам ни слова не обронил о своей любви к поэтическому уединению. Если бы его самого обнаружили за чем-то подобным, он бы очень сконфузился и ушёл от ответа. Но Слава вроде не похож на особо конфузливого человека…       — Приё-о-ом.       — А, да, — Мирон не сразу врубился, что от него хотят. — Да я слышал просто, как ты в той бухте маленькой читал — показалось, что Лермонтов.       — Ха-ха, ой-й, было, было такое, — Слава был удивлён, но его факт того, что за ним наблюдали, не смутил — по крайней мере даже если и смутил, внешне этого он никак не показал. Скорее можно было сказать, что его это развеселило. — И как? Жива твоя психика после такой живописной картины, о, наш ранимый Мирон Яныч?       Мирон не ответил. Слава подтрунивает — это хорошо. Уместно было бы колко соригинальничать, но сходу в голову ничего не приходило.       — Хорошо слишком читаю, да? Для такого отбитого-то? — Слава просто беззлобно подкалывал его, умиляясь, насколько некоторые вроде образованные люди удивительно узколобы для того, чтобы не судить книги по обложкам.       — Нормально читаешь, нормально, — повторил Мирон, как бы подтверждая свои слова для самого себя. — Можно было бы тебе даже выступление у нас на ежегодных чтениях организовать, — судя по интонации, вполне серьёзно предложил Фёдоров.       — Ты чем будешь?       Мирон вопросительно посмотрел на Карелина, чертящего что-то на песке палочкой, а потом, собственно, на сам песок. Поле для «Крестиков-ноликов». Мирон усмехнулся. Слава уже в сотый раз промычал вопросительно.       — Спрашиваешь! Крестики, конечно!       — Так и знал, что жиды только о себе думают.       — Я щас не буду играть и вообще уйду, раз жиды у тебя «только о себе думают», — вроде в шутку, а вроде и нет обиделся Мирон.       — Ладно, извини, я не это имел в виду, ок? Типа вы, жиды, хитрожопые очень.       — Ну спасибо, успокоил.       — Да блин, я ничего против жидов…       — Ещё десять раз повтори это слово.       — Да мне просто нравится, как оно звучит. Жи-и-ид. Жи-и-иды-ы-ы. Чувствуешь?       Мирон устало, но по-доброму вздохнул и в знак того, что тема закрыта, молча пальцем нарисовал в центральной ячейке крестик и, несильно пихнув Славу в бок, пригласил его тоже сделать ход…       Следующие несколько недель всё было хорошо — если так вообще можно выражаться относительно людей, уже больше месяца торчащих на необитаемом острове в Тихом океане. Парни практически не ссорились, возможно, потому что Мирон научился манипулировать Славой его подвёрнутой ногой, и, когда тот начинал бузить, он ему просто говорил: «Ты обуза, ходить не можешь, вот и молчи, а то помогать не стану больше и будешь самь одной ножькой пригать». Прям с такой интонацией издевательской и говорил. Карелина это раздражало — будто он, блин, нарочно ногу подворачивал, в самом деле! А потом нога прошла, и он наконец мог отомстить этому вредному еврею.       — Постоянно в Питере такая хуйня происходит.       — Зато нескучно, — особо заинтересованным в том, чтобы просветиться, что же за «хуйня такая» в Питере происходит, Фёдоров не звучал, но Слава допустил, что тот просто не выкупил сей затравочки на диалог. Он придвинулся поближе к Мирону       — Стоишь, пацан тебе руку в трусы запускает, ты говоришь: «Ты чо, бля, подрочить мне залез?». А он говорит: «Да не, братан, типа просто, ну… просто клад снять». Снимает, уходит, и всё. Всё нормально.

***

      Такого, как в тот вечер, Слава ещё никогда не видел и не испытывал. Было жалко и себя, и, конечно, Мирона — в особенности, Мирона, — он уже успел прочухать, какой тот всё-таки чувствительный парень.       Они спокойно жарили на костре бананы и болтали сидя на берегу, был штиль, звёзды уже выступали на чёрном полотне неба. У Карелина было хорошее зрение, поэтому, когда на горизонте в непривычном месте возникла, исчезла и через минут пять снова возникла небольшая звезда, он оказался в небольшом замешательстве — даже брови вверх полетели, а уголки губ удивлённо вниз поползли. Он знал, что такие «звёзды» значат, но думать о чём-либо не было настроения. Мирона, наконец без задней мысли рассказывающего какие-то истории из жизни, перебивать не хотелось тоже, да и рот как-то заклеился будто. Славе, в принципе, было сегодня так хорошо, так спокойно — нарушать эту идиллию было бы кощунством.       Из воспоминаний его выдернуло так резко, что его даже замутило.       Мирон, держа в руках огромное горящее полено, размахивая им во все стороны и неистово вопил, бежал в сторону воды.       — Мы здесь! Мы зде-е-есь! — Фёдоров повторял это как мантру, бегая по береговой линии туда-сюда и каждый раз пытаясь кричать громче и громче и под конец срывая голос сильнее и сильнее. — Спасите! Мы тут!!! Спа-си-те!!!       Выглядело жутко. Люди, охваченные злостью, страхом или истерикой всегда выглядят жутко, но тут — тут было что-то потустороннее. Огонёк, принадлежавший судну, вскоре скрылся, и в наступившей тишине. Карелин — даже со своего места, даже с сырым бананом в руках — буквально физически ощутил отчаянье Мирона, и его опять затошнило. Мирон пронзительно взвыл, опасно выронил полено, упал на колени: очередной огонёк надежды, еле успел зажечься и тут же выжег все внутренности дотла. Он лежал на песке лицом к тихому океану, заключившему их в этой клетке, маленькие прибойные волны вымывали песок из-под его бока, из его глаз лились слёзы, и он рыдал уже с таким надрывом, что лёгкие вбирали в себя воздух спазматически и он задыхался.       Этот взрыв эмоций был страшен по своей силе, пугающ для окружающих (если бы кто-то, кроме славы, тут был). Мирона действительно словно разрывало на мелкие ошметки, отлетавшие на расстояние, не снившееся даже самым навороченным баллистическим ракетам. При таком разъёбе вряд ли у кого-то получится дальше существовать как ни в чем не бывало. Мирон же был человеком чувствительным, а такое количество стресса для него непривычно, на работе обстановка всегда была спокойной, и до сих пор он вывозил всего лишь на вере в спасение и постоянные физической активности виде добывания пищи, постройки и укрепления жилище — в общем, неосознанно изо всех сил эскапировал. И к чему это привело? Вечно сильным быть нельзя. Или это была не сила, а посттравматический шок, во время которого человек ещё не осознаёт масштаба случившегося с ним?       В какой-то момент Славе стало просто физически невыносимо на это смотреть, захотелось это прекратить. Он несколько раз позвал Мирона, тот сначала не отреагировать вовсе, а потом, на секунду затих, странно дёрнулся, вдохнул глубоко, видимо, делая попытку успокоиться, но терпя поражение и снова начиная задыхаться от спазматических сокращений лёгких — было видно, что он хочет остановиться, но не может.       — Миро… — Карелин неуклюже поднимается и на одной ноге, неудобно увязая в песке, доскакивает до парня, опускается рядом, одной рукой упираясь тому в грудную клетку и несильно, но ощутимо вдавливая таким образом Мирона в землю, а второй — осторожно, не зная, чего ожидать, дотрагиваясь до головы и начиная мягко гладить по отросшему ёжику волос, массируя, как кота. Со стороны, если бы их кто-то мог видеть, это выглядело, как что-то интимное и в то же время странное, учитывая их взаимоотношения, но Славу это мало смущало. Он знал, что тактильные ощущения лучше любых, даже самых милых и приятных слов успокаивают. Особенно, если касаться мест, которые человек обычно абы кому не доверяет (это, правда, скорее отвлекает не «приятностью» ощущений, а возмущением). Работало на всех безоговорочно и на нём самом в том числе — сработало и на Фёдорове.       Он как зомби, с раскрасневшимся опухшим лицом, поднялся и, пустым взглядом смотря на чёрный горизонт, сливающийся с водной гладью, осипшим голосом произнёс: «Нас… нас не спасут» и умолк. Наступившая тишина звучала так будто отрубила прошлое от настоящего, и вот теперь-то они оба в действительности находятся на необитаемом острове посреди Тихого океана, до этого промаявшись меж двух миров. Слава не стал ничего на это отвечать. Конечно, он сам на спасение особо не рассчитывал с самого начала — о чём, собственно, давно уже говорил, — но ехидничать над человеком, пусть даже над таким неоднозначным как Фёдоров, противоречило его мировоззрениям: это же всё равно что издеваться над ребёнком. Он просто аккуратно, словно боясь спугнуть, придвинулся ближе, касаясь его бока своим, и обвил своими длинными руками, без стеснения прижимая Мирона к себе. Тот где-то через полминуты вяло засопротивлялся-заёрзал, но делал он это как будто больше для проформы — трудно сказать, конечно, как было на самом деле.       — Пусти.       Карелин нарочно сжал его объятиях посильнее, чтобы тот угомонился.       — Пусти… — голос прозвучал тише. Отстраняться не хотелось, как этого обыкновенно не хочется делать, когда немного поддатый и хочется, наоборот, трогать других, трогаться самому и чтобы другие трогали тебя.       — Нет. Обниматься полезно.       Мирон не ответил: конечно, он когда-то слышал об этом, конечно, он знал, но признавать, что даже объятия малознакомого мужчины его успокаивают, было странным.       Как долго они после этого сидели, Слава не знал, но ему было так хорошо и уютно; Мирон рядом, пригревшись, сопел, то ли задремав, то ли просто пребывая где-то в своих мыслях. Ощущая тепло и мерное дыхание чужого тела, Карелин тоже расслабился — наверное, так спокойно ему было впервые не только за то время, что он на острове, но и за последние пару месяцев до попадания сюда. Мысль, что Мирон, поначалу такой противный, занудный, всё время докапывающийся до него по поводу и без, но тем не менее уже успевший стать, можно сказать, родным, не вырывается, не стремится отсесть или вовсе уйти, странным образом грела. Иногда Карелину хотелось, чтобы Мирон чаще позволял ему так вот комфортиться с ним вдвоём, но он отчётливо понимал — тот замкнутый и закомплексованный в отношении проявления телесности человек.       «Интересно, а он, когда с друзьями где-нить зависает, тоже такой же зануда? Сидит, наверное, на отдельном кресле, чтобы, не дай бог, его никто никакой частью тела не задел. В приличной позе сидит. И мизинец наверняка оттопыривает, чашку когда держит. И ни в коем случае не хлюпает… — Слава волей не волей рассмеялся своим догадкам. — Господи, как же ржачно, если реально так оно и есть!».       Вот у него самого с друзьями все личные границы не то что размывались — они к чертям собачьим стирались после первого же стопарика, сразу и веселее, и свободнее становилось на душе. Это при том, что Карелин в принципе по жизни не особо свою свободу ущемлял, ебал он в рот эти усложнения. Его девиз по жизни — делаешь, что чувствуешь, чувствуешь, что делаешь. И никак по-другому, иначе зачем вообще это существование продолжать?       Ему на острове нравилось — без шуток, но не хватало Ваньки, Миши, Андрея не хватало пипец как. А Мирон со своей манерой общаться то нормально, то как злая училка географии, не мог заменить этих троих, да тем более и незаменимы они. Хотя, конечно, поспорить с тем, что без Мирона он бы тут скорее всего давно бы уже помешался окончательно, Слава бы однозначно не мог, потому что это было правдой чистой воды. Он очень боялся, что с Фёдоровым что-нибудь стрясётся, пока тот занимает поиском пищи или чем-то ещё: всё-таки, даже спустя три месяца, они ещё не могли вполне быть уверенными, что на острове нет хищников, каких-нибудь зыбучих песков, обвалов камней со скалы… На мысли об этом Слава затаил дыхание: забавно, наверное, было бы им проснуться однажды и обнаружить, что выход из их пещеры заблокирован упавшими откуда-то сверху булыжниками.       На этой мысли Карелин невольно дёрнулся, чем вернул в реальность и Мирона, который тут же зашевелился, но вопреки ожиданиям отсаживаться не стал, а лишь медленно раскрыв глаза, посмотрел сначала на Славу, а затем на уже потихоньку ссветающее небо. Только тогда Слава понял, что сидели они тут уже почти всю ночь (и, похоже, оба даже какое-то время дремали, иначе бы тело ощущалось по-другому).       — Тебе идёт борода, — ни с того ни с сего констатировал Фёдоров. — Я, наверное, тоже зарос весь…       Карелин, как зомби, машинально дотронулся до своего подбородка, и правда, вся нижняя часть лица оказалась непривычно шершавой. Странно, как он не замечал раньше? И на лице Мирона он до этого момента изменений никаких как будто не замечал. Задумавшись он понял, что уже даже и не помнит, как тот выглядел, когда они сюда только попали. Да, бритый был, причём и на самой голове, но этот образ теперь казался настолько далёким, что этот факт ощущался ложью. Ничего удивительного, конечно, в том, что волосы и борода отросли уже прилично — всё-таки солнце и морская вода делают своё дело, — но как-то не до того было, видимо.       — Пиздец, — было всё, что он смог выдать в ответ.       Почему-то именно сейчас пришёл черёд Славе загнаться насчёт спасения и неотвратимости судьбы. Хотелось взвыть, посетовать на Бога, в которого он даже никогда не верил. Хиханьки и хаханьки закончились — всё.