Так и я обретаю себя, когда смертный приговор подписан

       Вечерело. Карелин ходил вдоль их укрытия, переживая, что по телеку уже наверняка сообщили о падении их эирбаса в Тихий океан и наверняка мама уже знала об этом и не просто переживала, а мысленно похоронила своего единственного сына. Вероятность выжить в крушении самолёта с такой высоты, да ещё и над бескрайними водами океана, крайне мала. Вероятность, что выжил по какой-то причине именно Славочка, мамин любимый сынок, ещё меньше, чем крайне малая. По правде говоря, он и сам был удивлён, как выжил, потому что он… ну, он Слава.       Вдруг живот неприятно заурчал. Прежние мысли были смещены на второй план:       — Ты, кстати, не в курсе, есть здесь ещё какая-то еда, кроме кокосов этих ебучих? А то мне кажется, я скоро уже сам в кокос превращусь.       С закрытыми глазами залипающий в воспоминания и временно (он был почему-то уверен, что именно временно) разрушенные планы, Федоров не сразу понял, что голос, обращающийся к нему, реален, а не исходит из его полудремотных видений. Он уже почти заснул, а этот опять решил что-то сказать. Ну что ж такое-то!       — Я… размышлял над этим, — Мирон приподнялся на локте и сел, оперевшись локтями на колени. Мозг его отказывался работать быстро, тело устало за день, страшным образом хотелось спать — взять, просто завалиться в тёплую постель на мягкий матрас и уснуть мёртвым сном. Но такой возможности у него сегодня не было и неизвестно, сколько ещё не будет. Есть у него лишь жалкая лежанка из говна и палок, не блещущая особым удобством, и балабол-сосед, которого не заткнёт даже девятиэтажный посыл, коли тому самому не заблагорассудится замолчать. — В океане сто процентов водится какая-то рыба, крабы, возможно… вполне возможно, здесь есть ещё и банановые пальмы. Ты ходил вот куда-то ходил, мог бы и поискать, чтобы зря не прохлаждаться. Не видел?       — Не видел. — Карелин раздражённо закатил глаза, а спустя пару минут, когда Мирон уже укладывался поудобнее и надеялся спокойно уснуть, вдруг опять заговорил: — Ты всегда так разговариваешь?       — Как «так»? — еле ворочая языком спросил Мирон.       — Да не знаю!.. — он осёкся. — Да ты что, ещё и не чувствуешь, как разговариваешь? У тебя такие интонации, как будто ты на научной конфе какой сидишь весь такой важный. Как из энциклопедии слова достаёшь, а не из головы.       — Сейчас?       — Вообще.       — Ну-у, я никак не причастен к тому, что ты несколько туповат.       — Ну вот опять! Зачем сразу оскорблять, Мирон, ты мне объясни? — Мирон проигнорировал вопрос, так что Слава продолжил: — Нет, серьёзно. Если уж ты строишь из себя такого важного умного перца, так мог бы и элементарно вежливость проявлять по отношению к окружающим. А то интеллигента из себя строишь, но — что сейчас, что в аэропорту — ведёшь себя, как вредная ПМСная или климаксозная сучка. В глобальном смысле, мне похер, что ты там обо мне себе надумал, но, я так чувствую, ты ваще кардинально куда-то не туда заполз. По жизни причём.       Фёдоров по-прежнему зверски хотел спать, и у него совершенно не было желания не то что выяснять отношения с Славой, но и просто с ним разговаривать, поэтому он просто молча перевернулся на другой бок, к собеседнику спиной. Карелин тоже тут как тут подскочил, вцепился в его руку в области бицепса.       — Нет уж, Мирон, сядь и послушай, что я тебе скажу! — практически прокричал он, силой заставляя парня сесть. — Я прекрасно понимаю, что ты, когда в самолёт садился, уже думал, что никогда в жизни не увидишь этого конченного придурка, который так нагло — о господи! — снял твои сумки на пол. Но у судьбы, как видишь, оказались чуточку другие планы. Нам нужно — ты понимаешь, Мирон, — нуж-но полади…       — Не собираюсь я с тобой ладить! — громче и эмоциональнее, чем следовало, вскричал Фёдоров, вскинув руки. — Нас скоро спасут, в этом нет необходимости!       Слава посмотрел на него, как на идиота:       — Во-первых, не ори. А во-вторых, может, попробуешь хорошо пораскинуть мозгами? Пойми наконец, мы так только себе делаем хуже! Если ты… Если мы хотим иметь больше шансов на спасение — хотя я не ебу абсолютно, как можно в него, блять, верить, — то нам просто придётся поладить, и в этом выбора у нас с тобой нет и не будет!       Отвечать ничего Фёдоров, конечно, не стал: какой смысл спорить с таким недалёким визави. Тема эта его очень распалила и, разнервничавшийся, он чувствовал, что теперь не скоро уснёт, даже вопреки усталости, и задумался. Вот действительно: спасут ли их? Ну, наверняка спасут же. Выживших в катастрофах всегда ищут. А если не найдут? Какова вообще вероятность найти их здесь? Ну какая-то наверняка есть. А раз какая-то есть, так надо просто не вешать нос и помогать себя найти.

***

      Иногда ему казалось, что всё, что происходило, происходило не с ним. Или что это всё сон, а он на самом деле просто заснул за рабочим столом, пока писал очередной текст, выполняя заказ и утомившись, но утром обязательно проснётся и всё будет как обычно. Вероятно, такое состояние было следствием почти постоянного голода. Всё было странным.       Две недели — а по ощущениям так весь месяц — прошли быстро, но в то же время и нет. А потом Мирон сбился со счёту, и в голове всё перемешалось. Может быть, они пробыли здесь уже месяц, может быть, и два месяца, а может, и двух недель не было — он и вправду не знал: сбился со счёту. Теперь он смотрит на свои руки — да в принципе на всё своё тело — и видит, насколько сильно похудел. И это при том, что он и до этого был практически дрыщом. Он помнит, как они пытались поймать свою первую рыбу и как было мерзко есть её сырой, когда они провалились в своих попытках разжечь огонь тогда.       Еду, которую Мирон Славу просил сходить поискать, тот ни разу так и не принёс после того, как в первый день натаскал целую кучу кокосов. Мирон этого момента совершенно не понимал, потому что это же было бы работой на благо их обоих, а не только того, кто просил. Они по-прежнему спали на импровизированных кроватях из листьев пальм и травы и не обустраивали никаких иных укрытий, вопреки тому, что по ночам было прилично холоднее, чем днём. И это при том, что всё для стройки уже суток так трое было подготовлено: палки, брёвна. Он даже практически обиделся.       «Вместо того, чтобы где-то прохлаждаться, помог бы лучше укрытие построить! … Хотя нет. Только мешаться будет, толку никакого, не умеет ж ничего — на лбу ж написано буквами крупными. Это даже хорошо, что он свалил снова».       Решительный настрой Мирона пропал довольно скоро после того, как он приступил к постройке: он понял, что совсем не смыслит в таких вещах. Палки, опёртые друг о друга, постоянно накренялись и падали, не простояв в положении и минуты. Спустя десяток попыток, Мирон наконец сдался и теперь сидел, понурый, лениво отламывал маленькие кусочки кокосовой мякоти и клал их себе в рот, сидя на камне, притащенном им с пляжа, и с ненавистью буравля глазами результат своего труда. То, что он построил, и рядом не стояло с тем, что он представлял в итоге у себя голове: получившийся, если это можно было так называть, домик больше всего напоминал обыкновенную кучу веток.       Отправив в рот последний кусок и тяжело вздохнув, Фёдоров встал, краем глаза уловив меж пальм силуэт — Слава. Идёт, улыбается. Видит, что Мирон его заметил.       — Здравия желаю!       — Здравствуй, — без лишних эмоций ответил Фёдоров, который от постройки «шалаша» был как выжатый лимон.       — Чего без настроения?       То, как Мирон на него посмотрел, оно уже заставило Славу подготовиться к какой-то жести, он ещё при первой их встрече успел прочувствовать вспыльчивость этого лысого парня.       — Какого чёрта ты это делаешь?! Какого чёрта ты приходишь не пойми когда и съёбываешься куда-то до зари?! Ты нормальный? Я тебя спрашиваю: ты нормальный?! Ты что, не понимаешь, где мы находимся? Ты не понимаешь, какие тут могут быть опасности?! Ты безответственный идиот! Ты…       — Мирон, — спокойно перебил Карелин, делая над собой усилие, чтобы не вмазать этому психованному зануде. — Хватит. О какой, прости господи, ответственности может идти речь, когда два человека находятся на необитаемом острове уже две недели…       — Не две недели, а шестнадцать дней.       — …и очевидно, что их не найдут.       — Если ты намерен прозуживать мне уши своей меланхолией, то по-хорошему прошу сразу прекратить.       — Мирон, тебе не кажется, что ты либо реально тупишь, либо сознательно закрываешь глаза на то, что уже давно и так перед самым твоим огромным носом.       — И нос мой сюда приплёл! От носа-то от моего тебе что надо?! Нас спасут в ближайшие дни или часы. А ты даже не приносишь — а может быть, не только не приносишь, но и вовсе не ищешь — еду, которую я тебе говорю приносить, и вместо… — Фёдоров резко замолчал, неожиданно даже для самого себя осознав, что у него серьёзно не осталось никаких сил, чтобы продолжать этот разговор на повышенных тонах. Он, махнув рукой в сторону кучи веток, честно признался, что попытка построить шалаш у него не удалась, таким образом уже не к месту ответил на славин вопрос о том, почему же он без настроения.       Карелин оглядел шалаш, подошёл к нему поближе. В этот же момент Мирон, вновь предавшись приступу агрессии, подлетел и озверело распинал все кропотливо, хоть и бессмысленно, разложенные ветки в разные стороны. Слава пару секунд втыкал, что произошло, а потом ка-а-ак рассмеялся.       Смех его был странный (да, собственно, и сам он последние несколько дней чувствовал себя иначе, чем обычно). Слава понимал, но поделать ничего с этим не мог: смех есть смех, и он неконтролируемой вышедшей из берегов рекой лился из него, будто он смеялся последний в жизни раз. Слава вообще с того момента, как очнулся на острове, нет-нет да замечал за собой некую не присущую ему прежде истеричность, появившуюся в придачу к его извечной флегматичности, граничащей с меланхолией. Ему чаще обычного хотелось шутить и угарать, будто он что-то курнул. Единственное предположение, чем такие изменения в его поведении были спровоцированы, — то, что это такая психическая реакция на экстренную, опасную для жизни стрессовую ситуацию. Спокойствие (или что это было, он не мог определить), смешивающееся зачастую с внезапными припадками агрессии, Мирона на фоне собственной взбудораженности Карелина несколько удивляло и казалось напускным. Мирон держался, практически как рыба в воде, так, будто ничего экстраординарного не произошло и они находятся в абсолютно обычном положении, которое, стоит немного подождать, изменится. Слава не считал, что оно изменится. Вернее, не считал, что оно изменится в лучшую сторону, потому не обманывал себя ложными надеждами — так же, как не обманывал себя ими, отправляясь в Омерику. Как можно лицезреть, такая жизненная философия сильно упростила ему пребывание на жалком клочке безлюдной суши посреди огромного океана.       Но вообще, будем честны, смеяться всё же было над чем. Шалаш и шалашом-то назвать нельзя было — реально просто куча веток и наваленные сверху листья. Даже до разорения.       — Миро-он, — Карелин уже потихоньку успокаивался, — нафиг ты разрушил своё творение?!       — Смейся-смейся.       — Ну Мирон, я… Ты сколько времени на это потратил, чтоб вот так в мгновение ока всё бессовестно уничтожить? — Слава одновременно и каламбурил, и действительно недоумевал: на того Мирона, которого он успел узнать за эти две недели, это было не особо похоже.       — Ну, часа два максимум. — Фёдоров ковырнул носком загвазданного кроссовка, чудом не слетевшего с ноги где-то в океане, песок, смешанный с пылью, трухой истёршихся листьев и палочками, и со стоном там же, где стоял, прямо у раскиданной в стороны кучи веток, плюхнулся на спину, замирая. Всё его поведение Карелину начинало напоминать симптомы нервного изнеможения.       Слава уселся рядом с ним и с нечитаемой ухмылочкой выдал:       — Ты, наверное, не старался? — Ну и к чему сейчас был вот этот вопрос?       — Отстань, а?       — Да ты бы предупредил вчера, что хочешь домик построить, я б по…       — Я неясно выразился? Отъебись.       Странно, но Карелин действительно замолчал. Зачем разговаривать с человеком, который в данную минуту просто не способен к нормальному диалогу? Мирон перевернулся на бок и теперь лежал, согнув ноги в коленях и уткнувшись в них лбом, а руками держась за щиколотки. Каждый был погружён в себя, тишина затянулась по ощущениям минут на пять-семь до тех пор, пока Слава первым не нарушил её.       — Давай, вставай, нюня, — приказал он, поднимаясь на ноги и ногой сдвигая ворох веток в сторону. — Будем строить. К закату всё готово будет.       Мирон посмотрел на него непонятным взглядом, а потом выдал, как будто вообще не слушал, что тот говорил:       — Почему ты?..       Слава цокнул языком, но лишнего внимания обращать не стал: ну, замотался мужик, задумался, с кем не бывает.       — Вставай, говорю. Нормальный шалаш сделаем щас.       — Ага, ну ты-то точно построишь, ещё в аэропорту увидел тебя, сразу понял — строитель.       — Вместо того, чтобы хуйню нести, вставай и помогай. А то уткнулся тут лицом в колени и плачет — или что ты там делал. Вставай-вставай.       Чтобы построить вместительный (ладно, хотя бы просто вмещающий их двоих, включая Славу с его высоченным ростом) и, что также немаловажно, крепкий шалаш, необходимо соблюдать несколько правил, которые Карелин выучил в детстве. Они с отцом и дядей часто уходили в лес в поход на несколько дней искать корень женьшеня и некие особые грибы (Слава, пожалуй, не будет вдаваться в подробности). Им с Мироном нужны два стоящих не очень далеко, но и не слишком близко друг от друга дерева, несколько толстых веток — минимум штук пять, причём четыре из них должны быть подлиннее, — много веточек потоньше и листья пальм, чтобы накрыть крышу и убрать проходы по бокам, и верёвка. Дэ-э-э, с верёвкой, конечно, на острове проблема, но как замену можно использовать и гибкие веточки растений, похожих на иву или виноградную лозу. Самая крепкая и толстая из имеющихся ветка на расстоянии примерно ста-ста двадцати сантиметров от земли прикрепляется (обычно верёвкой) к стволам обоих деревьев поочерёдно, после чего одним концом на неё, другим на землю опираются остальные четыре более длинных палки, на которые-то и будет водружены мелкие прутики и листья.       Слава на удивление умело руководил Мироном, который, как ни странно, покорно следовал его указаниям, несмотря на очевидный скептицизм относительно славиных инженерных способностей. И действительно — через всего часа полтора убежище почти было готово, оставалось лишь получше укрыть крышу и закрепить на ней листья так, чтобы они не улетали от ветра, и перенести их лежанки. Слава без умолку болтал, рассказывая всё подряд из своей жизни, задавая вопросы, на которые Фёдоров, ни за что не желающий поддаваться на славины, как он считал, манипуляции, либо не отвечал вообще, либо отвечал уклончиво. Рассказывать о себе желания не было никакого. Зато о парне он узнал много чего, помимо того, откуда тот умеет строить шалаши. Например, узнал, что Вячеслав Карелин получил образование программиста, работал по профессии и на самолёте, объединившем их, летел в Штаты устраиваться в пригласившую его компанию. Было бы обманом сказать, что этот факт не заставил его проникнуться бóльшим уважением к его персоне. Кроме этого из всего потока слов, изверженных Славой, он сделал вывод, что у того до недавних пор была девушка, но она взяла и бросила его, бедного, по какой-то там не запомненной Мироном причине. Маму свою Слава, по-видимому, очень любил — Фёдоров даже впервые за, кажется, миллион лет затосковал наконец и по своей, наслушавшись его сожалений о том, как плохо будет (или, наверное, уже) его маме от новости о смерти единственного сына.

***

      Каждое утро неизменно начиналось одинаково: он просыпался в ебаном шалаше на ебаном острове. Отличалось только одно — рядом с ним то был, то нет человек. Слава каждый день подолгу где-то пропадал, и не то чтобы Мирона это слишком сильно задевало, но… что-то в нём всё же несколько недоумевало, и вопреки тому, что они избрали для себя модель делового общения (оно же общение лишь по поводу каких-то важных вопросов), он всё равно беспокоился. Каждый вечер был примерно таким же, как и каждое утро, — Карелин чаще всего приходил глубоко заполночь. Фёдоров не особо понимал, чем таким занимался этот придурок, когда уходил. Чем в принципе можно заниматься, находясь на острове? Мысленно разговаривал с ним он так: «Типа, чел, вроде надо быть осторожнее, всё-таки мы здесь не на Багамах отдыхаем, а чёрт-те где и совершенно, как успели понять, одни! Зачем разделяться-то, мать твою за ногу?!». Почему у этого остолопа не хватало мозгов осознать хотя бы то, что если не днём, так ночью здесь может быть опасно?       Исходил от Славы какой-то такой дух полного пофигизма, граничащего с безалаберностью, это Мирон чувствовал ещё тогда в аэропорту, когда ещё не знал, что жизнь так жестоко свяжет их судьбы вместе этим злополучным островом (а первое впечатление его редко когда подводило). По его наблюдениям, такие персонажи, как Вячеслав, по жизни плывут, как рыбы по течению реки — предоставляется возможность, они её используют, порой даже с некоторой долей лени, будто кому одолжение делают; а не предоставляется, так и живут сто лет в одном и том же болоте, как жабы. И самое интересное, что самих их это обычно устраивает, в то время как страдают в той или иной степени в основном их близкие. Поэтому же Мирон был — словами не передать как — удивлён увидеть его выжившим, блять; он явственно представлял, как Слава смиряется со своей горькой участью и, что называется, отдаётся моменту mori. Ан нет, в этом Мирон, оказывается, не прям уж прав. «Хотя-а-а… вероятнее всего, это просто чистая случайность,» — решил про себя Фёдоров, будучи по-прежнему уверенным в справедливости своего первого впечатления. Возможно, это было предвзятое отношение к человеку, но Мирону пока что не предоставлялось случая узнать «настоящей» правды.       Подождав немного после полуночи, Фёдоров улёгся спать, однако не удалось ему толком задремать, как где-то поблизости, но пока ещё в темноте леса послышались шорохи. Его резко вырвало из состояния полудрёмы, и он в испуге подскочил со стучащим, словно пишущая машинка, сердцем. Шорохи приближались, то замирая, будто зверь приготавливался к прыжку, то возобновляясь, но как будто с бо́льшим усердием. Мирон дотянулся до лежащего рядом непочатого кокоса, кое-как лёг, чтобы быть менее заметным, и приготовился к броску (который, если это действительно было хищное дикое животное, мало бы чем помог, а скорее даже бы навредил, лишь разозлив его, но Мирон спросонья не был в силах придумать что-то более подходящее). Его мышцы распирало изнутри из-за выброшенного организмом в кровь кортизола так, что конечности ощутимо трясло, а само тело потряхивало, как при сильной лихорадке — внутренности сжались, напрягшись и заставив Мирона дышать прерывисто и еле заметно.       Так он лежал, пока листья низкорослых пальм в нескольких метрах от него не зашуршали и в возникшей из-за них высоченной фигуре стало возможным узнать недавнюю пропажу. У Мирона отлегло, хотя сердце как бы по инерции всё так же, как бешеное, стучало прямо в ушах. Решив не обнаруживать своего бодрствованья перед пришедшим блудным — не сыном, конечно, — Мирон, закрыв глаза, перевернулся в противоположную от Славы сторону и притворился спящим. «Пришёл и пришёл, что разводить выяснения эти, никому не нужные. И не приходил бы, так и ладно, — думал он, лёжа на боку, прислушиваясь к славиным движениям. Тот что-то шуршал, шуршал, а потом неожиданно — хотя Мирон и знал, что это логично и так и должно было произойти, — притих, очевидно, в конце концов уложившись ко сну. — Интересно, а где был?..».       По правде говоря, Мирон боялся. Своё беспокойство Мирон сам объяснял себе так: если со Карелиным что-нибудь приключится, то ему придётся работать за двух плюс ещё и за калекой ухаживать — не оставлять же человека в беде? Какая-то же часть Мирона, сама, наверное, кстати, не вполне признаваясь самой себе в этом, боялась, как бы Слава не решил что-то эдакое совершить. А по тому, что иной раз говорил Слава, прослеживался совершенно пессимистичный настрой, практически совершенно исключающий возможное спасение. Мирон очень надеялся, что тот просто гуляет и ничего криминального не задумывает или не ввяжется ни в какие передряги, — не хотелось бы одному на острове остаться, ему казалось, один он не потянет.       Весьма эгоистичное переживание, да, но всё же как ни взгляни на ситуацию, а лучше вдвоём выживать, чем одному, и Мирона тут обвинять в расчётливости нельзя. Это обычное для человека желание — чтобы у него был товарищ, собрат некий, который разделит с ним неприятности. Потому что всем нужно общение, хоть какое. Вспомнить вот хотя бы Чака Ноланда, который разговаривал с волейбольным мячом, как с другом, называя его по имени, — ему вообще выбирать не приходилось. Фёдоров же сам выбрал для себя общение со Славой только по делу и нарушить данный себе же обет не решался, потому что делом (по крайней мере его делом) вопрос о том, куда тот пропадает, не было.       Хотя-а-а… если задуматься, то на необитаемом острове личное дело каждого по умолчанию становится делом общим, особенно, если люди объединились и ведут совместный быт. Практически как в семье — все друг за друга горой должны стоять.

***

      Однажды, спустя практически сутки отсутствия, Карелин явился на берег возле их пристанища, застав Мирона за перетаскиванием брёвен. Он уже заметил, что Мирон раз в два-три дня стабильно всеми «силёнками» своими пытается привлечь к острову внимание. Слава слово «силёнки» использовал в отношении своего брата по несчастью не потому, что унизить хотел — вовсе нет, — а потому, что считал все эти попытки тщетными изначально. Уже прошёл почти месяц, их до сих пор не нашли, яркий красный кострище, надписи на песке не помогали — так почему теперь брёвна должны помочь?       Он довольно долго наблюдал за сим действом и, только когда Мирон закончил, обнаружил себя издевательским замечанием:       — Веришь, что нас так найдут?       Фёдоров, не подозревавший даже, что за ним всё это время наблюдали, вздрогнул так, что аж сердце неприятно сжалось и потом стучало, как бешеное, долго не возвращаясь к привычному ритму. Да-а, нервы у него тут совсем расстроились на этом острове, ни один шорох ведь нельзя пропустить мимо ушей: никто не может быть уверенным, что следующий шорох окажется не предвещающим беды, даже если последний не завершился ничем трагичным. Мирон инстинктивно обернулся с испугом на лице, однако взгляд его тут же сменился на раздражённый, и он коротко и не сразу ответил:       — Да.       — Не тешь себя…       — Ну да! — он всплеснул руками. Ну как можно быть таким пассивным? Просто как?! Он не понимал Карелина. Неужели тот серьёзно не хотел хоть что-то предпринять? — Конечно, лучше же просто сидеть и ждать, пока огромный корабль по прико-о-олу вдруг решит подплыть прям к берегу этого прекрасного острова! Да, Слава, именно так это и бывает!       — Они вряд ли даже понимают, где нас искать.       — Слушай, заткнись, а? — злобно огрызнулся Фёдоров. — Что ты за пессимист-то такой, господи. Тошнит.       — Тем более неизвестно даже, насколько далеко мы от места крушения с тобой.       — Иди лучше чем-то полезным займись! — перебил его Мирон.       — Я не пессимист, а реалист. — Карелин наигранно наивно посмотрел на него: — Что полезно в твоём понимании?       — То, что я вчера тебе говорил.       — Я забыл, что ты мне вчера говорил.       — Тогда просто уйди и не мешай мне! — психанув, вскричал Мирон, раздражённо сжимая кисти в кулаки и шумно вдыхая. Он не знал, как выбираться, если их всё-таки не найдут — он вообще не был уверен, что спасение в этом случае будет возможно, но он по крайней мере не опускал рук и в отличии от некоторых дурью не маялся.       Усмехнувшись, Слава лишь бросил: «Я пошёл» и действительно удалился, вечером привычно не появившись. Фёдоров в такие дни его уже не ждал, просто ложился спать, не обращая на это внимания.       Следующим утром Карелина нигде поблизости не оказалось, что, впрочем, тоже не было слишком уж удивительным, однако к вечеру где-то внутри глубоко Мирон почувствовал параноидальную зародыш-зиготу тревоги. Тогда он решил пройтись по берегу в сторону бухты, в которой, Слава говорил, он очнулся в день, когда они попали на остров. Словно какое-то наваждение говорило Мирону, что он найдёт Славу там.       Так и случилось — Карелин, совершенно раздетый, сидел в маленькой бухточке у самой кромки воды и, казалось, что-то бормотал себе под нос, но с такого расстояния слов было не разобрать. Море переливалось под лунным светом, который падал на воду дорожкой, подходящей к парню слева и слегка как бы подсвечивая песок, окружающие булыжники и его самого. Всё вместе составляло такой невероятной красоты картину — таки масло и кисти хватай да пиши! Фёдоров как можно тише подобрался ближе, стараясь не шуршать голыми ступнями о траву и песок, очень не хотелось нарушать сейчас момент и спугнуть Славу: ему бы самому не хотелось, чтобы его прерывали во время такого уединения.       Наконец до его слуха донеслись первые различимые фразы, Мирон резко понял, что застал того за чем-то очень интимным. Слава — этот противный программист! — читал стихи, читал их при том, что он никогда ни слова не обронил о своих литературных познаниях! Мирон должен был признать, что удивлён.

«Всё тихо — полная луна Блестит меж ветел над прудом, И возле берега волна С холодным резвится лучом».

      Фёдоров так и не подошёл к нему, не стал тревожить, не стал звать, не стал расспрашивать ни о чём, злиться уже в любом случае не получалось. Увиденное, наверное, навсегда отпечаталось на его душе. Он пока точно не знал, как именно и почему отпечаталось, но что-то в нём от услышанного и увиденного будто переменилось, будто часть ледников, заполонивших его сердце, грозилась подтаять. Карелин читал весьма талантливо, и Мирон бы остался, однако совесть не позволила ему дальше подслушивать чужие душевные терзания — пусть он и не был на сто процентов уверен, что это точно они, зато он оставался воспитанным человеком, ценящим чужое право оставлять в тайне то, что хочется таковым оставлять перед малознакомыми, а может, даже и перед близкими людьми.

***

      Это был один из тех немногих дней, когда Слава никуда не пропадал на ночь, вернулся непривычно рано и непривычно молчаливым, просто забрался в шалаш и уснул. На секунду Мирон даже подумал, что тот заболел. Эта беспокойная мысль, промелькнувшая в сознании буквально на долю секунды, посеяла в голове у него такой хаос, что он уже битый час не мог хотя бы элементарно задремать. Он ворочался на своей жёсткой лежанке, сооружённой из кокосового волокна для мягкости и листьев пальм, и то ему было больно на боку, то у ему становилось холодно и у него онемевала нога — он уже почти был готов плакать от раздражения. Где-то поблизости на точно такой же подстилке мирно лежал, а возможно, даже спал Карелин.       «А могла бы лежать жена,» — тоскливо подумал Фёдоров. Вернее, пока не жена, а девушка, но сути это не меняет: он бы всё отдал, чтобы сейчас находиться в Петербурге, а не здесь. Нужно было думать, думать, как спасаться, ведь он уже по большому счёту, он уже и сам сомневался в том, что их когда-либо найдут — слишком много времени прошло, и поисковики и близкие наверняка уже похоронили их заживо, сами о том не подозревая. Ну, а может, и не заживо: какой толк в том, что они в данную конкретную секунду живы, если никто об этом не знает, кроме них самих?       И хотя Мирон, честно, пытался сконцентрироваться на плане спасения, он не мог остановить непрестанный поток мыслей в своей черепной коробке и как-то так получилось, мысль за мысль — и вот он поймал себя на дрочке. Размышления о плане, только он возвращал себя к ним, быстро разбивались о лелеемые очертания Диляриной фигуры, о то, как сильно бы он желал обнять её, шептать ей, как сильно он её любит, и о то, как сильно он бы желал коснуться каждой частицы её тела, как сильно бы желал сделать ей приятно. О боже, когда он последний раз вообще к себе прикасался? С момента попадания на остров — ни разу. Даже и в голову не приходило. Не хотелось, не до этого было абсолютно, а сейчас вдруг резко и, в общем-то, совершенно не к месту приспичило.       Не контролируя и вообще не думая об этом, он блаженно вздохнул, уже в какой-то раз проводя рукой по члену, задерживаясь у головки и надавливая на неё. Из темноты тут же, словно Карелин только и ждал момента, чтобы обломить его, послышалась возня. Слава шумно просопел и перевернулся на другой бок — видимо, либо его разбудили посторонние звуки (что, как Фёдоров уже давно вычислил, практически невозможно), либо он в принципе не спал. Мирон резко застыл, вслушиваясь в темноту и пытаясь разглядеть какое-либо движение, но тем не менее руки никуда не убирая. Попасться бы, конечно, не хотелось. Почему Фёдорова не посещали подобные желания в те дни, когда Слава где-то пропадал и он оставался один? Почему, господи, должно было приспичить именно сегодня?! Карелин просопел, ещё немного поелозил на своей лежанке, устраиваясь поудобнее, и затих. Выждав пару минут, Мирон пальцами одной руки крепко схватил себя за сосок, второй продолжил…       Наутро Слава Мирону ничего сказал — всё-таки, значит, не спалился Мирон, как подросток, который, ведомый гормонами, не мог сдержаться и дождаться более подходящего момента. Они молча позавтракали кокосовой мякотью, и Слава куда-то засобирался. Фёдоров разозлился: его задолбало, реально задолбало, что этот придурок постоянно где-то шляется, об опасностях как будто совершенно не задумываясь.       — Эй!       Слава, засобиравшийся куда-то, обернулся с вопросом во взгляде.       — Ты куда? — Мирон попытался всё же сделать над собой усилие, чтобы не сорваться на парня. Чуть попозже можно будет, но сейчас — рано, ответ ещё не получен и не надо каждый раз пылить на ровном месте, показывая себя жутко вспыльчивым, как он делал это всё время, что они знакомы. Он же не такой на самом деле… Или такой? Такой, но просто не знал, как ведёт себя в непривычных, ещё и стрессогенных условиях?       — А штой-то мы? — глумливо парировал Карелин, всё же останавливаясь. — Волнуимси?       — Вали, куда хочешь. — Мирон моментально закрылся, Слава видел это, и как же его это забавляло — каждый раз хотелось спровоцировать ещё больше раздражения у этого еврейчика, не желающего идти с ним на контакт при том, что они в таких условиях. С виду Федоров такой вроде серьёзный чёрствый деловой дядька — по-другому и не скажешь! — и на всё подряд вспыхивает. «Щас, по ходу, опять взорвётся!» — с улыбкой подумал он и решил, что сегодня ему пока не хочется продолжать этот словесный баттл.       — Да я вернусь скоро, — Слава в несколько шагов оказался около Мирона, по-дружески приобнял его за шею, с шуточным вызовом заглядывая в глаза. — Я, между прочим, даже могу сказать, куда я иду.       — Да уж спасибо, — он предпринял попытку отцепить Карелина от себя, — без этого знания проживу.       — Любопытно же, вижу я всё, Мирон Яныч. Хочешь, вместе пошли?       — Иди, куда шёл.       — Я вчера проходил мимо одной скалы, и мне показалось, там есть довольно неплохая пещера, но уже вечерело и исследовать её было бы опасненько, — игнорируя реплики Мирона, Слава наконец выпустил его из объятий, отойдя на пару шагов. — Она, если отсюда идти, чуть левее к востоку, где-то в часе средней по скорости ходьбы. Пойдёшь?       Мирон согласился: всё-таки раз укрытие смотреть идёт, то компанию составить, в принципе, можно, тем более, что его реально достали Славины пропажи.       Пещера и действительно была, и она и действительно могла отлично заменить им их нынешнее укрытие, хотя и находилась довольно далеко от берега и там их вряд ли заметят проплывающие мимо лайнеры. Вход в пещеру был один: через дыру диаметром около метра, находящуюся на высоте примерно трёх метров от основания скалы, так что, чтобы попасть внутрь, им сначала придётся карабкаться вверх по камням, а затем, по всей видимости, ползти на четвереньках по короткому тоннельчику. Такая маленькая «дверь» однозначно являлась преимуществом, ведь внутрь будет пропускаться меньше холода от ветра и сырости в дождливые дни. Пока Фёдоров рассматривал окружающее пространство, он не заметил, как Слава уже умудрился заползти внутрь — пришлось следовать за ним.       Внутри пещера оказалась вполне пригодной для них двоих в первую очередь по вместительности — высота позволяла Мирону, совершенно ни о чём не задумываясь стоять распрямившись в полный свой рост, Слава, к сожалению, с его-то ростом, конечно, такую роскошь себе позволить не мог, но ничего, переживёт как-нибудь. С потолка на первый взгляд вроде ничего не свисало, подозрительных трещин тоже, кажется, нигде не было. Обзор из пещеры, конечно, не такой широкоугольный, как с их нынешнего места у берега, но зато здесь можно будет спать спокойнее (если, конечно, ни у кого из них не проснётся какая-нибудь клаустрофобия или никтофобия от такого замкнутого и неосвещённого пространства).       — Ну что? — Карелин, сидя на корточках, пододвинулся к Фёдорову и, фамильярно схватившись за его ногу где-то буквально над коленом, широко улыбнулся: он был доволен своей находкой. — Что скажешь?       — Ничего, — одобрительно хмыкнул тот.       Слава резво, как на шарнирах, подскочил на ноги едва не ударяясь головой о потолок, и тут же хлопнул Мирона по плечу:       — Тогда переносим вещи!       Судя по теням от пальм, было где-то околообеднее время, так что они вполне смогли бы успеть перенести все вещи за один день, у них их ведь не так уж и много. В первый заход парни отнесли на новое место лежанки и тут же, поблизости, насобирали новой листвы для пущей мягкости и, главное, тепла (потому что на камне лежать намного холоднее, чем на песке) и обустроили каждый свою неподалёку друг от друга, чтобы ночами тепло их тел концентрировалось в одном месте и они не так мёрзли. Так Слава сказал — ну, насчёт тепла тел в смысле, — но Мирон ему, конечно, не поверил, и лишь про себя посмеялся, потому что — кого он обманывает? Будет, как и прежде, пропадать и всё.       Парни возвращались к шалашу той же дорогой, и хотя они просто обсуждали то, что им предстоит по переселении в пещеру и как они вообще представляют себе жизнь там (облегчится она или нет?), зато Мирон в кои-то веки первым завёл нормальную беседу, беседу не на повышенных тонах, не свысока, не морализаторскую, не ещё какую-то, а простую, можно сказать, дружескую. Земля под ногами была кое-где ровной, но по большей части бугристой, где-то лежали обломки старых, давно упавших пальм, а Карелин, шедший позади Мирона, иногда что-то отвечал, но больше — просто смотрел по сторонам, анализировал территорию вокруг их нового убежища, пытался по максимуму запомнить, как вдруг почувствовал, что от внезапной задумчивости и невнимательности к тому, что происходило под ногами, по ходу, наступил куда-то не туда. И действительно, через мгновение он уже неловко сидел на земле. Фёдоров оборачивается и, видя, не очень естественным образом подогнувшего под себя правую ногу Карелина, сменяет удивлённое выражение лица на взволнованно-настороженное. Слава особо не заморачиваясь сразу встаёт, машинально отряхивается и не успевает сделать и шага, как правую ногу снизу и до самой бедренной кости простреливает жуткая боль, он и снова, но на этот раз уже от боли, падает, выставляя руки вперёд.       Мирон резко дёргается, не задумываясь подлетает к Славе и, протягивая руку, касается его плеча. Дальше нежности уже не остаётся — он как будто одёргивает себя, — и на ней вырастает толстый хитиновый покров:       — Гондон. Прикалываешься, да?       По болезненному Славиному лицу уже было понятно, что ни одного прикола там и рядом не стояло и не лежало, но Мирон изо всех сил не хотел верить. Не хотел. Не хотел.       — Да, видишь? Лежу, прикалываюсь. О-о-о! Как прико-о-ольно-о-о!       — Да блин, Сла-ава!       — Да что «Слава»?! Ходулю-то я подвернул, кажись.       — И что делать теперь?.. — Мирон выглядел максимально потерянно.       Для Славы ясно как день было то, что Мирон должен либо сначала помочь ему вернуться в пещеру, а потом перетащить в одиночку всё оставшееся барахло, либо наоборот. Других вариантов нет. Или, конечно, Слава, например, мог и сам допрыгать до пещеры на непострадавшей ноге, но тогда была велика вероятность, что он расшибётся к чертям вообще весь и не видать Мирону помощника ещё сто лет, а то и вовсе никогда не видать. Карелин не понаслышке знал, что такое подвернуть ногу, так что уже морально подготовился к тому, что более-менее по-человечески двигаться сможет при благоприятных условиях (которые на необитаемом острове в общем-то вряд ли достижимы) минимум через неделю.       — Относишь вещи один, я сижу тут, потом вместе доползаем до пещеры.       — Да твою мать, да как ты умудрился?!       — Можно я не буду отвечать, Мирон Янович?       — Можно ты не… а-ах, просто заткнись! Ну что ж ты за…?! — резко оборвав себя на полуслове, словно поняв, что причитать и кричать на Карелина нет ни никакого смысла, ни оправдания, Фёдоров подскочил, развернулся и ничего больше не говоря удалился в сторону берега, оставив Славу сидеть на тропинке.       Слава вообще ни на какой счёт не переживал, если проблема была внешней — от людей или обстоятельств каких-то. Это если проблема изнутри шла, из головы, тогда да, тогда переживал, ещё как переживал — уходил в себя, ни с кем видеться и общаться даже онлайн не хотел, полную социальную изоляцию себе устраивал, так сказать. Однако это состояние и не часто его настигало, поэтому ущерб от него никогда не был таким уж значительным. Он как-то умел находить баланс во всём, контролировать свои эмоции, делая и чувствуя только то, на что ему реально хотелось потратить свою энергию, и, пожалуй, в этом он был весьма категоричен. Так и сейчас подвёрнутая нога явно (а он это заметил) больше подкосила Фёдорова, а не его, хотя вообще-то это он тот, кому больно, он тот, кто теперь не сможет свободно передвигаться какое-то время. Естественно, ему было обидно, но толку-то в том, чтобы растрачивать силы на негативные эмоции? Злость и негодование о несправедливости мира всё равно ничего не изменят, не заставят время вернуться вспять, а его поставить ногу на несколько сантиметров правее и дальше. Его удивляло существование таких людей, как Мирон, готовых беситься из-за каждой, пусть даже самой милипиздрической, проблемки — прям мазохисты какие-то, ей-богу, себе же хуже делают.       На следующий день они вместе добрались (Слава, конечно, с помощью Мирона) до берега, а точнее — до той его части, что была им ещё не достаточно известна по сравнению с той, возле которой они раньше жили. Вообще, они пришли сюда, потому что Фёдоров, проснувшись, объявил, что хочет помыться (по сути же, просто поплескаться у берега, натираясь мокрым песком). Первое время, пока Мирон заходил в воду, Карелин просто от нечего делать наблюдал за сим действом, а также наслаждался видом на безграничную океанскую гладь, которую из века в век воспевают поэты и художники — красиво, ничего не скажешь. Когда Фёдоров в воду уже зашёл, Слава отвлёкся: начал рисовать на песке всякую поеботу, копал ямки и одной рукой там закапывал вторую; под прямым углом закопал больную ногу в надежде, что это как-то поможет.       Мирон хоть и был вспыльчивым, но всё же на вид вроде сохранял адекватность, так что Слава даже не предполагал, что тому в принципе в голову может прийти какая-то несказанно тупая хрень. Типа… Да, мужик был очевидно угрюмее обычного, Слава предполагал, какие тому причины, но уж никак не думал увидеть… Да он даже не сразу глазам своим поверил.       Отвлёкшись от песочных развлечений, Слава, глянув на океан, никого там не увидел. На берегу тоже никого. На несколько секунд подумал, что тот просто нырнул и проплывает в этот момент где-то под водой и вот-вот выплывет на поверхность, как вдруг увидел на каком-то удивительном расстоянии Мирона, плывущего совсем в противоположную от берега сторону. Славу неприятно замутило. «Ебаната кусок! Он что творит?!». Волноваться действительно стоило: никто из них не знал, что там за подводные течения могут окружать их остров. Никто не знал, какой высоты там могут быть коралловые рифы, которые при все своей красоте ещё и очень острые и могут быть ядовиты.       Думать было особо некогда, секундный просчёт мог стоить жизни очевидно выжившему из ума лысому мозгоклюю. Слава со своей-то мобильностью насколько мог быстро бросился к воде, с уроков ОБЖ помня, что одежда мешает плыть быстрее, скинул её, побросав во все стороны, и поплыл, поплыл, пытаясь догнать Мирона раньше, чем тот потеряет последние силы и насчёт тонуть.       Преодолев уже почти три четверти пути, он увидел, что Мирон с ужасно круглыми глазами развернулся и начал медленно двигаться ему навстречу. Это заставило ненадолго выдохнуть с облегчением. Но ключевое слово — ненадолго, потому что потом Слава понял, что Мирон уже на последнем издыхании. Господи, какое счастье, что этот идиот всё-таки сообразил поплыть обратно, какое счастье.       Сам уже тоже подустав, Слава кое-как вцепился еле держащемуся на плаву Мирону в руку и приказал хвататься сзади за плечи. Хорошо бы, конечно, было отдохнуть, но лежать на воде, когда ни в чём вокруг не уверен, было бы явно не лучшей идеей, так что они тут же двинулись в обратную сторону. Мирон, видимо, под воздействием страха к середине пути, растерял силы даже на то, чтобы элементарно держаться за Славины плечи, и чуть не отцепился и не пошёл ко дну, так что Карелину, уже самому бывшему очень уставшим, пришлось одну руку просунуть тому под правую мышку и крепко схватить за левое плечо, а второй рукой грести к берегу, помогая ногами. Держать на плаву себя и ещё кого-то оказалось гораздо тяжелее, чем он предполагал.       Слабость подступала во всю, правая стопа неприятно поднывала, грозясь снова жутко разболеться к вечеру, и Славе на какое-то мгновение даже стало страшно, оттого что от одного его промаха они оба сейчас могут просто взять и утонуть. Если бы об их существовании на острове кто-нибудь знал, они бы тогда точно получили премию за самую дебильную, особенно после спасения в самолётокрушении, смерть года. Он отогнал эти мысли, собрал оставшиеся силы, направил их в последний рывок, и наконец они с Мироном оказались на мелководье.       Кое-как он вытащил Мирона на берег и, обессилев, тут же упал рядом, со стоном облегчения закрывая глаза. Сил не осталось даже на то, чтобы пошевелить пальцем, мышцы рук болели, как будто оторвались от кости, голова гудела, нога ныла и пульсировала.       Они пробыли на берегу больше двух часов, практически не меняя положений. Мурашки не покидали спину Мирона: за последние дни произошло столько потрясений, что нервы, работающие в экстренном режиме, потихоньку переставали вывозить и окончательно перестали вот сегодня. За время, что они просидели на песке, он успел немного отойти от произошедшего. Слава, уже не лежавший, а сидевший рядом обхватив свои колени, смотрел на линию горизонта и водную гладь со спокойным, но усталым и серьёзным выражением на лице. Его повреждённая нога заметно больше опухла и слегка посинела. Мирону резко стало стыдно, и он отвёл взгляд в сторону.       — Ты безумный, — настолько шокированно, что кажется, будто совершенно без эмоций, констатирует Слава, подсаживаясь к Фёдорову поближе и по-братски приобнимая его одной рукой. Мирон не отпрянул, и Слава обнял его немного поудобнее, приняв это за добрый знак.       Так они просидели, пока окончательно не село солнце. По возвращении в пещеру Слава разговорился, прямо как в самые первые дни их пребывания на острове, когда Мирон выбешивался с абсолютно каждого его слова. Видимо, это адреналин выходил из его крови таким образом:       — А ты когда-нибудь задумывался, зачем ты сюда попал? — вдруг выдал Слава, когда Мирон уже направлялся к тоннелю. В темноте пещеры лиц их обоих было практически не разглядеть, что добавляло моменту чего-то мистического.       — Ты имеешь в виду «почему»? — Мирон хотел задать вопрос с издевательской дразнящей интонацией, но вышло с обычной, разговаривать особо желания не было. Вопрос, поставленный Карелиным таким образом, несколько сбивал его с толку. Что значит «зачем»? Будто у него тут какие-то неотложные дела внезапно образовались. Он попал на остров лишь потому, что злополучный самолёт потерпел крушение и больше ни почему. А этот спрашивает так, будто у этого есть какие-то ещё иные причины. Нет, Мирон, конечно, как литератор, предполагал, что Карелин, вероятно, имел в виду что-то философское, но ему, говоря на эту тему, совсем не хотелось пускаться в философские диспуты.       — Да что ж ты вечно своё что-то там додумываешь?       — Я не…       — Знаешь… — перебил его Слава, — с тех пор, как мы здесь, многие из тех мыслей, которые были мной отложены в долгий ящик, чтобы обдумать их «когда-нибудь попозже», я уже обдумал… иногда мне даже кажется, что я обдумал уже в принципе все мысли, когда-либо посещавшие мою голову. Зачем? Зачем ты на этом острове? Зачем я на этом острове? Зачем мы здесь? Зачем мы выжили?       — Потому что…       — Опять! Не «потому что», а «затем». И вообще — не мешай! — Слава кривясь устроил повреждённую ногу поудобнее. — Мы проходим какой-то урок, Мирон. Мирон, зачем мы не погибли? Зачем мы не погибли? Зачем? Ты задумывался об этом, Мирон? Мы могли просто взять и не выжить, но мы тут — сидим на необитаемом острове в ожидании чудо-спасения. — Он сделал неопределённое движение руками. — Нам будто второй раз была дарована жизнь. Но толь… да погоди ты!.. только от нас, нашего понимания, осознания, раскаяния, находчивости и дальнейших принятых действий зависит то, «родимся» ли мы в третий раз или так и останемся рождёнными дважды и второй раз рождёнными напрасно. (Не напрасно — только если говорить о наших будущих перерождениях.) Мне кажется, я знаю, зачем я…       Слава не договорил, он вообще больше не издал ни звука. Фёдоров был поражён, он привык считать его недалёким человеком, не способным порассуждать и о более простых вещах, чем вопрос о карме, но… его монолог произвёл на него определённое впечатление. Мирон не был готов дать ответ, но посчитал, что тут вполне есть, над чем поразмыслить. Мирон не то чтобы прямо-таки верил в Высшие Силы, но как литератор он не мог позволить себе скептически относиться ни к каким философиям и мировоззрениям. Ему его жизнь казалась вполне приличной, и, задавая себе вопрос «Зачем он здесь?», он пока видел перед собой лишь мельтешащий помехами экран.