donum suum, maledictionem suam

      Освальд был удивлен, когда Ангел явилась ему ночью в музее и, пытаясь увести у него из-под носа ценную картину, этот самый нос ему и разбила. В то мгновение, когда от Ангела не осталось ничего и ее место заняла Демон, Пингвин несколько дней не мог смириться с этим, хоть и принял твердое решение не уходить. Когда же его Демон, его Ангел, прекрасно-опасное неземное создание, оказалась обычной женщиной, Освальд не знал, что и думать.       Нежность и любовь в ней мешалась с жестокостью и безумием, мягкие ладони в один миг могли обернуться плотно сжатыми кулаками, кривая из-за шрамов на лице ухмылка была отвратительной и уродливой, но иначе улыбаться она не умела. Слишком грязная для ангела и слишком чистая для демона, она доверчиво прижималась к нему во время грозы и закрывала собой в перестрелках, бесстрашно бросаясь под пули и ножи. Ее присутствие дарило счастье и отравляло душу, каждое прикосновение несло в равной степени и боль, и удовольствие.       При первой встрече она не умела быть нежной — зная лишь боль и ненависть, она отвечала насилием на любое проявление привязанности, силой отбирала то, что Освальд отдавал ей добровольно, сбегала, когда он ее искал и влезала в окно, стоило только на мгновение о ней забыть. Во время их случайных встреч она вжимала его в стену, пережимая горло и обжигая сбитым дыханием ухо, шептала грязные слова, чтобы после невинно улыбнуться и исчезнуть в серых переулках, оставляя мужчину дрожащим от возбуждения. Однако, с каждой новой дракой, ударов становилось все меньше, хватка тонких пальцев — все мягче и осторожнее, и Освальд сам не заметил, как оказался на тесной кухне в потрепанной квартире с чашкой обжигающе горячего чая в руках.       Не заметил он и изящной фигуры, скрывающейся в тенях и неотрывно следующей за ним, куда бы он не пошел. Она наблюдала издалека, устраняя мелкие неприятности и появляясь, чтобы все испортить и сорвать очередную кражу, перехватывая цель Пингвина в последний момент. Она играла с ним, приближаясь и дразня, но не позволяя себя поймать, при этом всячески оберегая, и когда Освальд, несмотря на все ее усилия, все-таки был арестован, она возглавила налет на Аркхем только чтобы его освободить.       Как легко она заводила друзей, так же легко она обзаводилась и врагами. Всего одной встречи было достаточно, чтобы Джокер возненавидел ее за драматичность преступлений, так контрастирующую с его шутовством. Женщина-Кошка презрительно фыркала, но старалась держаться подальше от стальных когтей, не уступающих ее собственным в остроте, и всячески пыталась ей насолить, пусть даже и в мелочах. Сам Освальд поначалу, пусть и был очарован летящей пестрой юбкой, острым взглядом и сияющей улыбкой, ненавидел лезущую в его дела наглую и жестокую девицу. И сам он не заметил, как холодная неприязнь переросла в обжигающую страсть, чей огонь, затухая, сменился теплой нежностью, а не горьким разочарованием.       Она застряла занозой в его сердце и въелась под кожу, кислотой разъедая все стены, что Освальд выстроил между собой и миром. Заняла место в его душе и фамильном особняке Кобблпотов, который ее присутствие наполняло жизнью. Старинный дом начинал дышать и преображался так же, как ее тесная квартирка, когда она бесцеремонно заглядывала в каждую комнату, смахивая пыль и паутину с завешенных картин, и с хохотом съезжала по перилам высоких лестниц.       Она была глотком свежего воздуха, хоть и наполненного дурманом, горько-сладким и пьянящим. И пусть она и была самой обычной женщиной, без нимба и рогов, Освальд любит ее так сильно, что готов мириться со всеми ее особенностями и странными привычками. Он не тревожит старые шрамы и покорно отступает, когда в ответ на незначительное движение она напрягается, готовясь напасть. Сидит рядом, позволяя прятать лицо на плече во время грозы, и подается навстречу ее нежным движениям по ночам. Ее Освальд не променяет на все сокровища мира. Даже если таких как она тысячи тысяч, даже если есть лучшие варианты. Она отдала свое сердце Освальду и он в ответ доверил ей свое.