Близкое знакомство

***

Одно дело делить комнаты с мужчиной. Другое дело завязать близкое знакомство с кем-то, превратить общие места совместного приёма пищи и уюта у камина в гостиной в подлинное знание человека, глубокие и прочные отношения, которые выходят за рамки поверхностной вежливости, необходимой для проживания в одном помещении. Первое − относительно простая вещь, даже с самыми необычными персонажами. Последнее требует не только определённого сходства ума, темперамента или интересов, но и определённой готовности рискнуть собой, протянуть руку, и духа, чтобы принять возможное негативное отношение. Излишне говорить, что последнее − гораздо более редкое и трудное из двух начинаний. Задача становится ещё более сложной, когда другой человек − Шерлок Холмс. И время, проведённое в школе, и мой армейский опыт хорошо научили меня тому, как легко и непринуждённо заводить знакомства с теми, с кем я делил повседневную рутину. Со временем я приобрёл определённую репутацию достаточно дружелюбного товарища, хорошего парня, которого можно иметь на своей стороне, и того, кому нельзя перечить. У меня было много знакомых, но очень мало близких друзей, как в медицинской школе, так и в различных полках. И, по большому счёту, я был более чем доволен тем, что так и должно быть. Затем наступил Майванд, и увольнение, и я оказался один в Лондоне в гораздо более стеснённых обстоятельствах. Случайная встреча с одним из моих старых знакомых привела к моему знакомству с Шерлоком Холмсом, и вскоре я обнаружил, что живу в одной комнате с этим парнем. Учитывая моё собственное плохое самочувствие, эксцентричные черты Холмса и его замкнутый характер, потребовалось некоторое время, чтобы завязать с ним даже самые незначительные случайные отношения. Казалось, у него не было друзей, да он и не хотел их иметь. И всё же я настаивал. Чем больше я узнавал о Холмсе, тем больше мне хотелось узнать. Через несколько месяцев мои усилия принесли свои плоды. Я начал чувствовать, что Холмс действительно мой друг и что он может испытывать ко мне те же чувства. Этого должно было хватить любому мужчине. Уже в то время я понял, что дружба Холмса редко даровалась, но как только она у вас появилась, у вас появился друг на всю жизнь. И какой друг! Он был и остаётся бесконечно очаровательным. Он часто мог приводить в бешенство, а иногда быть холодным и бездумным даже по отношению к тем, о ком заботился, но он уравновешивал это твёрдой поддержкой, острым чувством юмора и преднамеренными, часто скрытыми, актами высшей заботы. И всё же я хотел большего. Ибо мой сосед по квартире, ставший дорогим другом, был человеком редкой красоты. Эта худощавая фигура пришлась бы не всем по вкусу, но он был сильным и хорошо сложенным, с длинными конечностями и глазами, в которых я мог утонуть. И я давно знаю, что нахожу оба пола одинаково привлекательными. Учитывая очевидное отношение Холмса к женщинам, я был совершенно уверен, что если он вообще склонялся к какому-либо полу, то не к более нежному из двух. Но долгое время я не видел в нём никаких признаков того, что он испытывает к кому-либо сексуальное влечение. Тела, казалось, мало что значили для него или вообще ничего не значили, кроме как в качестве транспорта или в ходе его умозаключений, как коллекции доказательств, носителей информации. Гениальные умы могли бы заинтересовать его; засвидетельствуйте его чисто интеллектуальное восхищение покойной Ирен Нортон, урождённой Адлер. Но даже этот интерес длился едва ли дольше, чем время, которое потребовалось ему, чтобы решить интеллектуальную проблему, представленную скрытой картинкой. И я хорошо знал, что я ни в коем случае не был гениальным. Я никогда не мог надеяться привлечь его своим гением (ибо у меня его не было), так же как и своим телом. Тела были недостойны его внимания, как и моя собственная подавленная тоска по нему. Я уже писал в другом месте, что у нас с Холмсом была общая любовь − почти слабость − к турецкой бане, и что именно там, в парилках, я нашёл его самым тёплым, самым доступным, самым человечным. Когда баня была переполнена, мы редко обменивались более чем несколькими словами. Но когда там было мало посетителей или, что ещё лучше, никого, кроме нас самих, не было − тогда мы говорили обо всём и обо всех, что приходило нам в голову: о делах, о людях, которых мы знали, о музыке всех видов, популярных развлечениях, книгах, медицине, химии, тысяче разных вещей. Большая часть сдержанности Холмса таяла в тепле и парах бани, в атмосфере товарищества этих эклектичных бесед. Иногда я задавался вопросом, не пялился ли Холмс на меня во время этих бесед больше, чем обычно делал при других обстоятельствах. Мне казалось, что его взгляд задерживался на моём изуродованном войной обломке тела, таком далёком от того, каким оно было в моей юности. Сначала я отмахивался от этого как от признака обычных методов Холмса, и мне стало интересно, насколько точно он мог прочитать историю моей жизни, и особенно катастрофический конец моей армейской карьеры, по различным шрамам на моём теле. Я знал, что они расскажут ему гораздо больше, чем кому-либо другому, включая врачей, медсестёр и санитаров, которые работали над устранением повреждений и спасением моей жизни. Но я также знал, что Холмсу требовалось немногим больше одного взгляда, чтобы зафиксировать каждую доступную деталь. Ему не нужно было искать снова, за исключением самых запутанных случаев. Поэтому, когда я заметил, что его взгляд задержался на моём теле во второй раз, а затем и в третий, я начал сомневаться, а затем и надеяться. Может быть, он всё-таки нашёл во мне что-то привлекательное? Мог ли он тосковать по мне так же, как я тосковал по нему? Я надеялся, но в то же время боялся высказать что-либо о своих собственных мыслях. Ибо, если я ошибался в этом, если моя первоначальная оценка была правильной, и у него не было никакого интереса ко мне − ни к кому − в конце концов, тогда любой подход, который я мог бы предпринять, мог быть воспринят в лучшем случае как оскорбление, а в худшем − привести к гибели нашей дружбы. Я не думал, что он осудит меня, даже если его оттолкнёт моя раскрытая двойственная природа. Но я боялся, что он решительно отвергнет меня и отмахнётся от моей компании − или, возможно, даже настоит на том, чтобы я нашёл другое жилье. Я бы не стал рисковать этим, даже ради возможности получить от моего друга больше, чем у меня было в настоящее время. Я боялся потерять его уважение, его привязанность больше, чем жаждал его объятий. Такова была моя ситуация, и так могло бы продолжаться и дальше, если бы случай не привёл нас в одно хорошо известное место, в чайную, в июне 82-го. Холмса наняли, чтобы выяснить причину странного поведения достопочтенной мисс Кэтрин Трейси. В ходе расследования − решение которого я описал в другом месте − я обнаружил, что спокойно сижу без четверти четыре пополудни, потягивая чашку чая, в одиночестве за маленьким столиком в чрезмерно большой, переполненной чайной комнате и незаметно наблюдаю за дамой, в то время как Холмс, переодетый рыжеволосым официантом, кружил вокруг леди и её внезапно отвергнутого жениха. Мой взгляд на Холмса и объекты его расследования внезапно преградил высокий, хорошо сложенный мужчина, одетый в безупречный костюм. Я поднял голову и узнал это лицо, хотя прошло много лет с тех пор, как я видел его в последний раз. − Боже милостивый, это ты, не так ли, Уотсон? − красивое лицо Альфреда Бикли расплылось в довольной улыбке. − Я не был уверен, не с усами и всем прочим, но я бы узнал эти глаза где угодно. Ошеломлённый, я поднялся на ноги, чтобы поприветствовать его в ответ, и обнаружил, что получил сердечное рукопожатие, обе его руки потянулись, чтобы сжать мои собственные. − Бикли, честное слово! Прошло сколько, больше десяти лет с тех пор, как я видел тебя в последний раз? − Никогда так не говори. Я буду отрицать это до своего последнего вздоха. − Он многозначительно посмотрел на пустое место за моим маленьким столиком. − Значит, ты здесь один? − Да. А ты? − Ох, моя жена где-то здесь поблизости. Она так любит подобные места. − Значит, ты женат? − Я был лишь немного удивлён. Я хорошо знал склонности Бикли − действительно, мы вместе пережили много приключений в школе-интернате − но я также помнил, что даже тогда он говорил о девушке, на которой его семья намеревалась женить его, как только они оба достигнут совершеннолетия. − О да, давным-давно. Мы довольно хорошо ладим друг с другом. Но что насчёт тебя? − Он сел на другой стул и выжидающе посмотрел на меня. С этим ничего нельзя было поделать. Следующие десять минут или около того мы провели в приятной беседе, рассказывая о жизни друг друга, пока я пытался выполнить хотя бы часть своих обязанностей по наблюдению за Холмсом так, чтобы Бикли не заметил моего разделённого внимания. Боюсь, что я проделал второсортную работу как в том, чтобы незаметно присматривать за мисс Трейси, так и в том, чтобы Бикли не заметил моего рассеянного состояния. Возможно, к счастью, он приписал мою рассеянность совершенно другой причине. Я вздрогнул, почувствовав, как одна из его рук погладила моё колено под столом. − Послушай, Уотсон, − пробормотал он тихим голосом, неслышимым никому, кроме меня. − Мы могли бы ненадолго уехать отсюда, встретиться друг с другом в более приватной обстановке. Моя жена не заметит, и ей было бы всё равно, если бы она это сделала. − Его голос понизился ещё ниже. − А ты ещё красивее, чем я помню. Я почувствовал, как мои щеки покраснели от откровенной, явно неправдивой лести − и от нескрываемого жара в глазах Бикли. − Будь осторожен, приятель! − прошипел я. − Мы в общественной чайной, ради бога! − И совершенно маловероятно, что тебя подслушают или заметят, если ты только перестанешь краснеть, как роза, − протянул Бикли, и в его глазах появился знакомый лукавый огонёк. − Ты всегда краснел самым очаровательным образом. − Его лицо слегка изменилось. − Или ты уже отказался от этого? − Нет, я... − Я замолчал, совершенно не зная, как продолжить это предложение. «Нет, я не отказался от этого, но я безнадежно влюблён в человека, с которым я делю комнаты, дела и интересы, хотя нет никаких признаков того, что он когда-либо видел кого-либо, тем более меня, в романтическом свете?» − Едва ли. «Нет, когда-то я находил тебя привлекательным, но ты бледнеешь по сравнению с тем человеком, к которому я стремлюсь сейчас, и как бы сильно я ни жаждал временного физического облегчения, я не мог бы вынести контраста между тем, что ты мог мне дать, и тем, что я хотел бы иметь». − Опять же, маловероятно. «Нет, я думаю, что, возможно, я влюблён, и никто другой не представляет для меня никакого интереса». − Самое правдивое утверждение из всех, и в равной степени его невозможно сформулировать кому бы то ни было, не говоря уже о Бикли. − Я просто не думаю, что это было бы разумно, − пробормотал я наконец. − Кроме того, ты сам сказал: ты женат. Ты дал клятвы. Бикли откинул голову назад и рассмеялся. − Старый добрый Уотсон. Ты действительно не сильно изменился, не так ли? Ты всегда относился к таким вещам серьёзно. − Он хихикнул, глядя на меня весёлыми глазами. − Но я был совершенно серьёзен, когда сказал, что она не будет возражать. Мы с ней очень хорошо ладим и прекрасно понимаем друг друга. У неё свои интересы, у меня свои, и пока мы оба сдержанны, мы не мешаем друг другу. На самом деле... − Ещё чаю, сэр? И не желает ли другой джентльмен чего-нибудь? В слишком знакомом голосе звучали совершенно незнакомые нотки. Я поднял голову и увидел Холмса, всё ещё переодетого официантом, уставившегося на Бикли с удивительным выражением: в нём в равной степени сочетались ненависть, презрение и... Боже милостивый. Ревность? Конечно, это должно быть принятие желаемого за действительное с моей стороны. Холмс никак не мог ревновать к... Он не мог на самом деле думать, что я... Со своей стороны, Бикли выглядел почти таким же растерянным, как и я. Вероятно, потому, что он боялся, что его − нас − всё-таки подслушали, а не по моим личным причинам. − Нет, нет, мой дорогой, я только что понял, что меня ждут в другом месте. − Он бросил на Холмса ещё один нервный взгляд, прежде чем одарить меня явно фальшивой улыбкой. − Спасибо, что позволили мне на минутку сесть за ваш столик. С вашей стороны было очень любезно предложить незнакомому человеку присесть. − Вовсе нет, − слабо ответил я. − Хорошего вам дня. − Да, и вам доброго дня. Бикли поспешил прочь, но я почти не видел, как он уходил. Всё моё внимание было приковано к Холмсу. Я открыл рот, потом снова закрыл его, совершенно не зная, что сказать. Со своей стороны, Холмс ничего не сделал, чтобы помочь мне, но продолжал смотреть на меня своими светло-серыми глазами. Выражение на его лице было нечитаемым, как только Бикли поднялся, и оставалось для меня непроницаемым, несмотря на все мои усилия понять, о чём он мог думать. Наконец я вспомнил, что я должен был делать. − Холмс, мне очень жаль. Боюсь, что я полностью потерял след мисс Трейси после... Я отвлёкся. − Да. − Холмс пристально посмотрел на меня ещё мгновение, а затем явно переключил свои мысли в другое русло. Его лицо озарилось обычным для него живым энтузиазмом во время работы над делом. − И, говоря об отвлекающих факторах, я полагаю, что нашёл источник необычного поведения достопочтенной мисс Трейси. Допивайте чай, Уотсон, и ждите меня снаружи через десять минут. Он повернулся, чтобы уйти, но остановился, когда я не смог подавить тихий звук − наполовину замешательство, наполовину разочарование, и весь полный неутолённой потребности. − Позже, Уотсон, − пробормотал он только для моих ушей. − Мы должны поговорить − но позже, после того, как это дело будет закончено. Дела всегда были на первом месте. Я знал это уже тогда, знал, что так будет всегда. Я принял это без вопросов, без угрызений совести, ибо понимал, что точно так же, как хирург должен положить пациента на стол превыше всех других забот, так и Холмс должен поступить так же с лежащим перед ним делом. Ни одна из профессий не допускала ничего меньшего, поскольку обе зависели от полной сосредоточенности человека на спасении жизней. Поэтому я отбросил свои собственные чувства, глубоко вздохнул, поднялся на ноги, оплатил счет и вышел за дверь, чтобы найти Холмса и последовать за ним. Следующие несколько часов были наполнены адреналином. Дело Холмса приняло неожиданный оборот и привело к безумной погоне, решительной конфронтации с отвергнутым женихом и инциденту с дрессированным пуделем, о котором я действительно предпочитаю не вспоминать. К тому времени, когда дело подошло к концу, была почти полночь. На обратный путь на Бейкер-стрит ушло несколько часов, и всё это время я мысленно прокручивал выражение лица Холмса, тон его голоса, когда он сказал мне, что мы должны поговорить. Что он имел в виду? О чём он думал − что чувствовал? Помнил ли он вообще, что говорил что-то подобное? О чём он сейчас думал? Мне отчаянно хотелось прочесть его мысли, как он часто, казалось, читал мои. Но, как всегда, он оставался для меня загадкой. Он сидел молча, очевидно, погружённый в свои мысли, едва замечая моё присутствие. Я мог только надеяться, что он не впал в один из своих недугов. Я не мог решить, надеялся ли я, что он помнит о своём обещании, или я боялся этого. К тому времени, как мы вернулись в нашу гостиную, миссис Хадсон уже давно легла в постель. Огонь в камине погас, но вскоре я уговорил его вернуться к жизни. Я должен был быть измотан, но я чувствовал себя слишком взвинченным, чтобы спать. Не требовалось никаких дедуктивных способностей Холмса, чтобы понять, что мой друг находится в подобном же состоянии. Он вертел в руках незажжённую трубку, снова и снова, пока я возился с трутом и углем. Наконец, как только я сел в своё кресло, он дважды постучал чашечкой трубки по ладони, а затем отложил её в сторону. − Вы, должно быть, удивляетесь, Уотсон, почему я поступил так, как поступил, чтобы прервать дискуссию, которую вы вели со своим старым приятелем по школе-интернату. Я удивлённо моргнул и подумал, не провалился ли я каким-то образом в сон. Конечно, поздний час, абсолютная тишина, тусклый газовый свет в комнате и мерцание только что пробудившегося огня − всё это вместе взятое придавало атмосфере неземное, почти сказочное качество. Это был тот час и те обстоятельства, которые позволяют мужчинам говорить о вещах, которые обычно оставались бы запертыми глубоко в их груди. Так было и со мной, и даже Холмс, казалось, не был полностью невосприимчив к этим эффектам. − Однако как вы знали, что Бикли был со мной в школе-интернате? Холмс слегка улыбнулся. − Сделать такой вывод было нетрудно. Когда-то у вас с ним явно были близкие отношения, но ваше поведение ясно дало понять, что это было некоторое время назад, а ваши нынешние вкусы предполагают, что Бикли был либо... ошибкой молодости, сделанной до того, как ваши предпочтения и суждения полностью сформировались, либо более поздней ошибкой. То, как он подошёл к вам, заставило последнее казаться менее вероятным, чем первое. − Холмс... − я начал протестовать, но он махнул мне, чтобы я замолчал. − Не бойтесь, мой друг. Я не был в неведении о вашей... широте взглядов, скажем так, в вопросах близости и привлекательности, даже до того, как увидел вас и вашего старого друга вместе. − И вы не возражаете? − Я затаил дыхание, ожидая его ответа. Холмс покачал головой. − Ни в коем случае. Вряд ли было бы справедливо с моей стороны, если бы я это сделал. − Тогда вы... − Я чувствовал, как моё сердце колотится у меня в горле. Я собрал всё своё мужество и начал снова: − Вы тоже... э-э-э... с широкими взглядами? − Не в том смысле, который вы имеете в виду. − Холмс, должно быть, что-то увидел в выражении моего лица, потому что поспешил продолжить. − Вы находите красоту в обоих полах, Уотсон. Я видел это. В то время как я... я нахожу только один по-настоящему желанным. Мужской пол, как это бывает. − Слабый румянец выступил на его скулах, едва заметный оттенок цвета на его обычно бледном лице. − Женская фигура никогда не представляла для меня особого интереса, не больше, чем типичный женский ум. Я полагаю, что некоторые люди в медицинских областях называют это «инверсией». − Он произнёс эти слова достаточно спокойно, но я видел напряжение в его челюсти и в том, как напряжённо он держался в своём кресле. − Это всего лишь последнее название предпочтения, которое было частью человеческого состояния с древности, − сказал я, высказав мнение, которое я выработал за многие годы размышлений об этом. Я прекрасно понимал, что современное общество осуждает мужчину, который предпочитает других мужчин в качестве объектов своего желания. Я также хорошо понимал, что таких людей можно было встретить на протяжении всей истории человечества и что, в отличие от нас, греки и римляне − среди прочих − не находили ничего постыдного в таких предпочтениях. Я хотел бы поделиться этими мыслями с Холмсом, но позже. На данный момент меня беспокоило только то, чтобы он не испытывал страха, открывая мне так много о себе. − Что касается вас, я давно подозревал, даже надеялся на это, − признался я тихим голосом. − Но вы казались таким равнодушным ко всем, я подумал, что это может быть просто потому, что у вас нет никаких сексуальных интересов. − Нет, я ещё не настолько совершенная мыслящая машина, чтобы быть невосприимчивым к стреле Купидона или побуждениям Эроса. Но в некотором смысле вы были и остаётесь правы в том, что моя оценка носит в основном теоретический, а не практический характер. Я снова был поражён. − Но вы ведь тоже ходили в школу-интернат, не так ли, а потом в университет? Холмс кивнул один раз. − Я осведомлён о некоторых аспектах жизни школы-интерната, Уотсон. Действительно, я испытал − или почти испытал − их сам. − Он одарил меня тонкой, страдальческой улыбкой. − Хотя ясно, что ваши юношеские интерлюдии были намного счастливее, чем мои. Это было последнее, что я ожидал услышать. − Боже милостивый, Холмс. Вы хотите сказать... Как обычно, Холмс предвосхитил мою мысль. − Нет, нет. Ничего подобного, мой дорогой Уотсон. Со мной не обращались жестоко, как вы явно опасаетесь. На самом деле, моих встреч в школе–интернате − по крайней мере, такого рода − практически не было. − Его глаза встретились с моими с серьёзной откровенностью, кажущейся спокойной, но я увидел, как он прикусил нижнюю губу, прежде чем осознанно продолжить. − Когда-то я намеревался поступить иначе. Видите ли, мне всегда было любопытно всё, что меня интересует. Поэтому, когда я оказался в школе, со всеми возможностями, присущими этому месту, и определёнными побуждениями, которые дали о себе знать, я активно искал возможности расширить свои знания. Я узнал о конкретных инициативах и с радостью поощрял их, как мог. В конце концов меня пригласили посетить комнату другого мальчика в определённый час, в то время, когда я знал, что комната будет в его полном распоряжении. Но по странной случайности я допоздна работал над рефератом по химии и совершенно забыл о приглашении на... Что ж, я не буду называть его имени. Даже тогда, в муках возбуждённой юности, интеллектуальные проблемы имели надо мной гораздо большее влияние, чем физические побуждения. Достаточно сказать, что я забыл и не пошёл в комнату другого мальчика. Это не совсем удивило меня, что мой друг предпочёл бы интересную химическую проблему сексуальному контакту, даже в юном возрасте. − Конечно, у вас были другие возможности? − Я мог бы их получить, но я намеренно не стал их искать и активно препятствовал любым попыткам после того рокового вечера. Моя рассеянность в ту ночь оказала глубокое влияние на мою будущую карьеру. Как оказалось, это была удачная оплошность для меня, потому что приглашение было совсем не таким, как я думал. Я предполагал, что мальчик, который был на два года старше меня по классу, хотел как лучше. Интересовался мной, как и я им, не только его телом и волнением от мимолётных прикосновений, которыми мы обменивались, но и как человеком, даже, возможно, другом, − голос Холмса стал ровным, но он продолжал, глядя в прошлое, которого я не мог видеть. − Как это случилось, он и ещё один, его ближайший друг, были пойманы с другим мальчиком моего возраста в ту же ночь – во многом из-за протестующих криков младшего мальчика. Все они были без промедления исключены. То, что меня не было среди них, оказалось лишь ничтожной случайностью. Этот почти неудачный опыт заставил меня преисполниться решимости не рисковать тем, что со мной случится что-то подобное. Эксперименты − удовлетворение с другим, вместо того, чтобы просто заботиться о своих потребностях своими собственными руками − ничто из этого не стоило возможных затрат. Моё сердце болело за моего друга. Холмса привлекал этот другой мальчик, он доверял ему и был глубоко уязвлён его двуличием и злобой. Неудивительно, что Холмс никогда больше не доверял другим настолько, чтобы... Боже милостивый. Холмс, мой эзотерический, в высшей степени умный, всегда уверенный в себе друг, был девственником. И снова моё лицо оказалось открытой книгой, которую Холмс мог читать по своему усмотрению. − Да, Уотсон. Как я уже говорил ранее, мои знания о том, что... − самым необычным было то, что мой друг, казалось, с трудом подбирал слова, чтобы выразить себя. Я мог бы пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз я видел Холмса почти безмолвным, и всё ещё могу использовать большую часть своих пальцев. Но Холмс, как всегда, был настойчив. − Мне не хватает прямого знания о том, какое удовольствие можно получить в обществе другого человека; то, что я знаю, я узнал из наблюдений и изучения. Но теория, какой бы обоснованной или хорошо проработанной она ни была − это не то же самое, что практика. Судя по выражению его лица и пристальному взгляду, Холмс явно хотел, чтобы я что-то сказал в ответ. − Нет, это не так. − Я сделал глубокий, успокаивающий вдох, а затем продолжил, рискуя всем в нескольких простых словах. − Не хотели бы вы выйти за рамки теории, Холмс? − Я сглотнул. − Со мной? − Да. − Холмс произнёс это слово просто, но в его серых глазах светился целый мир эмоций. − Нет никого другого, кому я бы предпочёл доверять. Дикое возбуждение пронзило меня от его простого утвердительного ответа. Я уже был наполовину твёрд, и при одном этом слове я почувствовал, как мой член дёрнулся и подпрыгнул от возбуждения. И всё же, несмотря ни на что, я почувствовал острую боль. То, что Холмс доверял мне, было замечательно, но если этим всё исчерпывалось, то я был удобен для его любопытства, не более того. Он желал меня не ради меня самого, а ради того, чему он мог научиться, что он мог испытать. Я сурово подавил своё эгоистичное разочарование. Причины не имели значения. Что имело значение, так это возможность держать Холмса в своих объятиях. Что имело значение, так это то, что он хотел меня здесь, сегодня вечером, по какой бы то ни было причине. Ничто другое не могло быть важнее этого, даже моё собственное тоскливое стремление к более романтическому интересу к моей персоне, а не к этому научному любопытству. Я бы не придал этому значения. Я осторожно поднялся с кресла и подошёл к тому месту, где Холмс всё ещё сидел в своём, наблюдая за каждым моим движением. Я наклонился, пока моё лицо не оказалось всего в нескольких дюймах от его, достаточно близко, чтобы почувствовать его дыхание на своей коже, но достаточно далеко, чтобы я мог прочитать всё, что можно было увидеть в выражении его лица. − Холмс, вы уверены? Знакомое выражение нетерпения пересекло эти черты, скрывая слабый намёк на нервозность. − Уотсон, когда вы когда-нибудь видели, чтобы я был в чем-то не уверен? Конечно, я уверен. − Я видел, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул. − Но позвольте мне быть предельно ясным. Я хочу этого. Я хочу вас. Тепло разлилось у меня в паху и в груди. − Тогда я есть у вас. − Я наклонился вперёд, положил руки на плечи Холмса и приблизил свои губы к его губам. По правде говоря, целоваться с Шерлоком Холмсом в первый раз было неловко. Сначала его губы были жёсткими, застывшими и нерешительными под моими собственными. Очевидно, он не лгал, когда говорил мне, что его опыт ограничен. Но Холмс был не первым неопытным человеком, которого я когда-либо целовал, и я с готовностью принялся за работу. Под влиянием моих рук, губ и языка рот Холмса смягчился. Он наклонил голову, приближая свой рот к моему в более полном контакте. Вскоре я почувствовал первые пробные прикосновения его языка к моим губам и к моему собственному нежно ищущему языку. Его руки, которые сжимали подлокотники его кресла, поднялись, чтобы коснуться моих предплечий, затем плеч и, наконец, спины и головы. Я пробормотал своё одобрение и углубил поцелуи, проводя одной рукой по его волосам. Внезапно Холмс притянул меня ближе, к себе на колени, так что я оседлал его ноги и прижался к нему, грудь к груди, практически пах к паху. После этого поцелуи и ласки стали довольно выразительными, не говоря уже об их жаркости. Вскоре мне удалось ослабить его воротничок и расстегнуть рубашку, открыв моему вниманию его шею и верхнюю часть груди. Он не замедлил отплатить тем же. Я быстро обнаружил, что, несмотря на свою очевидную неопытность, Холмс отнюдь не был смущённым или неуверенным в том, чего он хотел. Я должен был знать, что его доминирующая, сильная личность будет почти такой же, даже в этих едва ли ожидаемых обстоятельствах. Он также был необычайно быстрым учеником. Когда палец скользнул по одному из его плоских розовых сосков, заставив его сделать шокированный, возбужденный вдох, он, не теряя времени, расстегнул мою рубашку, чтобы выяснить, будет ли у меня такая же реакция. Когда я прижался бёдрами к его коленям, он сразу же толкнул свои вверх, чтобы увеличить трение. Когда я пососал его ключицу достаточно сильно, чтобы кровь выступила на поверхность и заставила его застонать, прошла всего минута, прежде чем он попробовал то же самое на моём горле. − Нет, подождите, Холмс, − предостерёг я, разрываясь между безумным желанием и врождённой осторожностью. − Вы можете помечать меня сколько угодно, но только там, где моя одежда скроет следы. Зрачки Холмса расширились, но я увидел, как в их глубине мелькнуло понимание. − Да, конечно, я должен был подумать об этом, − как он мог звучать одновременно так рационально и так совершенно сбитым с толку, было выше моего понимания − и это было абсолютно мило. Я улыбнулся и направил его лицо к своей груди, наслаждаясь немедленным ощущением его языка на моей коже, нежным укусом его зубов, всасыванием его губ, его горячим дыханием, когда он отодвинулся ровно настолько, чтобы полюбоваться своей работой. − Да, − прорычал он, и чистая собственническая радость в его голосе заставила мой и без того невероятно твёрдый член заболеть ещё сильнее. − Вам это нравится? − спросил я, затаив дыхание. − Ох, да, − сразу же ответил Холмс. − Я и не представлял, какое разнообразие поцелуев существует, или каково это − дарить их по сравнению с тем, чтобы получать их. − Неожиданное прикосновение его руки к выпуклой ткани моих брюк и ощущения, вызванные давлением набухшей плоти под тканью, заставили меня ахнуть. − Но я верю, что мне ещё многое предстоит узнать. − Многое, − согласился я, изо всех сил пытаясь собраться с мыслями. Холмс продолжал легонько водить кончиками пальцев по моей эрекции. Я чувствовал, что это было скорее из любопытства, чем преднамеренная попытка сбить меня с мысли, но эффект был всё тот же. − Как... как бы вы хотели? − удалось мне спросить. − Я мог бы использовать свои руки, или рот, или... − Всё. Я хочу попробовать все эти вещи. Все. Я усмехнулся, хотя теперь мне было так тяжело, что я видел звёзды, и была некоторая опасность кончить, всё ещё находясь в брюках. − В конце концов, мы можем сделать всё, но если ваша выносливость не останется такой же, какой была в детстве, я боюсь, что мы не сможем сделать всё это за одну ночь. Потом, знаете ли, требуется время, чтобы прийти в себя. − Судя по выражению его лица, я не был уверен, что он знал, и поспешил продолжить. − На данный момент, я думаю, вам следует выбрать один метод, который вы хотели бы попробовать. Затем, после этого, мы посмотрим, сможем ли мы справиться с другим. А если не сегодня, то в другой раз. Холмс выглядел явно довольным мыслью о ещё одной ночи, о том, что этот эксперимент − как я предполагал, он назвал бы его − не будет единичным случаем. − Вы правильно подметили, Уотсон. В спешке нет необходимости. − Ну, кое-что нужно, − сказал я, не желая позволять Холмсу делать всё по-своему. Я опустился на него, стараясь обеспечить как можно большее трение о его эрекцию, и обрадовался, увидев, как его веки затрепетали. − Боже, да. − Холмс с видимым усилием снова сосредоточился на моём лице. − Но ваше предложение остаётся здравым. − Так чего бы вы хотели от меня? − я начал уговаривать, когда стало ясно, что Холмс не собирается больше ничего говорить в ближайшем будущем. − Что бы вы хотели попробовать? Холмс прикусил нижнюю губу, теребя её между зубами, и я понял, что он действительно нервничает. Я мог бы пнуть самого себя. На волне его энтузиазма и быстрого прогресса я временно забыл, что всё это было ново для Холмса, и что он, возможно, на самом деле не знал всех возможных способов, которыми я мог бы привести его к славе, не говоря уже о том, чтобы просить об этом. − Или вы хотите, чтобы я выбрал? − поспешно добавил я. − Вы это имели в виду, когда сказали, что мы можем сделать всё? Я поднял правую руку Холмса и запечатлел долгий поцелуй на пульсирующей точке на его запястье, прежде чем ответить. По тому, как я чувствовал, как кровь стучит у меня под губами, я мог догадаться, что Холмс чего-то конкретно хотел от меня. − Абсолютно всё, − заверил я его. − Я не могу претендовать на универсальный опыт, но если это то, что я знаю, как сделать, я сделаю это. И если это что-то, чего я не умею делать, мы можем научиться этому вместе, если хотите. И если вы предпочитаете позволить мне принять решение о том, как закончить, я тоже это сделаю. − Я снова поцеловал его запястье, слегка коснувшись языком чувствительной плоти, прежде чем намеренно провести усами по скользкой от слюны, возбуждённой коже. − Итак, есть ли что-то, что вы хотите попробовать сначала, или вы хотите, чтобы я удивил вас? Я почувствовал, как сердце Холмса забилось ещё сильнее, но его голос был совершенно ровным, не выдавая ни малейшего волнения, которое заставляло его сердце биться чаще: − Могу я взять вас? Эта просьба застала меня совершенно врасплох. С одной стороны, он вряд ли мог бы выразить предпочтение, которое больше соответствовало бы моим собственным фантазиям. Я мечтал о том, чтобы он взял меня, даже чаще, чем представлял, что возьму его. С другой стороны, просьба была вряд ли такой, какую я ожидал услышать от девственника, но опять же, это был Холмс. Ожидать ожидаемого было совершенно бесполезно, когда дело касалось моего друга. Я чуть было не спросил его, уверен ли он, но инстинктивно понял, что расспрашивать Холмса о его желаниях было бы худшим из того, что я мог сделать. Прошло много лет с тех пор, как меня любили таким образом, и Холмс не мог знать ни о каких практических аспектах этого, но я не колебался. − Да, если это то, чего вы хотите, − сказал я ему со всей спокойной уверенностью в голосе, на которую был способен. − На самом деле я мечтал об этом. Я почувствовал, как эрекция Холмса ещё сильнее прижалась ко мне, а его глаза расширились от удивления и повышенного возбуждения. − У вас есть?.. − Да. − Каким бы невероятным это ни казалось, я понял, что Холмс не совсем осознавал глубину моего собственного желания или мою многомесячную привязанность к нему. − Я давно хотел вас. Холмс ничего не ответил на это, но вместо этого притянул моё лицо к своему и поцеловал с невероятным пылом. К тому времени, когда мы снова оторвались друг от друга, мы оба задыхались. − Я думаю, нам следует удалиться в мою комнату, − выдохнул я. − Моя комната ближе, − пробормотал Холмс, его голос стал хриплым и глубоким от страсти. − Но моя находится дальше от всех, кто может подслушать. И вы можете обнаружить, что требуется некоторая практика, чтобы быть тихим или спокойным во время секса. − Часть меня надеялась, что Холмс сочтёт этот опыт достаточно ошеломляющим, чтобы преодолеть свою привычную сдержанность. Я хотел знать, как звучал его голос, когда кульминация вырывала крики из его горла. Другая часть меня ещё более страстно надеялась остаться незамеченной, незамеченной никем, кроме мужчины, который собирался стать моим любовником. Я почувствовал, как дрогнули мышцы лица Холмса, когда он улыбнулся. − Всегда заботитесь о моём благополучии, − пробормотал он. − Дорогой Уотсон. Я последую вашему примеру в этом. Это ваша комната. Лестница, ведущая в мою комнату, никогда не казалась мне такой длинной. Я чувствовал нетерпение Холмса так же легко, как и своё собственное. Я осторожно закрыл жалюзи на своём единственном маленьком окне, защищая нас от любой возможности быть замеченными. Затем я повернулся к Холмсу, который осторожно сидел на краю моей кровати и смотрел на меня так, словно он был умирающим с голоду человеком, а я − банкетом. Я мог бы полностью разделить это чувство. Тогда всё и началось по-настоящему. Мы осторожно сняли друг с друга все предметы одежды, обнажая кожу для взгляда и прикосновения друг друга. Холмс беззастенчиво интересовался каждой частичкой меня, желая всё потрогать, попробовать на вкус и изучить, и, конечно же, я ему позволил. Я старался быть немного более романтичным в своём собственном внимании к его телу. Я не мог сказать ему, что я на самом деле чувствовал словами, но я мог поклоняться ему губами и ласками, даже когда я извлекал дополнительные уроки в том, что заставляло его дрожать от удовольствия или непроизвольно приподниматься. Как и многие мужчины, я держу в прикроватной тумбочке баночку с вазелином, чтобы облегчить мою собственную плоть. Я показал Холмсу эту баночку и проинструктировал его, как использовать её содержимое, чтобы подготовить меня к тому, что мы намеревались сделать. Это моя рука намазала прохладную субстанцию на его пальцы. Это моя рука направила его к моему входу, мой голос подсказал ему, как погладить периметр, как просунуть внутрь один палец, а затем другой. Именно моё тщательное руководство помогло ему найти мою простату, мои стоны и крики удовольствия сообщили ему об экстазе, который можно было там найти. Это моя рука осторожно нанесла ещё немного вазелина на его твёрдый, напряжённый член, готовя его к проникновению в меня. И, наконец, я благоговейно направил его в себя, приложив его кончик к моей смазанной, желающей плоти. − Сейчас, Холмс, − простонал я, чувствуя его тупое давление и жар. − Ох, мой дорогой, сейчас. И с этим поощрением Холмс вошёл в меня, медленно, постоянно нажимая, пока не вошёл полностью. Несмотря на наши приготовления, это жалило, но эта незначительная боль была ничем по сравнению с эротическим наслаждением от ощущения его внутри меня, от его полузадушенного крика блаженства, когда он впервые испытал ошеломляющее удовольствие от того, что его обхватила плоть другого мужчины. Процесс проникновения в некоторой степени подавил моё собственное возбуждение, но, услышав задыхающиеся крики Холмса и осознав, какое удовольствие я ему доставляю, я быстро пробудил свой собственный пыл. Я положил одну хорошо смазанную руку на свою возрождающуюся эрекцию и начал решительно поглаживать себя. Я знал, что Холмс долго не протянет. Глубокая новизна этого опыта и сильные ощущения привели бы его к краю пропасти всего за несколько толчков. Действительно, его толчки с самого начала были беспорядочными, и менее чем через минуту я почувствовал, как его мышцы напряглись от первого оргазма, разделённого с другим человеком. Его пальцы впились в мою плоть в судорожной, бездумной хватке, достаточно сильной, чтобы оставить синяки. Серия криков вырвалась из его горла, и я почувствовал, как тепло от его оргазма пульсирует глубоко внутри меня. Я нежно подбадривал его, продолжая гладить себя, и чрезвычайно эротическое осознание того, что я был первым и единственным мужчиной, который разделил этот опыт с Холмсом, помогло мне быстро всё завершить. После этого Холмс, казалось, был доволен тем, что лежал в моих объятиях, пока мы оба тяжело дышали, насытившиеся и ошеломлённые после наших кульминаций. Постепенно наше сердцебиение и дыхание пришли в норму, но он по-прежнему молчал. Несколько обеспокоенный, я поцеловал его влажную от пота кожу. − Ну как? − тихо спросил я. − Очень хорошо, − голос Холмса был мягким, томным, а в его серых глазах застыло отстранённое, почти рассеянное выражение, которое я обычно видел только тогда, когда он делал свои самые блестящие выводы. − Это всегда так? − И да, и нет, − сказал я ему. − Это всегда замечательно, но с практикой это становится ещё более замечательным. − «И с вашим выбором партнёра», но я это не добавил. − Я даже представить себе не могу, как. − Я почувствовал, как губы Холмса скользнули по моей коже, покрывая поцелуями губы, когда он провёл линию от моей шеи до плеча. − Спасибо вам, мой дорогой, дорогой Уотсон. Я улыбнулся. − Спасибо, Холмс. Его глаза начали закрываться. По полной расслабленности его мышц я почувствовал, что мой Холмс вот-вот заснёт. Никто из нас не мог рисковать тем, что он проведёт остаток ночи в моей постели. Нам нужно было бы привести себя в порядок, убедиться, что наша одежда в порядке, и Холмсу пришлось бы удалиться в свою комнату. Но я был готов рискнуть часом или около того, и мне отчаянно хотелось продолжать обнимать его, чувствовать, как он засыпает, прижавшись ко мне. − Уотсон? − сонно пробормотал он. − Да? − В следующий раз я хочу, чтобы вы взяли меня, чтобы я мог узнать, как это делается кем-то, кто знает, что он делает. − Всё, что вы хотите, мой дорогой Холмс. − Я снова поцеловал его и почувствовал, как он вздохнул, засыпая. − Это будет для меня удовольствием.