Близкое знакомство

***

Не успел я оправиться от пустяковой болезни, как понял, что с Уотсоном что-то не так. Сначала я подумал, что за его уходом за мной может стоять страх заражения − страх, который был главным в моём собственном сознании, как только я понял, что болен. То, что для меня было преходящим недугом, могло оказаться гораздо более серьёзным делом для моего друга, который был более крепким, чем раньше, но всё же не таким сильным, каким должен был быть. Простуда прошлой осенью, ещё до того, как мы сблизились, свалила его на несколько недель. Было бы вполне разумно с его стороны быть осторожным сейчас. Разумно, но не характерно. Мне не потребовалось много времени, чтобы определить, что изменения, которые я не мог не заметить, вызваны не страхом перед болезнью, несмотря на все его попытки скрыть их от меня. Уотсон делал всё возможное, чтобы вести себя так, будто ничего не изменилось. Действительно, я не был уверен, что он сам осознавал все тонкие изменения в своей повседневной манере поведения. Я, однако, не мог не увидеть их. В чём же тогда корень проблемы? Напоминание о смертности? Уотсон потерял много друзей в Майванде. Возможно, моя болезнь напомнила ему, что все мы смертны. Конечно, были моменты, когда я замечал проблески печали в его глазах и вокруг рта. Меланхолия может нанести ущерб человеку, и я это слишком хорошо знал. Это тоже было разумным объяснением, и всё же что-то в нём не звучало правдиво. Я знал, что у меня нет непосредственного соперника в любви Уотсона − по крайней мере, в сознании самого Уотсона. Конечно, были и другие, как мужчины, так и женщины, которые бросали восхищённые взгляды на моего друга и не пытались скрыть свой интерес. Уотсон на удивление не обращал внимания на подобные жесты. Когда он это замечал, то давал им отпор с такой деликатностью и добротой, что никто никогда не обижался. Однако отсутствие соперников не обязательно означало, что Уотсон был доволен мной как своим нынешним партнёром. Неужели моё отсутствие навыков любовника по сравнению с его собственными талантами, наконец, начало давить на него? Неужели моя привлекательность, какой бы она ни была, начинает надоедать вместо того блаженства, которое он мог бы найти с кем-то более талантливым в сексуальном плане? Было ли моё ненасытное желание учиться и совершенствовать то, чему я научился, слишком тяжёлым бременем? То, что Уотсон преуспел как учитель, не обязательно означало, что ему нравилась эта роль. Он не выразил недовольства, но я сомневался, что он когда-либо выразит его, разве что в самой джентльменской манере. Неужели я пропустил какой-то едва уловимый знак, какое-то мягко выраженное предпочтение? Это был самый логичный ответ, если бы дело было в моих недостатках. И всё же Уотсон приходил в мои объятия по ночам так же охотно, как и всегда. Он не выказывал никакого нежелания, чтобы я присоединился к нему в его комнате, чтобы разделить его постель и его тело. Я не видел никаких признаков того, что он был недоволен мной как любовником. В течение следующих нескольких дней загадка только усугубилась. Я неотрывно наблюдал за ним, стараясь не дать ему заметить, что я это делаю. Мне это не совсем удалось, и его осознание того, что я наблюдаю за ним, казалось, только усилило напряжение между нами. Ситуация вполне могла бы ухудшиться до катастрофической точки, если бы клиент не обратился ко мне с тем, что казалось очень простой проблемой. С самого начала его рассказа мне стало ясно, что его двоюродный брат, с которым он делил дом и ренту, был логичным источником предположительно таинственных проблем, преследующих их семью. Было ещё более очевидно, что наш клиент сам был вероятной причиной того, что навлёк эти неприятности на свою голову. Его презрение к своему кузену − и к близким в целом − было очевидным. Не требовалось большой наблюдательности или дедуктивного мышления, чтобы понять регулярные оскорбления и агрессию, которыми мой клиент, должно быть, ежедневно осыпал своего двоюродного брата. − Он был сельским врачом до того, как наш дядя скончался и оставил нам наследство, − жаловался мой клиент. − Он отказался от этого достаточно охотно, чтобы жить в Лондоне в доме нашего дяди, как было оговорено в завещании, так что я не думаю, что он всё-таки был хорошим врачом. Я, конечно, никогда бы не позволил ему лечить меня. Моей первой мыслью было, что это, несомненно, хорошо для них обоих, потому что, если только этот двоюродный брат доктор не был святым, искушение отравить моего клиента было бы действительно очень сильным. Но эта мысль была мгновенно забыта, как только малейшее движение привлекло моё внимание. Уотсон вздрогнул. Черты его лица мимолётно исказились болью. Это было самое слабое выражение, которое длилось, возможно, в общей сложности секунду, прежде чем он восстановил контроль над собой. Его лицо разгладилось и стало нарочито пустым. Его поза стала напряжённой, пока он не сел с совершенным военным вниманием. Мой клиент так ничего и не заметил, что ещё больше подтвердило его статус эгоцентричного дурака. Для меня это было так же громко, как крик, так же очевидно, как вспышка молнии, и так же тревожно, как пожарный колокол. Достаточно плохо, что что-то в этих словах причинило Уотсону боль. Гораздо хуже были его немедленные действия, направленные на то, чтобы скрыть это. Уотсон никогда бы не позволил незнакомцу увидеть его дискомфорт, но секундное сокрытие сказало мне яснее слов, что именно моего осознания он стремился избежать. Была только одна причина, по которой мой Уотсон мог попытаться скрыть боль, которую слова моего клиента причинили ему, пусть и неосознанно. Он боялся, что я узнаю о его боли. Либо он подозревал, что я могу воспользоваться этим знанием... либо я уже ранил его, и он пытался защитить себя от дальнейших травм. Это был последний случай, я был уверен в этом. Я понял это, как только подумал об этом, и разум не отставал, предоставляя мне факты, подтверждающие эту теорию. Мой клиент презирал медицинские знания своего двоюродного брата, открыто пренебрегая ими. Его отказ позволить двоюродному брату обращаться с ним был лишь одним из аспектов его общего презрения, но это было красноречиво; он не доверял своему двоюродному брату ни как родственнику, ни как профессионалу. Я отказался позволить Уотсону лечить меня, когда был болен. Мои мотивы в то время были основаны на страхе, а не на презрении или пренебрежении его способностями, но Уотсон явно этого не знал. Он только знал, что я отказался от его предложения, отказал ему. В своей благонамеренной, но бестолковой попытке защитить его я усомнился в его способности самостоятельно принять решение о том, чтобы пойти на любой риск в обращении со мной, как и следовало ожидать от любого взрослого и профессионала. Уотсон никогда не говорил ни слова о моём поведении, но он никогда этого не сделает. Он принял бы это как моё суждение и никогда не перестал бы думать, что мои рассуждения были искажены лихорадкой и чувствами. Я знаю, что признание его непригодным для дальнейшей службы врачом в армии повлияло на его уверенность в себе так же сильно, как его травмы повлияли на него физически. Он все еще выздоравливает. Вывод был неизбежен: я причинил боль Уотсону, даже не осознавая, что сделал это. Я хотел как лучше − и я, конечно, не хотел причинить вреда − но я не доверял ему и его способностям в кризис. Неудивительно, что его поведение изменилось! Мои действия вызвали его реакцию, и моё незнание истинной проблемы только усугубило ситуацию. Я мог бы разорвать этот цикл или попытаться это сделать, но это не исправило бы первоначальную ошибку. Больше всего меня беспокоило то, что я понятия не имел, как починить то, что я сломал. Я мог бы и хотел бы принести как извинения, так и объяснения. Я почти не боялся, что он отвергнет их, но я очень боялся, что их будет недостаточно, несмотря на мои и его лучшие намерения. Одни только слова могут не склонить чашу весов, если сопоставить их с действиями и суждениями многих других, включая, к сожалению, и меня.