Наваждение с запахом американо

— Советую прыгать вниз головой, — голос раздался слишком громко в тишине апрельской ночи, а точнее сказать уже утра. Антон от неожиданности чуть не упал, но удержался за оконную раму. Мда, в его положении «чуть не упал» должно сопровождаться словами «к огромному сожалению», однако по иронии судьбы оно сопровождается безусловным рефлексом, который каким-то макаром сработал. — Эм, что? — Шастун, стоя на коленях на старом потрескавшемся подоконнике, поворачивает голову вправо и видит выглядывающего из соседнего окна брюнета в синей футболке. Ярко-голубые глаза, освещаемые рассветным небом, смотрят пронзительно глубоко, а на уголках рта играет усмешка. — Говорю: падать лучше вниз головой, чтобы уж наверняка. 5 этаж — довольно низко. Большая вероятность того, что выживешь. Вот только все кости себе переломаешь. — А ты, я вижу, у нас спец по суициду. Может, покажешь, как надо? — у Антона откуда-то вылазит нотка юмора, хотя казалось, что в 197 сантиметрах тощего тела, кроме пепла от скуренной 5 минут назад сигареты, ничего не осталось. Видимо, эта дурацкая привычка — вечно иронизировать свою жизнь, чтобы хоть как-то держаться на плаву — дала о себе знать. — А ты, я вижу, спец по своевременным шуткам. Я, конечно, знал, что гумы — очень замороченные чуваки, но мне казалось, что просто выйти в окно — для них слишком не королевский способ покинуть сей прогнивший мир, — парень артистично выгибает брови и всей своей половиной тела, высовывающейся из окна, пытается изобразить графа. С его внешностью это выходит довольно легко и почему-то смешно. Эмоции живо играют на лице, движения легкие и непринуждённые, все тело излучает спокойствие, иронию и стёб (правильно, самое время постебаться над Антоном). По всему видно — обыкновенный студент физико-математического факультета. — Господи! Эти физматы никогда не дадут нормально пожить обычным людям. Ну нахрена вас поселили в одно крыло с нами?! То слушают эти свои «се ля ви» на весь этаж, то носятся по коридору с чаем, разливая его везде, где только можно, то в час ночи на кухне очередную теорему доказывают, попутно сжирая весь холодильник. А сейчас даже умереть спокойно мешают. Смех смехом, конечно, но Шастуна конкретно взбесила эта ситуация. Можно просто сдохнуть? Вот просто. Без всяких там сомнений, мучений, страхов и пристающих соседей. — Ну почему сразу мешаю? — парень по-детски выгнул бровки домиком — Если хочешь могу Макана поставить, чтобы эпичнее падалось. И вообще, лично я чай не пью. Предпочитаю американо. Без сахара. А ты? — брюнет сделал искренне заинтересованное лицо, как будто он на свиданке спрашивает Антона, какое мороженное тот предпочитает (карамельное, кстати). — А я водку. Без сахара. Язвительная улыбка резко появилась и также быстро исчезла с лица Шастуна. — С колой вкуснее. Так, ладно. Слезай, давай. Заходи ко мне, у меня борщ есть, поедим. Голубые глаза смотрели все также глубоко. Такие светлые, в них отражались утренние лучи. Голос был тихим и бархатистым. Он хорошо сочетался с пением птиц и шумом легкого ветра в кронах деревьев, растущих на обширной территории студенческого общежития. Его спокойствие и размеренность успокаивали. Цунами, которое накрыло Антона ещё несколько часов назад, начало отходить. Не хотелось разрывать зрительный контакт. В этих глазах было хорошо. Хотя… Да пошёл он! — Блядь. А мог ведь просто умереть, — сказал Шаст, слезая с подоконника. — Мерси, обойдусь без твоей отравы. — Борщ, между прочим, свежий, только сегодня вечером сварил. — Отъебись. Грубо, зато прямо. Сам виноват, что влез куда не надо. — Я думал литераторы используют более изощрённую лексику. Как минимум, ожидал матов на эльфийской. — Я с истфака. А как показывает история, краткость и прямолинейность — лучший выход из любого конфликта, — бросил последние слова Антон и закрыл окно. *** 5 часов утра. Антон уже два часа сидит на полу с безжизненным лицом, смотря в одну точку на стене. Два часа назад он мог умереть. Вот так — раз и нет Шастуна Антона Андреевича. Нет этого длинного тела с русыми кудрями, которое играет в футбол, которое выпивает каждый день по 4 энергетика, которое обсуждает в столовке с однокурсниками причины современных мировых конфликтов, которое обсуждает с медиками политику Сталина, которое спорит с Евгением Борисовичем о взглядах западников и славянофилов. Которое каждый вечер ощущает себя самым одиноким человеком на свете. Да, достаточно инфантильные ощущения. Но одиночество уже слишком сильно укоренилось в его жизни и ощущается оно именно так. Одиночество поглощает, обволакивает тебя со всех сторон. В начале кажется, что ты просто укутываешься в мягкий тёплый плед. Но потом этот плед начинает тебя душить. И как бы ты не пытался ослабить узел или сбросить плед, все равно, в итоге, ты останешься один, с петлей на шее. Любовь… С самого раннего детства мы видим ее в фильмах, в книгах, да и в реальной жизни тоже. Кажется, что это такая банальная вещь. Все эти слезливые мелодрамы, книги о самых верных друзьях и семье, надписи «I love you» на футболках, признания в любви на асфальте, написанные мелом. Любовь есть всегда и везде. Она окружает нас, где бы мы ни были. Но несмотря на все это, любовь остаётся самой необходимой, самой важной и самой недостижимой. Почему все не может быть как в книгах? Настоящая любовь — раз и навсегда. Крепкая, нерушимая. Всегда искренняя. Обоюдная. Где друзья, которые никогда не предадут? Где любовь, которая никогда не лицемерит? Где семья, которая всегда поддержит? Где, блять, это? Этого нет. И никогда не было. С самого раннего детства. Ни в садике, ни в школе, ни в универе, ни даже дома. Ни в одном месте на земле не было близкого человека. Который бы был рядом, обнял, сказал, что все будет хорошо. Который бы заботился об Антоне. Просто так, ни за какие-то достижения или заслуги, а просто потому, что любил бы. Искренне. Большой и нежной любовью. Которую ощущали бы они оба. Которая давала бы силы жить. Давала бы смысл этой жизни. Два часа назад Антон мог умереть. Что он чувствует? Хуй его знает, что он чувствует. Если бы он знал… Но он не знает. Понятия не имеет. Внутри пусто. Абсолютно. Вообще ничего. Когда он стоял на подоконнике перед открытым окном было немного страшно. Но только немного. А другая часть его сердца стремилась покончить со всем этим. Его сердце устало. Ему всего 22, а оно уже износилось, как у пьяницы или наркомана. Оно устало каждый день разрываться на миллиарды частей, сжиматься до боли, а потом с грохотом взрываться. Метаться, падать и никогда не отдыхать, никогда не успокаиваться. И все это происходило в пределах одной грудной клетки. При чем достаточно маленькой и тощей. Сердцу в ней тесно. Постоянные трещины и отколотые кусочки. Они валяются по всему организму, раня его изнутри, оставляя порезы, которые постоянно саднят. Это даже хуже селфхарма. Шрамы на запястье заживут, а вот собрать осколки по всему телу — это дело не из легких, даже практически невыполнимых. А снаружи только ровная молодая кожа. Все идеально, ни единой царапины. Никогда не догадаешься, что там внутри целое поле при Эйлау, залитое собственной кровью Антона. С виду вполне симпатичный кудрявый молодой человек. Носит толстовки и носки с авокадо, на руках — много тяжеловесных украшений, учится в одном из лучших университетов Москвы, любит книги, историю, французский язык, котов и… водку. Да, водку он реально любит. — Как же хочется выпить… Антон лежит на полу. Мысли летают роем в голове, создавая какофонию звуков. Дирижёр из Шастуна, мягко скажем, не очень. Так что пусть летают. В конце концов, если когда-нибудь ему это совсем надоест — пойдёт прыгать с крыши. Там уж ему точно никто не помешает. А пока просто хочется водки. Смертельно. Это слово, пронеслось очередной пчелой в голове и задело тонкую струну. Та завибрировала, издавая фальшивую ноту. Ещё один звук к какофонии в голове. Может, этот придурок из соседней комнаты — божий знак? — рассуждал Антон. — Может, судьба говорит мне что ещё не все потеряно и надо постараться жить дальше? Если так, то моя судьба очень жестока ко мне. Что ж, пойду к этому «ангелу» за водкой. Вдруг есть? Тогда есть хоть что-то хорошее в том, что он меня спас, а точнее отвлёк, от самоубийства. Шаст с трудом поднялся на ватные ноги. Пчёлы в его голове недовольно зажужжали. Сердце уже на автомате, как запрограммированное, стало собираться в нечто целое, чтобы не выдать своего жалкого положения и нормально функционировать. Шаг, ещё шаг. Уже легче. Вот он уже стоит босиком в коридоре перед дверью. Осталось только постучать. И все будет хорошо. Будет только алкоголь. Ни пчёл, ни сердца, ничего. А, ну ещё сигарета не помешает. *** Заспанный парень открывает дверь и с недоумением смотрит на Антона. На вид его рост около 190 сантиметров, но он все равно почти на голову ниже Шастуна. Брюнет с растрёпанными волосами, следом от подушки на щеке, в шортах, мятой футболке и в тапочках с надписью «fuck this world» внимательно смотрит на Антона. И снова этот тёплый взгляд голубых глаз проникает в самую душу. Хотя в них явно читается недовольство. — Извини, — Шаст искренне извиняется. Понимает, что отвлёк человека от и так непродолжительного сна, — у тебя есть что-нибудь выпить? Брюнет мечется между тем, чтобы послать его нахуй и тем, чтобы посочувствовать человеку, которому сейчас явно очень хреново. В глазах мелькает понимание и даже какая-то жалость. Ангел на правом плече (хотя может и на левом, кто ж его знает) победил. — Есть итальянское шампанское — голос глубокий, низкий и немного охрипший после сна. — А что-нибудь покрепче? — Антон моляще смотрит на своего нового знакомого. — Ну можно у Димки, соседа моего, водку стырить. Он все равно сейчас к родителям умотал. Проходи. — А тебе этот Дима ничего не сделает? — запереживал Антон. Его проблемы — это его проблемы, и он не хочет усложнять ими жизнь окружающим. Темноволосый уже лез под кровать своего сожителя, доставая бутылку Абсолюта. — Я ему и так постоянно помогаю по мат анализу, так что будем считать это моя зарплата. Парень разлил водку в бумажные стаканчики (единственное, что нашли в скромной комнате шараги) и поставил на пол перед Шастуном, уже удобно устроившимся на ковре, прислонившись к спинке кровати. Недолго думая, чудом уцелевший суицидник, взял стаканчик и разом выпил все содержимое. Жидкость теплом разлилась по организму, заживляя все раны, в голове приятно зашумело. Пчёлы обиделись на неблагодарного хозяина, остановили свой симфонический оркестр и полетели кто куда. Наверное, скоро опять вернутся. Всегда возвращаются. Каждый вечер. Но пока об этом можно не думать. Пока хорошо. — Нифига себе Антон Андреевич. Прям алкоголик со стажем. И не скажешь, что один из лучших студентов на факультете. Длинное тонкое тело, сгорбившись, сидело на полу, скрестив ноги. Комнату заливал свет утреннего солнца и теперь брюнет наконец мог рассмотреть это чудо-юдо повнимательнее. Светлые кудри на волосах, делали парня похожим на милого барашка, но вот по лицу такого явно не скажешь. Под глазами большие синяки, лицо обросло неопрятной щетиной, скулы впалые от явного недоедания. Но несмотря на это, его внешность была достаточно привлекательной. Особенно глаза. Светлый, переливающийся разными оттенками, зелёный напоминал лето, и в голове машинально вспомнился запах скошенной травы. Глаза были большими, как будто специально созданные для того, чтобы было удобно смотреть в эту красивую зелень. На самом кончике носа была маленькая родинка, мило сочетавшаяся с кудрями Антона. На шее и длинных тонких запястьях много цепей — грубых и неуместных. Его образ полон противоречий. Милая внешность ангела контрастировала с внешностью уставшего, задолбавшегося от жизни, студента. — А откуда ты знаешь, как меня зовут? — У меня есть список всех проживающих в комнатах на нашем этаже. Ещё утром посмотрел, после нашей «милой» беседы. Курить будешь? — Прям мысли читаешь. Ты видимо действительно ангел, посланный мне богом. — Ага, особенно с учётом того, что я атеист, — пробормотал «посланник божий», роясь в кармане висящей на стуле джинсовки. — И вообще, меня Арсений зовут. Арсений Попов. Арс протянул Антону белый айкос. — Это ещё что за фигня? — поморщился Шастун — А есть обычные? — Ты хочешь, чтобы сработала пожарная сигнализация? Эти без дыма, а свои «обычные» иди на улице кури. — Ладно. Все равно спасибо. Шастун сделал глубокую затяжку. Конечно, не его любимый кент, но тоже неплохо. Арсений открыл маленький холодильник, стоящий в углу комнаты и достал оттуда кастрюлю борща. — Будешь? — Буду. Антон в последний раз ел три дня назад. Такими темпами, ему даже из окна будет прыгать необязательно. Сам подохнет где-нибудь в туалете. Шастун зачем-то нарисовал себе эту картинку, поморщился своим мыслям и налил себе ещё водки. Арсений поставил кастрюлю на пол рядом с водкой, сел напротив Шастуна и протянул ему половник. — Извини, ложки только на кухне, а мне лень туда идти. Поешь из половника? — Так даже вкуснее. Сказал Антон и выпил ещё стакан водки. Взял «прибор», открыл кастрюлю, откуда донёсся прекрасный аромат, и съел половник вкуснейшего блюда. Водка и холодный борщ. Что может быть лучше? В голове пролетела затерявшаяся пчела: а может жить не так уж и плохо? Если жить с таким натюрмортом как этот каждое утро, то действительно не так уж и плохо. — Тебе сегодня к какой паре? — К третей, так что все норм. — А мне ко второй. К счастью, сегодня английский, хоть там посплю. Арс выпил стакан водки и сделал затяжку. По его въевшимся в кожу синякам под глазами, того же цвета что и темно-синяя футболка, можно было понять, что классический студенческий недосып не обошёл и его, четверокурсника, который по ночам, вместо того, чтобы видеть сны в мягкой кроватке, пишет дипломную работу, которую, если честно уже хочется сжечь. За окном вовсю светило солнце и пели птицы. Окно было распахнуто. Из него доносились медовые ароматы только распустившейся сирени. Так они и сидели. Утро, сирень, водка, сигареты, борщ и тишина. Никто ничего не говорил. Ничего не нужно было говорить. Было просто хорошо молчать. Молчание сближает. Лучше, чем что-либо другое. Разве что поедание борща общим половником из одной кастрюлю может поконкурировать по эффективности сближения людей. Пчёл нет, осколков нет. И в голове неожиданно заиграл Дайте танк (!).