Сатириазис

«Как приятно впадать в безнадежное отчаяние».

Запонки ловят на себе блеск от исполинской люстры из кракелированного стекла с эффектом разбитого в крупную крошку льда. Невысокие мужские каблуки и тонкие шпильки моросят по шелковому ковру в утонченный рукодельный узор — повторяющийся раз за разом изящный дамаск. Чонгук больше не считает эти ночи ни будоражащими, ни бесподобными, ни бесконечными. Он их более не считает вовсе. Один день бесшовно переходит в другой, а тот незаметно сплетается со следующим. С назначения его на должность директора крупной консалтинговой фирмы на Апхучон Родое прошло около трёх недель. Он подписывал бумаги, раздавал поручения, кнопка вызова секретарши истерлась до изнеможения, а кабинет пропустил через себя немыслимое количество по какой-либо причине недовольных сотрудников. Казалось бы, он сделал немало, но вместе с тем — ровным счетом ничего; в том числе ничего из того, что могло бы принести ему удовольствие. С отъезда брата и до этой самой минуты прошли ничтожные секунды. Сегодняшнее заведение немногим отличалось от предыдущих и представляло собой несколько связанных узкими коридорами залов квадратной формы. Если запустить в потолок одного из квадратов светодиодную вертушку на рогатке, она бы ещё добрые пару минут поднималась к потолку, развлекая своим полетом постояльцев с этажей выше и исписанные скандинавскими узорами фаянсовые статуи лошадей, охранявшие каждый из углов. По правую руку в похожем на его собственное кресле утопал Джисон, словно он — стружка шоколада в подтаявшем сливочном мороженом. Теперь он, Чон Чонгук, занимал место Ким Намджуна; он задавал темп и ритм происходящему, но лишь по той причине, что коротать ночи дома в одиночку стало похоже на пытку, а Джисон казался самым безобидным из напарников, да и ни повышенной похотливостью, ни всепоглощающим либидо не отличался — ему тоже было до ужаса одиноко в своей квартире. Чонгук долгое время задавался вопросом: не был ли случаем тот секс с Чимином сном или, того более, плодом его же воображения. Вот он явственно представляет, как на самом деле брат уехал сразу после того, как принял душ и высушился (даже не забыл напоследок бросить пару колких фраз касательно интерьера), а всё оставшееся время Чонгук мокро и грязно дрочил в постельное белье. Но та ночь была настоящей. Самой настоящей из всех, если так угодно. Чего не сказать о сегодняшней. Одет Юн в костюм от Абсолютекс традиционного покроя и то и дело разглаживал галстук в красно-синюю полоску, от которого Чонгука откровенно воротило. Ещё немного — и он провалится в реальность этого галстука, в спираль из отвратительных красных и не менее противных синих полос. Дело, однако, было не только в чужом аксессуаре. Чонгук уже давно чувствует себя посреди двух зеркал, которые отражают друг друга и всё, что попадается между ними, до головокружительной бесконечности. Чонгук левитирует, тонет, всплывает, его утягивает в воронки, а безжалостная сила, давая возможность выжить, снова выносит вымученное тело на поверхность. Его путь — плыть по течению рожденной в страхе и невежестве реке. Но и, справедливости ради, Джисон отнюдь не умеет носить галстуки. — Джунвон мне вообще ничего не рассказывает, — сетовал Юн себе под нос. — Знаю только, что Кон подписал контракт с молодым продакшеном и снимается теперь в дораме: играет полисмена в мире будущего. Восстание роботов… что за безнадёга? Ни таланта, ни фантазии. Снимают, кстати, в Гон-Конге. Чем-то Сеул не понравился постановщикам. Говорят, запрашивает крышесносные райдеры. Вплоть до того, чтобы в комнате стояли орхидеи исключительно белого цвета. — Чонгук подумал, что таковым мог быть запрос Джунвон, но говорить этого не стал. — И чтобы был целый вагон и маленькая тележка заутюженных до остервенения носков и трусов. Чонгук ознакомился с райдерами многих известных людей, когда работал в администрации столичного отеля. Мадонна требует штат из двухсот человек, включая человека, который бы пылесосил сценические костюмы. Требования группы The Stooges: «Нам нужны семеро карликов, одетых в точности как те гномы из мультфильма Уолта Диснея про женщину, которая погружается в столетнюю спячку, после того, как ее укусил ядовитый гном, или после того, как она уколола палец острым яблоком… или вроде того. Ну, люди повыше тоже сойдут. Главное — отношение. И не забудьте про остроконечные шляпки». А Дэвид Хессельхофф желал видеть в номере свою фигуру из картона в полный рост. Чон же пожелал перевести тему: — Когда у них свадьба? — Через два месяца. Ладно, — он тяжело вздохнул. — Забыли о них. Насчет нашего Намджуна. Он связался со мной на днях, могу даже кинуть тебе его новый номерок. — Не дожидаясь согласия, Юн полез в свой сотовый, и уже спустя несколько секунд Чонов телефон предупредительно пикнул. — Если сложить воедино все факты, Ким уехал в Куала-Лумпур. Даже представить себе не могу, что сподвигло его выбрать Малайзию как место дислокации. Может, там живет пластический хирург этого Сокджина? Я порылся немного в его подноготной… ни образования, ни послужного списка — ну повезло парню оказаться в нужном месте в нужное время, и не более. Тебе не кажется это подозрительным? — Что именно? — без особой заинтересованности уточнил Чонгук. — Что он так легко устроился. Сокджина Чонгук знал слишком плохо, одной ночи с её неудачной попыткой переспать хватило для создания абсолютного нежелания думать о парне чаще, чем это делал Джисон. Столь неумные упоминания постепенно походили на признаки нездорового фанатизма. — Ты ведь сам сказал: «Повезло». — Не знаю, не знаю, — заводил Юн головой в неуверенности. — Что-то меня всё равно настораживают такие штуки. Где-то ведь существует грань между возможным и невозможным. Даже в рамках успеха или удачи существуют свои правила, которых нужно придерживаться. Не будешь придерживаться — вылетишь. Уж мы с тобой понимаем: чудес не бывает. Помнишь, — он снова заботливо разгладил свой ужасный галстук. — Ты спрашивал насчет той конторы? — Помню. Последние два дня мысли занимала подозрительная контора под нетипичным названием «Мираж», съедавшая увесистые два процента от прибыли компании — настоящий зверь перед зимней спячкой, который много потребляет и мало вырабатывает. Чонгук не сомневался, что внутренние связи могли идти в разрез с законопослушанием, но он бы не хотел, чтобы они сплетались в непосредственной от него близости. — Вообще ничего не откопал. Даже странно думать, что о таком пустом месте как Сокджин можно найти больше информации, нежели о крупной компании. Может, — Джисон зыркнул на Чоновы карманы, как старая ведьма на счастливых крестьянских детей. — У тебя телефон убран? Это прослушка меня скоро доконает. Не знаю как ты отнесешься к этой мысли, но так бывает, когда это и не компания вовсе, а так… имя для прикрытия. То есть, не какая-нибудь там брокерская жертва, а куда серьезнее. Чон обязательно об этом подумает… После того, как разгребет иную кучу рабочего дерьма. Чуть поодаль фотографировалась небольшая группа девушек. От каждого нового щелка и пресловутого «Улыбочку» дергался очередной мускул. — Чимин уже уехал? — неожиданно спросил Джисон, будто прочел чужие мысли. Чонгук напрягся ещё сильнее: — Что? — Твой друг, который выступал в Мадо. От упоминания брата кем-либо из его окружения делалось некомфортно, словно Джисон взял и сломал привычный шаблон металлической битой. Чимин — исключительно его память, исключительно его человек. Чонгук только было собирался сказать Юну, что ему наказано упоминать Чимина, как на плече образовалась увесистая ладонь. Как оказалось, его же сотрудника, Ёнсона: — Добрейшего вечера. Ёнсон в безупречном костюме Канали и в шелковом галстуке молочного оттенка выглядел так, будто готовился к встрече с вице-премьером (тот не наблюдался). Хотя, Чонгук давно перестал удивляться оригинальности сменявших друг друга событий. Основные отличия этих костюмов: четкая линия плеч, прямые брюки, небольшая приталенность пиджака. Рядом дожидался своего обозначения долговязый человек лет тридцати пяти с длинной курчавой бородкой. Он создавал впечатление хитрого старика, оказавшегося в теле фригидного создания. Болтающийся острый кадык выдавал в нем предвкушение. — Был приятно удивлён, увидев вас здесь. — Ёнсон встал позади Джисона, чтобы его видел именно Чонгук. — Не такое частое удовольствие провести вечер с начальником. — Конечно, говорил он то с некоторой издевкой. Никакого начальника в лице Чона помощник не видел, искренне веря, что в этом самом кресле должен был сидеть он. — Хотел бы познакомить вас со своим приятелем. — Рукав Канали указал на мужчину. — Мидорима-сан. Долговязый продемонстрировал кривой ряд нижних зубов — те наслаивались друг на друга, требуя к себе особое внимание. Стало понятно, что помимо бороды у него имелось ещё и лицо. Чонгук оторвал от незнакомца изучающий взгляд и бросил тот на наручные часы. Было уже поздно. — Юн Джисон, — представился директор маркетинга, не протягивая ладони. — Приятно познакомиться, — произнес мужчина с заметным японским акцентом. — Орочи Мидорима. Иногда хочу начать объяснять какие иероглифы в моей фамилии и что они значат, но забываю, что вам это не дает ровным счетом ничего. Наверное, иероглифы, ко всему прочему, значили «Безвкусная» и «Прическа». Все ждали, когда начальник соизволит познакомиться с бородкой, и тот, как бы не имея к происходящему ни малейшего отношения, произнёс: — Чон Чонгук. — Я очень о вас наслышан, — японец говорил медленно, но каждое слово вырывалось звонким ударом по гонгу. — Мы могли бы закрепить наше знакомство в моем заведении, — предложил он и демонстративно оглянулся по сторонам. — Здесь простовато. Оно недалеко отсюда, и, готов поклясться, вы ни в нём, ни в похожем ещё никогда не бывали. «Шут» — первая ассоциация, посетившая Чонгука. Джисон смотрел на Ёнсона, думая, вот несомненно, что тот взял свой Канали в кредит. — Давай, Чонгук, — настаивал помощник, как канючащий младенец. Как ни странно, первым делом Чон посмотрел на Юна, как на друга по несчастью, тот напряженно посмотрел в ответ. Оба вспоминали свои холодные пустые квартиры.

***

У въезда на пандус перед дверьми отеля их уже дожидался неизмеримо длинный серебристый тонированный лимузин Крайслер. Теплый свет над входом крапинкой отражался на полированной поверхности капота. Мидорима трепетно вздохнул при виде транспорта, как будто представлял новоиспеченным знакомым своего самого любимого сынишку. Изнутри повод «Папиной» гордости вовсе казался бесконечным и, наверное, так оно и было, ведь за полумраком Чонгук не мог разглядеть: оканчивается ли салон вообще. Туда же вдаль тянулись метровые окна и подстаканники, а прямо напротив двери сидели двое, как таковых раньше звал Намджун, пигалиц. — Это Сакура и Кэнди, — небрежно обозначил Мидорима своих подружек и помог гостям разместиться на диванах, туго обтянутых терракотовой кожей. Сакура и Кэнди сидели, словно замороженные, и, как показалось Чонгуку, немного под кайфом. Руки обеих размещались на коленях, прикрывая то, что не способны были прикрыть края платьев. Спустя полминуты они поздоровались, но ни Чонгук, ни Джисон уже никак не стали им отвечать — продолжения диалога, вероятно, можно было ждать неделю. Если бы ночные фонари и неоновые вывески не сменяли друг друга, вытягиваясь в полосы, Чонгук бы даже не понял, что лимузин тронулся с места и несся уже по улицам Сеула. — Я хочу выпить, — выдал Джисон свою нервозность. Мидорима вытянул руку, залез ею в темноту и, нисколько не растерявшись, вынул оттуда бутылку бурбона Джим Бим. Было страшно представить сколько всего могло скрываться в местах, где свет отсутствовал напрочь. — Лимузин под названием «Американская Мечта» принадлежит некому американцу и имеет длину в тридцать метров, — с восторгом говорил мужчина. — Превзойти габариты этого лимузина не смог еще ни один автомобиль. Он имеет двадцать шесть колес, два мотора, а внутри оснащен солярием, джакузи, бассейном, с трамплином на бортике и вертолетной площадкой. — Никогда не понимал страсти к лимузинам, честно. — Джисон откровенно нарывался, но японец терпел — его любовь к белому Крайслеру была сильнее чужих слов. — Я приехал из Исехары, префектура Канагава в Канто, там такие маленькие улочки, — На каждом слове Мидорима уменьшал пространство между своими указательным и большим пальцами. — И по этим маленьким улочкам разъезжают маленькие машинки, почти как игрушечные, а в них едут маленькие-маленькие человечки. Вы бывали в Японии? — Нет, — отрезал Юн. — Наши предки бы сильно удивились тому, с какой легкостью их потомки могут заказать билеты до Кансая, — говорил он это как с досадой, так и с издевкой. Чонгук даже удивился: кто бы мог подумать, что Джисон столь ярый патриот. — Да ещё и со скидкой, — добродушно отметил Орочи. — Я бывал в раннем детстве, — вспомнил Чон, приковав к себе внимание Мидоримы, но тут же был готов его разочаровать. — Всего на несколько дней. Ёнсон пытался заговорить с девушками, но с тем же успехом он мог попробовать завести беседу с манекенами. Они лишь изредка моргали, подтверждая, что всё ещё живы. Проходили минуты. Чонгук отвернулся к Мидориме, но тот уже собирался выходить. Стоило полагать, лимузин остановился, доставив пассажиров в пункт назначения. Местом, куда их привезли, была серая стена у черного входа в «6З SQUARE» — переливающееся золотом здание с аквариумом, кинотеатром, ресторанами и самой крупной в Сеуле смотровой площадкой. Всего лишь стена. Сакура и Кэнди выглядели беспристрастно и покорно дожидались дальнейших указаний, от этого спокойнее не становилось. Мидорима вынул из нагрудного кармана пластмассовую карточку и, приложив к невидимому сканеру, задергал кадыком. Прожужжал отворившийся замок, Чонгук не сразу понял откуда именно. Дверь оказалась столь неприметной, что, думалось, была буквально вырезана из облицовочной поверхности. На манер профессионального гида, японец пропустил всех вперед — преодолевать голый и темный коридор, чтобы позже открыть очередную тяжеленную дверь и, выпуская наружу разноцветное буйство, произнести: — Добро пожаловать в мир полного безумия. Это место сложно было назвать баром или клубом, его сумасшедшее наполнение и вовсе было невозможно обозначить конкретно. Что-то на грани цирка и оккультного шабаша. В помещении стояла плотная дурманящая дымка, через которую острыми лучами, словно наточенными средневековыми эфесами, пробивалась светомузыка. Складывалось впечатление, что на темные обои разлили ведра с люминесцентной краской разных цветов, когда люмен — и есть свечение вещества, происходящее после поглощения им энергии возбуждения. Эмоции самых разных оттенков принимали формы клякс и стекали по запотевшим стеклянным поверхностям то ли аквариумов, то ли террариумов, заточавших в себя метровые бонсаи в каскадном стиле. — На самом деле, здесь имеется дресс-код, — деловито произнес Мидорима, даже если наличие так называемого «дресс-кода» нельзя было не заметить. — Мы сейчас для них как чужеземцы. — Скорее, колонизаторы на территории неразвитых поселений, — заметил Джисон, протискиваясь меж танцующих. Люди выкрикивали непонятные фразы и выражения, но превосходно друг друга понимали, будто через свои спирали и рога на макушках были связаны неприкосновенной ментальной связью. Освещение позволяло видеть лишь их пестрый макияж: экстравагантные стрелки, неоновые веснушки и беспокойные яркие губы. По пути Мидорима предложил перейти на неформальный стиль общения и посвятил гостей во все тонкости внутренней коммуникации: официанты — это сабы, всё, что хорошо — мэтча, а плохо — йабай, если хочешь веселиться, достаточно обозначить себя как парипи. — Это только элитные актрисы, — продолжал он, входя в ещё одну комнату. — Их гонорары превышают полмиллиона. — Что? — переспросил Юн, оглядываясь. Они прошли дальше и обнаружили… Чонгук даже подумал развернуться и уйти, но, стоило заметить, что путь назад он бы уже не нашел. Вместе с хозяином они прервали процесс полового акта между женщиной европейского происхождения и двумя мужчинами азиатами на съемочной площадке. Элитные актеры нисколько не смутились и продолжили действо — как-никак, камеры вели запись. Мидорима постепенно двигался дальше, общаясь с режиссерами, операторами и извращенцами-зеваками, а Чонгук застыл. То что для него происходило за дверьми отельного номера, они творили на всеобщем обозрении, словно так и должно быть. Все эти люди выбрали заниматься тем, от чего сам Чонгук так бежал; Чонгук, осознавший, что попал в Зазеркалье, когда лимузин был хитрым планом переместить его из одной плоскости в другую. Лицо европейки напоминало сиденье велосипеда с выпирающими скулами и неестественно вытянутым подбородком. У ботулотоксина нет запаха, цвета, вкуса, он не разрушается желудочной соляной кислотой. Отравиться можно при употреблении в пищу приготовленных неправильно консервов. Попав в мышцу, блокирует нервные окончания, через которые мозг передает в нее импульсы. Поэтому мышца на время расслабляется, парализуется, что позволяет коже естественно регенерироваться. Парадокс в том, что симптомы отравления — маскообразное лицо — и есть то, к чему стремятся те, кто делают себе инъекции. Она будет выкрикивать что-то отвратное, скользко давясь и подавляя рвотные рефлексы. Потом один из мужчин ласково, как в цирке абсурда, обнимет ее, а второй, погладив по голове, спросит: «Всё ли в порядке, дорогая? Аккуратно, я помогу тебе встать». — Чон. — Да-да, — рассеянно отозвался он и, закрывая глаза, убивая образы, подавляя панику, направился к Джисону. Спустя ещё десяток минут плутаний они разместились в зале на первом этаже, где нельзя было не словить приступ эпилепсии. Похожие на капли пуфы объединялись в единые системы такими же каплями-столиками, а между ними, стараясь не намокнуть, носились сабы с подносами над головами. Бдительность, будто густая паста, размазывалась по подсознанию — чтобы лишний раз не поехать умом от переизбытка световых приборов под потолком. Казалось, очередной мог оказаться прямо под его несчастной задницей или, того хуже, уже внутри. Один и тот же официант мог пройти мимо десяток раз с очередным затейливым коктейлем и причудливой закуской к нему. Они, эти безрадостные официанты, выглядели многим проще местных завсегдатаев — всего-навсего молодые люди с каменными лицами, сосредоточенно таскавшие красно-желтые шоты. Те сменяли бокалы с розовым вином и колпачками из розовой ваты на них, а далее проплывали фужеры с дымящейся зелёной жидкостью… Кто-то истошно кричал «Мэтча». И тут. Тут бдительность встрепенулась, её скинули с постели. Нет, Чонгук не ошибся. Голова по-прежнему работала исправно и по-прежнему была способна распознавать лица. Пропавшие из Чорьян девушки, будто невесомые призраки заброшенного поместья, мелькнули в толпе, пронеслись мимо и утонули в люминесцентном ужасе происходящего, а Чонгук был единственным постояльцем этого поместья и теперь безотрывно следил за своими призраками. Те скрылись за служебной дверью, очень послушные и услужливые. Мидорима во всю общался с неоновыми земляками, Джисон находился в состоянии абсорбции того сомнительного порошка, который японец определил как «Хорошая херь». Стало ясно под чем находились Кэнди с Сакурой, а Ёнсона уже нигде не было. Воспользовавшись обстановкой, Чонгук встал и тут же скрылся за спиной подошедшего к их столику саба. За служебной дверью все было иначе. Жутким контрастом белые глянцевые стены отличались от клубных внутренностей. В одном из помещений, тихо переговариваясь, копошились его призраки. Даже сами того не ведая, они его сюда и приманили. Девушки расфасовывали салфетки — складывали их в косые треугольники, а затем убирали в салфетницы, когда вдруг заметили Чонгука, закрывшего за собой дверь кладовки. — Извините, вам сюда нельзя… — произнесла одна из них, делая шаг назад. Так она почти упиралась в стенку, лишая себя возможности при необходимости сбежать. Стоило думать прежде, чем поступать столь беспринципным образом, но у Чонгука не было времени строить планы. Надо было действовать. Металлические корсеты припаивали широкие блузки к телу, а те, словно им нужно было непременно раздуться, набухали на рукавах и под поясом. Девушки были очень схожи, хоть и не являлись родственницами. Просто иногда так случается, что близкие друзья со временем становятся очень похожими друг на друга, особенно девочки. Различить их можно было лишь, пожалуй, по разности аксессуаров под воротничками: на одной был красный галстук, на второй — синий бантик. Обе смотрели загнанно, Чонгуку знаком этот взгляд, только он бы никогда не подумал, что станет тому причиной. Сейчас он — монстр и чудовище и, судя по всему, не первый такой по счету. Чонгук решил не делать резких движений. — Вы ведь Квон и Чои? — спросил он, переводя взгляд с одной на другую. — Да, — призналась одна из них (та, что с бантиком), и вторая покосилась на нее, как на предательницу. — Меня зовут Чонгук. — Только пожертвовав своей правдой, можно получить взамен чужую. Иначе механизм надломится, и починить его уже будет невозможно. — Пак Чонгук. — Я слышала о вас. — Бантик смотрела Чонгуку под ноги. — Что именно? — Он не стал давить, голос даже тише, чем девичий. — Что у вас рано не стало матери, а потом, когда школа закончилась, вы сразу покинули Чорьян. — Я хочу понять, — Чонгук бросил взгляд на дверь, между ним и девушками никак не настраивалась хваленная ментальная связь. Разговоры были бесполезны. — Вы покинули его по своей воле? — Да, — тут же отбилась Галстучек. — Только… — начала вторая, но тут же замолчала и продолжать, судя по всему, уже не собиралась; не могла. — Хорошо, — Чон перешел на шепот. — Я спрошу иначе, но отвечать необходимо предельно честно. От этого зависит всё. Договорились? — Капли пота скатывались по шее, вдали проезжал складской штабелёр. Они кивнули. — Здесь вы находитесь по своей воле? Легко было сказать, что в девичьих лицах дрогнуло то неприкасаемое и очень личное, что сродни невинности рудниковой воды и свечению северного сияния смешивает волю и страх. Очень сложное и редкое состояние, через которое обязательно проходит каждая девушка, но понимает это лишь в зрелости. — Чонгук! — позвал его Мидорима из белых коридоров, проследил все-таки. Он вздрогнул: — Ждите здесь. Если собираетесь выходить, то выходите направо. Через полчаса я вернусь, и мы всё обсудим. Они снова закивали и зашли за ряды рулонов бумажных полотенец, подносов и сахарниц. Чонгук убедился в толике имевшейся безопастности и вышел в коридор, но тут же оказался сцапанным ловкими ручонками японца. Тот бросил быстрый взгляд на кладовку и, никого не обнаружив, снова вернулся к своей жертве. — Что ты там забыл? — учтиво спросил он, выпуская из служебного коридора. — Искал уборную. — Чонгук намеренно зашагал в сторону левой стены, где как раз разгоралось соревнование между одними безбашенными скоплениями с другими. Жилистая рука разместилась на плечах — Мидорима шел вплотную и смотрел на Чонгука, как на брошенного зверя, желая казаться тому приятелем, но нисколько не верил сказанному. Такие, как Мидорима, не верят никому. Вообще. — О, Чонгук, — произнёс японец страдальчески, как злая мачеха из старых немецких сказок. — Ты выглядишь так потерянно, это бывает. Всё бывает, тем более здесь у нас. Надо уметь расслабляться. Когда ты в последний раз позволял себе немного отпустить… как вы говорите, отпустить поводья? Очень давно, — он сам ответил за Чона. — Я и по лицу вижу. Вот, выбирай не хочу. Чонгук ощутил, как что-то нырнуло ему в задний карман, но на ощупь было чертовски сложно понять что именно, и Чон обратился к навалившемуся на него мужчине: — Слушай, Мидорима, давай лучше выпьем, а? За знакомство. От того сколько раз за время их общения уже повторилось слово «Знакомство» сделалось мерзко. Японец тут же изменился в лице, будто услышав самую лучшую новость за всю свою японскую бородатую жизнь: — Ты что? Давай, конечно! Они поднялись по узкой лестнице, наконец оказавшись в помещении с шумуоподавлением — ощущения те же, как при неожиданном погружении под воду. Вдоль окна были выстроены привычные кресла для отдыха, и тут же появился бармен. — Конбанва, Мидорима-сан, — поприветствовал он начальство. — Йахо, — сказал тот в ответ, как старый пират. Они поклонились друг другу даже ниже, чем это обычно делают корейцы, парень быстро разлил по бокалам виски, бросил по два кубика льда в каждый и исчез. Один из бокалов тут же оказался в руках у Чонгука. — Понравилось? — спросил японец о своем детище, опускаясь в одно из кресел. Он ждал того же и от своего спутника, но Чон остался стоять у окна. — Необычно. — У Чонгука один ответ. — Ты не фанат таких заведений, — Без сомнений, Ороки Мидорима верил, что всё и обо всех знает. — Бледный совсем. С такой высоты сразу становилось понятно, что зал делится на три основные секции, и каждая из секций — на самом деле отдельный подиум с лабиринтами из пилонов и бонсаев в стеклянных тюрьмах. Крохотные цветные муравьи носились по периметру, заползая в самые неожиданные щели, забирались друг на друга и бились в приступе эйфории под животрепещущий синтипоп. Однако здесь, на высоте восьми метров, играла спокойная мелодия «Once again» в исполнении Ким Наён о невозможности встречи двух возлюбленных. — Вот знаешь, Чон. — Мидорима снял со своего бокала дольку лайма и небрежно бросил ту на салфетку. — Есть у японцев такое слово — Икигай. У каждого в этом мире должен быть свой Икигай. То, что движет тобой; то, что поднимает по утрам; внутренняя энергия: хобби, работа, цель, семья. У тех, у кого нет Икигай, чаще случаются сердечно-сосудистые заболевания. Это научно доказано. — Он внимательно посмотрел на Чонгука, выковыривая в нем дыру, где предположительно должен был быть этот самый Икигай. — И у тебя, Чон… У тебя его нет. Заявление Чонгуку откровенно не понравилось, но для спора не было ни сил, ни весомых аргументов. Он мог злиться лишь на точность сказанного и проницательность незнакомого ему человека. Было решено отставить алкоголь в сторону, на деревянный подоконник, и попытаться представить: каковой должна быть формула для выявления такого рода силы. За несколько минут Чон вспомнил лишь выступление брата в Мадо — у того она, эта сила, несомненно была. — Почему ты уехал из Японии? — спросил Чонгук вместо дебатов. Какое-то время Мидорима думал над вопросом, выискивая ответ на тот то ли в таявшем льду на дне бокала, то ли на танцполе, который смутно виднелся через него же. — Все мы уезжаем откуда-либо не от хорошей жизни. — Мужчина почесал подбородок и подправил взбившуюся из-за этого бороду. Волосы напоминали лобковые. — Вот слушаю я эти ваши песни и никак не могу разобрать смысл точно. — В треке как раз повторялась рэп-часть. — Но песня красивая. — А и не надо. — Чонгук перестал думать о трансплантации волос из интимных зон. — Музыка существует не для того, чтобы вслушиваться. — Это были слова брата. — А для того, чтобы чувствовать. «Сможем ли мы встретиться вновь? Или то был сон, от которого пора отказаться?» Спустя полчаса Чонгук снова сбежал от подвыпившего Мидоримы, но девушек уже нигде не было.

***

Выйдя на улицу, Чонгук ощутил себя вырвавшимся из фантастического романа персонажем. Реальный мир встретил его пустыми парковочными местами, фонарными столбами, серыми многоэтажками, пробивающимися сквозь асфальт и тротуарные плиты. Из отверстий в канализационных люках выползал пар. Отчаяние — это что-то между гневом и тошнотой, хуже именно то, что не знаешь: разрыдаешься ты или зальешь мир рвотой. Чонгук не под каким предлогом не вернулся бы за эту дверь — никогда. Он бы даже попытался забыть ее, но зазеркалье унесло тех, кому он мысленно пообещал помочь, и это было самое главное. Встретил реальный мир его еще и Юном. Джисон курил невесть откуда взявшуюся сигарету. Чонгук редко видел его курящим — от никотина коллега становился куда нервознее, чем обычно, и, дабы заранее всех поставить в известность, предупредил об этом ещё три года назад. Наверное, безымянный клуб тоже довел его до ручки. — Много ума не надо, — бурчал он, сплевывая смолу себе под ноги. — Порнушку снимать. И чего только приехали? Наверное, за это немногое (искренность и привитое чувство морали) Джисон Чонгуку и нравился. Он вспомнил «Хорошую херь»: — Я думал, тебя придется на руках выносить. — Я тоже, — улыбнулся Юн. — Но вот, как видишь, стою. Ты на чем до дома? Давай такси на две точки. — Нет, — Чонгук плотнее запахнул пальто. — Я лучше пройдусь. Джисон затоптал окурок в землю, представляя на его месте долговязого японца, столь неожиданно вписавшегося в их жизни, и полез в карман за сотовым.

***

Мапо — один из двадцати пяти мостов перекинутых через реку Сеула. Очень красивый мост; особенно в ночное время. Чонгук шел медленно, рассматривая переливы мостовой подсветки на поверхности воды. Он шел неспешно; настолько, что проезжающие мимо автомобили пролетали с той же скоростью, что и запущенные в бою стрелы. Мапо — переименованный недавно в «Мост жизни», более известен местным как мост самоубийц. Здесь было совершена, по меньшей мере, сотня попыток покончить с собой, а уже в паре километров располагалось городское кладбище иностранцев для христианских миссионеров, Собор святителя Николая — едва ли не единственный образец византийской архитектуры во всей Южной Корее и футбольный стадион возведенный специально для чемпионата мира в две тысячи втором году. Жизнь здесь, несомненно, кипела. Чонгук остановился. На скамейке сидели две свинцовые скульптуры — двое друзей: один утешал второго. Когда-то он так же сбегал с уроков и сидел на заднем дворе школьной пристройки, там, где ни дирекция, ни преподаватели бы его не нашли. Чимин замечал отсутствие младшего в столовой во время часового перерыва и, собрав вымученные принадлежности в рюкзак, спускался к нему. До ужаса схожая картина, с одним лишь исключением: Чимин его не утешал, они молча ждали окончания академического дня. «Эй, приятель, просто подумай об этом еще разок!» — гласила надпись на табличке, а вдоль перил загорались тщательно отобранные местным муниципалитетом надписи: «Я тебя люблю», «Давай прогуляемся вместе», «Ты выглядишь обеспокоенным. Все в порядке?», «Завтра непременно взойдет солнце», «Ты сегодня ел?», «Навести тех, по кому ты скучаешь», «Лучшее, конечно, впереди», «Каким отцом ты хочешь быть своим детям?», «Еще столько всего не случилось». Смотря на такие надписи и фотографии, сброситься хотелось моментально. Вселенски тяжело было поверить в то, что кого-то они действительно спасли от суицидальных мыслей. Он вспомнил слова Мидоримы о наличии Икигая и задумался: был ли он у тех, кто приходил на этот мост. Наверное, сюда целенаправленно приходят не те, кто страдает от отсутствия Икигая, а те, кто имеет, но ничегошеньки не может с ним сделать — это как иметь деньги, которые не можешь потратить, или ноги, на которых не можешь ходить. Такие как Чонгук не могут даже найти в себе силы, чтобы забраться на перекладины и, наклонившись вперед, скинуться вниз. Он бы хотел, чтобы с миром произошло нечто не поддающееся логике: чтобы над головой появилась вторая луна или мертвецы, раздосадованные нынешним порядком вещей, выползли из-под земли, а глобальное потепление наконец добило тех, кто в него не верит. Так хотя бы у существования образовались бы четкие и понятные правила, как в кадетском корпусе, как на космической станции, а здесь, в плоскости вседозволенности, он чувствовал себя одинокой шлюпкой в открытом океане. Чонгук поднял глаза к небу. Высоко задрав голову, он всматривался в черное полотно с дыркой в виде полумесяца в нем. Обычный пре-зимний бледноватый полумесяц растворял свои края в дымке разряженного воздуха, как кусочек сахара в кружке чёрного кофе. — Я нашел их, — вдруг сказал Чонгук вслух. — Только сейчас кажется, что если я им помогу, придется чем-то жертвовать. Он уже смирился, что поднимаясь к себе в квартиру и поворачивая в направлении двери, он надеется снова увидеть брата. Это превратилось в своего рода игру или, если так угодно, мазохистическую практику для особо поехавших головой экспериментаторов. Вот и сейчас он повернет, а Чимин снова будет подпирать ногой облицовочный кафель — для того, чтобы тот не упал и не разбился. Чон поворачивает. Никого нет. Кафель держится. В самой квартире он приобретает статус такого же ненужного предмета интерьера. Бешеная динамика в груди медленно стихает — в гостиной минимум света, это позволяет наконец расслабиться. Чонгук вынимает телефон и проводит тот же привычный алгоритм действий, что и последние несколько дней: рассматривает брата. Проверяя неделю назад галерею в своем сотовом, он обнаружил фотографию Чимина, сделанную тем в Мадо. Чонгук в тот момент как раз не желал иметь к старшему ни малейшего отношения. Чимин никогда не боялся камер. Поразительно: насколько все же разными были их механизмы борьбы с прошлым. Они ведь всегда были близки: как если бы были близнецами, часто носили идентичные друг другу вещи, получали схожие подарки, принимали вместе ванну, просыпались синхронно и почти с тем же успехом засыпали, их ритмы совпадали, а полюса сливались. Чонгук вдруг вспомнил, как они (ещё толком не умевшие ходить) подталкивали друг друга к кровати, чтобы попрыгать, но вместо этого лишь барахтались в постели. Очень давнее и почти истертое воспоминание в нежности своей наивности защемило между ребер. Он вспомнил и то, как Чимин, вооружившись ножницами, состриг Чонгуку волосы, стоило матери отлучиться на пару минут. Позже его вовсе побрили налысо, как гладкое младенческое колено; вспомнил, как Чимина вырвало, когда он впервые попробовал приторный ягодный джем, которые родители хранили в холодильнике ещё со времен помолвки. Если подумать, у них было всё. О чем ты думаешь, Чимин? В третьем часу ночи Чонгук снова проснулся в холодном поту. Ему приснился сон, что он убил другого, неизвестного ему человека с довольством. Кровь тёплыми брызгами билась о лицо, а руки, словно позабывшие, что управляются разумом, рубили несчастного на куски. Однако убийство было спасением не только собственным, но и своего спутника, ещё совсем молодого и беспомощного… тоже неизвестного. Бешено втягивая воздух, Чонгук вскочил с ощущением каждой капли крови на своем лице. Тело сковала колкая тревога и, чем чаще по ночам он просыпался от кошмаров, тем сильнее она вытягивала свои шипы, а те постепенно проходили насквозь и торчали из самых разных частей тела. Чонгук не имел ни малейшего представления о том, что делать с тревожным расстройством, но тревожное расстройство, в свою очередь, безупречно знало, что делать с самим Чонгуком. Оно рвало его изнутри.

***

Сопротивляясь наступлению холодов, концентрированное тепло вырвалось наружу и погрузило город в запоздалое пекло. Всё, что не двигалось больше часа, нагревалось до восьмидесяти градусов по Цельсию. Прошедшее лето решило уместиться в один единственный день. Ныне конторой Чонгуку предоставлялся автомобиль марки Киа — комфортный для передвижения по путанным линиям столицы и её километровым пробокам на автострадах. Полная шумоизоляция и безупречная плавность поворотов. Складывалось впечатление, что он едет в самом настоящем спа-салоне на колесах — совсем не в сравнение вагону поезда метро и даже не лимузину Мидоримы. К хорошему привыкаешь слишком быстро. В двенадцатом часу, в тот момент, когда умалишенное солнце расположилось прямо перпендикулярно земной поверхности, Чонгук прибыл к воротам Ханового особняка. Ровно подстриженный газон, краснощекие лисички и аккуратные фарфоровые цапли охраняли гортензии и ирисы, а высокая ива оттеняла массивную входную дверь. Заботливые руки домашней прислуги в очередной раз проводили Чонгука на задний двор. Господин Хан отдыхал в своем бассейне. Большие солнцезащитные очки марки Рэйбан играли в гляделки с не знающим пощады небесным светилом, пока их владелец дремал на надувном матрасе. Поверхность хлорированной воды совсем изредка покрывалась рябью и снова застывала, а ром в чужих руках уже, судя по всему, около получаса смешивался со льдом и соком жалкого лимонного ломтика. Чонгук жарился в дорогом пиджаке, жарился, как проклятый, чтобы найти начальника полуголым на куске пиццы. — Добрый день, господин Хан, — прервал он чужую медитацию. Мужчина опустил с глаз свои Рэйбаны (в них Бомгю приобретал статус эдакой ретро-мухи), моментально сощурился, и надел их снова. Чонгуку широко улыбнулись выдрессированной годами улыбкой: — Готов спорить, в аду бывают дни попрохладнее. Спорить Чонгук не желал (наверное, таким как Хан Бомгю многим виднее), и потому снял пиджак и присел туда, куда ему посоветовали — на один из лежаков, дожидаться пока хозяин выплывет из воды и обсушится. Оранжевые зонтики торчали ровными рядами вокруг небольшого прямоугольного бассейна. Помимо пиццы в нем плавали: попугай какаду, сланец мифического великана и до боли грустный фламинго. — Чего желаете? — раздалось над ухом, и Чон вздрогнул. Жара уже порядком плавила мозги. В шаге, учтиво нагнувшись, стоял парень в красной гавайке с желтыми гибискусами, через плечо перекинуто вымокшее полотенце, в руках — поднос с опустошенным от рома бокалом, лимон внутри уже был полностью препарирован. — Воды, было бы замечательно. — Отличный выбор, — такая же выдрессированная улыбка уплыла в здание особняка. Особняк этот несильно изменился с прошлого визита, разве что ещё гуще оброс растительностью. Слишком, как казалось Чонгуку, большой дом для одного человека. — Спасибо, что приехал. Ты позволил мне отдохнуть впервые за очень долгое время. — Бомгю опустился напротив, и лежак под ним моментально промок. — В кабинете, хочу заметить, нет всего этого. Работа, Чонгук, иногда равно богатство. Чаще всего работа равно работа, но никогда богатство не равно богатство. Что это значит Чонгук понимал смутно. — Ваша вода. — На столике между ними образовался стакан с водой. — Благодарю. Бомгю озарился голивудской улыбкой, так он выглядел совсем как актер с рекламы крема для загара. Вот-вот он снова припустит свои очки и на диалекте Калифорнийского наречия скажет: «Hey, man, wanna have some beer?». Но вместо этого рассматривает собеседника и выдает: — Вот ты молодой красивый парень, Чонгук. У тебя всё впереди. Так? Чон немного помедлил. Чего бы Хан не добивался, оставалось лишь скромно улыбаться: — Хочется верить. — Не удалось мне найти спутницу жизни и создать семью, чтобы мои дети носились по газону и собирали шарики для игры в гольф, — мечтательно произнес он. Чонгук, не перебивая, ждал продолжения этой причудливой фантазии. — Они бы учились в Сан-Ремо и посылали своему старику открытки. Но. — Указательный палец с золотым перстнем на нем высоко поднялся вверх. — Однажды мне суждено было совершись выбор, который в дальнейшем значительно определил ход событий и, возможно… нет, именно поэтому я могу позволить себе получать естественное обогащение ультрафиолетом и пить сок индонезийского грейпфрута, если мы говорим о «Здесь и сейчас», разумеется. Здесь и сейчас благодаря моему выбору можешь сидеть и ты. — Перстень указал на Чонову грудь. — Мои люди — это мои паучки, они плетут самые искусные паутинки. А ведь буквально вчера Чонгук думал, что Орочи Мидорима — самый странный человек из тех, кого ему доводилось знать. Раньше он общался с Ханом нечасто и исключительно по делу. Даже Намджун виделся с начальником лишь по необходимости, потому столь ярое внимание к его персоне казалось Чону подозрительным. В нём видят того, кем можно манипулировать. Бомгю вынул из железного сундучка на столе жирную сигару и, осчастливив ту контактом со спичкой, закурил. Смысла говорить о яде в ней никакого. — Вы хотите, чтобы я сплёл какую-то конкретную паутину? — догадался Чонгук. Хан щелкнул пальцами, как бы одобряя смекалку своего удалого подчиненного: — Именно. — Он смачно втянул воздух через сигару и выпустил его обратно, но уже испорченный. — Ты ведь понимаешь, как устроен айсберг? — Вы про его скрытую часть? — Про скрытую часть, — подтвердил Хан. — Сейчас намечается сделка с рядом начинающих компаний. Они ребята неплохие, я слышал. — Тем самым он, несомненно, хотел намекнуть на наличие ушей в конторе. Ушей Ёнсона, если быть конкретнее. — Но с недавнего времени хотелось бы, чтобы и они все разделили нашу политику. Чонгук скрыл разочарование — случилось то, чего он боялся, а Джисона и вовсе, того глядишь, доводило до обморока — Хан намеревался надуть финансовый пузырь из Миража, чтобы купить очередной особняк. Что полагается делать в таком случае? Бежать в полицию с признанием? Так бы поступил герой Кон Ю? Шестеренки в голове с кряхтением заработали, в их скрежет пробился чужой незнакомый голос: — Жарко сегодня. — Это Бонхва, — знакомили Чона с новоприбывшим, пока гость жадно опустошал кувшин с водой. — Генеральный суперинтендант второй эстакады Сеульской полиции, — Бомгю прилег на свой шезлонг и подложил свободную руку под голову. — Мой кузен. — Приветствую. — Вошедший высоко поднял руку и направился в сторону ведущей на второй этаж лестницы. Воплощение справедливости само явилось ему. Бежать было некуда и незачем.

***

С годами уборка остаётся единственным верным способом предотвращения нервного срыва, на неё Чонгук и отвел весь остаток дня. Что-то он повторил за домработницей, что-то выполнил без мануала. Когда дело дошло до стирки, он принялся опустошать карманы брюк: портмоне с двумя донельзя забитыми кредитками, дисконтная карта Бриони, которой он, вероятно, никогда уже не воспользуется, накопительная карта Старбакса, где хранился бесполезный бонус с первого и последнего карамельного макиато на соевом молоке, удостоверение его несуществующей личности; карта от кладовки в кабинете и ключи от шкафчика в ней… и что-то инородное: шершавое и тонкое с острыми краями. Как оказалось, визитка. Чонгук вспомнил — то самое нечто, которое Мидорима подсунул ему в задний карман. На карточке не значилось ни названия компании, ни имени. Лишь два знака: астрономические символы Венеры и Марса — женский и мужской, а напротив каждого по секретному обозначению: заказать девушку — бриллиантовое кольцо, парня — жемчужное колье, и номер телефона. Написанный бисером текст притягательно переливался в приглушенном свете спальни, хотелось верить, что за ним — мир покоя, и ангелы разливают вино из родника по бокалам для тех, кто собирает тростник на полях Иару под мелодии Арф. А не все то, что Чонгук видел на съемочной площадке клуба. Хотелось просто во что-то верить. Он вынул сотовый и, уминая сомнения, набрал указанный номер. После первого же гудка трубку сняли, но упорно ничего не произносили. Ждали его. — Добрый вечер, — решился Чонгук, закрывая глаза. — Приветствуем вас в месте, где обитает наслаждение. — Мягкий поставленный женский голос вылился из динамиков и тягуче полился по телу. — Я вас слушаю. — Я бы хотел заказать жемчужное колье. — Ожидайте. Спустя полчаса в дверь постучали. Сжимая ручку двери, Чонгук задумался: а вдруг там Чимин? С такими мыслями он точно докатится до транквилизаторов или госпитализации. В частности из-за того, что пришедшего можно было увидеть по камере домофона, но хозяин решил создать на пустом месте интригу. От брата парень отличался кардинально, лишая Чона возможности даже тихонько пофантазировать. Дело не только в шубке и расклешенных джинсах… от Чимина исходит совсем иная энергетика. — Здрасьте, — вульгарно прожевал он. — Пройти можно? Чон отошел от двери: — Проходи. Шубка приземлилась на подлокотник дивана. Теперь было видно обилие жемчуговых украшений на шее. Парень покружил по квартире, прикидывая, чем себя занять. Вероятно, подсчитывал сколько могут стоить такие апартаменты и их содержимое совокупно и в отдельности. — Сразу приступим к делу? — спросил он. — А что, — Чонгук сложил руки на груди. — Нужно сначала приударить за тобой? — Смешной ты. Парень напоминал куколку в руках чревовещателя. Точнее, ею он и был, но нитей, за которые корпус был привязан к рукоятке, и самой рукоятки не было видно. Нужно было звонить в «Место, где обитает наслаждение». Выверенными движениями парень снял украшения, положил их на журнальный столик и подошел к Чонгуку. Чужие ладони разместились на разбухших предплечьевых венах и выпустили руки из замка, а через полминуты Чона уже усадили на диван рядом с верхней одеждой. Тонкие пальцы расстёгивали пуговицы вельветовой рубашки кораллового оттенка, освобождая обтянутую фарфоровой кожей грудную клетку. — Как тебя зовут? — спросил Чон. — Август. — Как тебя зовут на самом деле? — Нам нельзя раскрывать эту информацию. — Не ври, — спокойно произнёс Чонгук, словно парень был ему сыном. — Есть ведь те, кому вы рассказываете: те, кто платит больше, кто дарит подарки круче. — А ты подаришь? — В вопросе нескрываемый интерес, Августа стало даже жаль. — Я могу заплатить чуть больше. — Чонгук с шелестом вытянул из портмоне сотню тысяч вон и положил их на шубу. — Бонусом. — Ю… — мальчик следил за щедрыми жестами Чона, словно загипнотизированный. Деньги открывали ему рот. — Югем. Меня зовут Югем. — Югем, — повторил Чон. Во власти чужих рук на Чоне уже не было одежды, парень работал ловко — опыт позволял. — Давай, сладкий, расслабься, — попросил он. — Не называй меня так. — Хорошо, как мне тебя называть? Может, мой господин? — Не изворачивайся, — снова возразил Чонгук, крепче обхватывая чужие бедра. — Просто делай свою работу. — Как скажешь. Парень опускается перед тем, кого готов звать своим господином на колени. Чонгук чувствует каждое касание чужих рук — уже давно он не поддавался соблазну своих инстинктов, но сейчас, закрыв глаза, не получает обещанного наслаждения, а остаётся один на один со своими страхами — погрязнуть окончательно. Ведь… если сейчас его тело, а, самое главное, сердце отзовётся, то он пропадет: снова пустится в замкнутый цикл, будучи приверженцем собственной непричастности. Август самоотверженно пытается подарить Чонгуку всевозможную ласку, даже нет… он пытается покорить его своей искусной техникой, но Чонгуку так и не удаётся расслабиться. В чем отличие жемчужного колье от бриллиантового кольца, если ничто в его подходе не отличается от женского? Ничто. — Тебе не нравится? — спрашивают. Чонгук не отвечает. Он отворачивает парня от себя, оставляя на собственное обозрение лишь выпирающие лопатки и только-только выстриженный затылок — этого вполне должно хватить. Чонгук действует машинально, у него нет техники — не установлена — он грубо входит и выходит, как повторяющий бездушные удары о гвоздь молоток. Он входит и выходит до того самого момента, пока острый конец не пробьет древесину и не уйдёт вместе со стержнем так глубоко, что основание плотно приложится к поверхности. Удар за ударом — для эффективности, гвоздь за гвоздем — для прочности; для того, чтобы с каждым разом тернистые ветви туже сходились на шее, чтобы стоны рвали ушные перепонки, чтобы… В каждом толчке он вымещает всю накопившуюся злость на собственное бессилие. Он понимает, что делает больно… как когда-то делали больно ему и его брату; как больно ему сейчас от мысли, что даже закон и порядок не имеют ценности перед лицом алчности.

Чем он отличается от тех, кого так презирает?

В секунду Чонгук каменеет всем телом, он боится выйти из Югема; боится, что увидит свой член, залитый чужой кровью. Может, это и есть тот самый эпизод, в котором его излюбленный кошмар становится вещим? Может, лишь теперь он сумеет досмотреть его до конца? Но оставаться в такой позе тоже нельзя. Нельзя… Он отстраняется и какое-то время смотрит на поверхность столика: на жемчужные бусы, на журнал Форбс двухлетней давности, на настоящую пепельницу, которую недавно купил, но так и не пользовался, и лишь затем, осторожно опуская взгляд себе между ног, облегченно выдыхает. Около минуты Август не двигается с места, унимая дрожь в бедрах, а затем отползает в сторону, как раненый зверь (на коленях образовались алые пятна от натершего кожу ворса ковра) и, не смотря на Чона, спрашивает: — Что-нибудь ещё? Он спрашивает, хочет ли Чонгук сделать с ним ещё что-нибудь ужасное и, если хочет, то нужно приступать прямо сейчас, ведь каждая минута на счету… хотя, неважно, главное, чтобы не убили. Хуже, чем просить прощения, Чон уже ничего не придумал, и потому, надевая боксеры, произнёс: — На этом всё. Август отрывается от дивана, словно ждал этой команды. Нет, он в самом деле ждал, когда его отпустят: — Я могу уйти, только деньги не верну. — Уходи. Мальчик с множеством имён (даже, пожалуй, совравший Чону о своем настоящем) спешно накинул поверх влажного тела рубашку, было видно, как она прилипла к ребрам, натянул брюки и запихал нижнее белье в один из карманов. Сегодня у них будет, что обсудить с коллегами, но отчего-то Чонгуку показалось, что тому будет стыдно. — Постой. — Чонгук достал сотовый и ужаснулся тому, как мало у него фотографий Чимина помимо той, что он недавно нашел. Ровно нисколько. Югем послушно ждал, пока дисплей повернут в его сторону. — Ты видел этого парня? Август-Югем долго рассматривал фото. Казалось, он вот-вот признается, что работал с этим причудливым человеком; возможно, даже только от того вышел, но искренне признался коротким и ясным: — Нет. Он направился было к выходу, но вспомнил об украшениях и, зацепив те со столика, растаял в приторном парфюме. Хлопнула дверь, и квартиру залило глубинной тишиной. Чонгук скатился с края дивана на ковер, судорожно стряхивая овладевшую им ярость, будто её можно было выбить из головы, как застрявший мусор. — Черт. Черт. Черт. Отозвалось. Не тело и даже не сердце, бьющееся без повода и без повода желающее остановиться… А нечто более важное, чем физическое. На том самом моменте, когда Чонгук представил вместо языка этого мальчика по вызову совсем другой рот. Что он сейчас делает, чем занимается? Чонгук представил, как Чимин просыпается в съемной квартире, представил, как тот чистит зубы и долго рассматривает свое отражение, ведь в отличие от младшего брата он никогда их не боялся, даже, напротив, отражения привлекали его, завлекали в лабиринты своих искусственных декораций. Только Чонгук никогда не знал, кого или что Чимин видит, смотря в зеркало. Точно не то же самое, что увидел бы сам Чонгук, встав прямо позади него — в этом и свойство этих хрупких обманчивых миров. Он представляет, как Чимин, провожая взглядом уходящих на работу соседей, пьет крепкий кофе, как ежится от горечи, но даже не собирается заваривать по-новому; как вздергивает голову и думает о том, что тремя этажами выше ветер бьет по антеннам и шепчет им программы на сегодняшний день, а ещё выше — лишь космос, где ничто не имеет значения — вакуумный пылесос для воспоминаний и переживаний; как он задумчиво касается своей серьги в ухе, а затем волос и размышляет о том, что пора бы уже и подстричься. Но там, где Чимину суждено отправиться на работу, воображение предательски перестает работать. Чонгуку хочется иметь волшебный номер — позвонить тому, кто незамедлительно бы приехал по его просьбе; кто присел бы рядом и, спросив «Ну, что такое?», разгладил бы кнуты и мертвые петли на загривке. Чонгук прекрасно знает, что такой номер существует, но позвонить по нему он не может. Даже под предлогом отравления. Телефон зазвонил сам. Чонгук тут же вышел из оцепенения и бросился к трубке. Неизвестный набор цифр. Обычно он не принимает звонки от неопределенных номеров, даже определенные его нисколько не вдохновляют. Однако мысль, что это мог бы быть брат, нуждающийся в его помощи, распорядилась настороженным: — Да? — Чонгук, добрый вечер. Это Ванесса Вон, помните меня? — Чем могу помочь? — произносит он вместо «К сожалению». — Не могли бы мы встретиться? У меня есть к вам некоторое дело.

***

— Признаться, я была приятно удивлена, что вы согласились на встречу, ибо в последнее время дело зашло в очевидный тупик. В ресторане на Намдэмуне стояла та же атмосфера, что и в кабине подводной лодки. На Ванессе очередной аккуратный костюм от Шанель, на Чоне темная рубашка шамбре и мягкие брюки с идеальными стрелками. Она заказала бокал белого сухого, лишь бокал, ведь Чон не заказал ничего. Если смотреть на них в профиль, то на фоне острых носов можно было наблюдать аквариум с рыбами фуга — пятнистыми воздушными шариками. — Наверное, не стоит говорить о тупиках человеку, к которому хотите обратиться за содействием, — предполагает Чонгук вслух. Однако откуда ему, интроверту с тревожным расстройством и обостренным чувством недоверия, знать такие вещи? — Позвольте рассказать мне всё с самого начала. — Ванесса сняла свои очки и положила их возле неиспользованных приборов. — Около полугода назад я вернулась в Чорьян по семейным обстоятельствам и узнала о серии пропаж, именно пропаж. Это очень сильно меня задело. Я долго подавала дело на рассмотрение начальству и даже писала заявления как в местных, так и в двух столичных полицейских участках, но репутация города значительно противоречила моим целям. Девушки нередко изъявляли желание уехать, а в Чорьян и вовсе, в качестве примера, указывают на вас с братом. — У нас с братом была другая ситуация, — заявил Чонгук резко, но тут же умолк, не уверенный в правдивости этого утверждения. — Я знаю о вашей ситуации. — Что именно? — он в очередной раз напрягся. — Знаю, что ваш отец занимался мелкими махинациями и отправлял жену в Пусан за выводом средств. В рыбе фуга содержится тедтротоксин, который остаётся в коже, в кишечнике и в печени даже после кулинарной обработки. Результат отравления в лучших традициях: судороги, паралич, психические расстройства. Когда-то ею он, должно быть, уже отравился. У него нет повода Вон доверять, мало ли какими путями журналисты готовы воспользоваться ради достижения цели. — И это всё? — переспросил он серьезно, чтобы и Ванесса тоже напряглась, но, на самом деле боялся, что она скажет: «Нет, есть ещё кое-что». — Да, это всё. — Прошу, продолжайте. — Расследование активно велось в социальных сетях, но со временем все возможные расследования зашли в тупик. Понимаете, — она подняла к Чону взгляд. — Как только люди из провинции попадают в большой город, то растворяются в нём, как пшено в огромной цистерне с зернами, и, даже расположись они совсем рядом друг с другом, обнаружить их просто невозможно. — Какое конкретно я имею отношение к этой цистерне с зернами? — Цель моего звонка — найти в вас союзника, — заявила Вон. — Не так давно к нам поступило анонимное сообщение, что девушек заметили ночью в столице. Исходя из этого письма, они могут подвергаться действиям сексуального характера в некой… компании. Подозрения падали на Ким Намджуна. Наш нацеленный на него информатор не выходит на связь уже долгое время, — Ванесса подавала информацию порционно, словно кормила ребенка с ложечки. — Я не берусь утверждать. Письмо может быть неудачной шуткой и даже намеренным обманом. Какова вероятность, что после его содействия, он же и не окажется обвиненным в том, чего не делал. Какова вероятность, что сказанное о его родителях — правда? — Название компании, — потребовал Чонгук. — Единственной зацепкой был Ким, но в последующем мы так ничего и не смогли достать. Последней информацией от нашего человека было то, что некое общество под названием Мираж является крышей крупного клуба-картеля, у которого нет ни названия, ни слогана, ни даже секретного пароля. Зато там все кричат «Мэтча!». Все звуки помещения сузились до размера аквариума и забулькали пузырьками кислорода. Ванесса соединила две неподходящие на первый взгляд детали усложнённой конструкции, которые при стыковке подошли друг к другу как влитые: Хан производил спекуляции со стартовым капиталом маленьких фирм через Мираж, деньги уходили на развитие японского картеля, а внутри увеличивались в трое — тот самый айсберг, от которого Рэтро-муха откалывала лёд себе в бокал с ромом в особо жаркие дни. Но Чонгук не может ничего ей рассказать — это то же самое, что и прыжок в покрывшуюся этим толстым льдом прорубь. Немного — и она будет думать, что он и есть похититель. — Какова ваша цель? — спрашивает он, ведь ничего не мешает ей думать так и сейчас. — Придать всему этому огласку: освободить девушек. По вашему это не есть цель? — А с чего вы взяли, что прямо сейчас я не пойду к Хану, чтобы вас и вашу команду сыщиков тут же не устранили? — спросил Чон. — Возможно, навсегда. — Потому что вы этого не сделаете, — без колебаний произнесла она. С такой уверенностью говорят лишь в тех случаях, когда правда неоспорима. — Не хочу показаться гадкой всезнайкой, но ваши глаза вас выдают. Кто угодно мог бы сдать меня сейчас с потрохами, но не вы. — Я могу сказать лишь то, что Ким Намджун сейчас в Куала-Лумпуре, — в качестве согласия предлагает он. — Я могу даже дать номер его телефона. Чонгук вынимает увесистую ручку фирмы Паркер (ручкой этой компании была подписана капитуляция Германии в конце второй мировой войны) из нагрудного кармана и салфетку из салфетницы, сложенную именно так, как это делали Чои и Квон. На мягкой, непослушной поверхности голубыми линиями размещается новый номер Кимового сотового. Ванесса пристально смотрит на салфетку, медленно стягивает её со стола, говорит: — Мне нужно отлучиться, если вы не против. Получает снисходительное Чоново «Пожалуйста» и уходит в сторону уборной. Наблюдения позволяли Чонгуку думать, что Намджун не прикладывал руки к тому, что происходит. Возможно, всё началось уже после решения Хана сместить того с должности. Когда Вон и ее люди узнают, что Намджун не имел никакого отношения к Миражу, а информатора, вероятно, давно переубедили или, того хуже, заставили замолчать, они начнут искать усерднее, разжигая пламя; сдирая занавески с тайны Хана Бомгю. И к тому моменту все забудут причину расследования, а тронутая психика сбежавших подростков покажется пустяком. Квон и Чои убежали по собственному желанию, получали оплату за труд и питание с развозкой — и это будет правдой. Ванесса ещё сможет написать, что их держали в страхе, но будет сложно доказать миру, что страх был вынужденным выбором, и огласка только изломит их сильнее. Чон не единожды подписывал за Хана документы. Везде значатся его данные, включая имена, фамилии, дату и место рождения, вес, размер обуви и даже обхват груди — не исключено, что пожар унесет и его самого. Чонгук — паук, или даже ещё проще — паутинка; если пламя коснется одной из нитей, его унесет вместе с ним. В какой-то момент ему даже показалось, что Вон убежала, не оставь она клатч, но и это, конечно, ничего не значило. В вопросе расследования такие вещи как аксессуары-под-шанель были до смехотворного незначительны. Он вспомнил о девочке, с которой учился, должно быть, Ванесса была ей сестрой, и попробовал представить, что случилось с той после его отъезда. Вероятный сценарий прервался возвращением журналистки. — Чем занимается ваша сестра? — поинтересовался Чон после того, как девушка оставила на дне бокала лишь несколько полупрозрачных капель. Вон увела взгляд: — Её не стало. Она наложила на себя руки.

Спрыгнула с моста Мапо?

Только сейчас Чон наконец понял что именно не нравилось ему в девушке: она была такой же, как и он, отколотой частицей чего-то большего, изломанного изнутри. — Ванесса, скажите, — обратился он к ней, подзывая официанта, чтобы заказать счёт. — У вас есть то, что поднимает вас по утрам? — Страсть к правде.

***

Как, по Лафонтену, всякая дорога вела в Рим, так и все Чоновы дороги вели его в Мадо. Чонгук не замечает изменений: в центре зала выступает очередная дама без вокального образования, где-то в коридорах, переваливаясь с ноги на ногу (с нездоровой на относительно здоровую), перемещается Глок, а свет, которым все эти годы управлял Чимин, гипнотизирует его, убаюкивает. Через дрему Чонгук разглядывает окна над сценой — слишком незаметные на первый взгляд; тем более незаметным было то, что за ними прячется. А так хотелось верить, что прячется именно его брат; что в этот самый момент они смотрят друг другу в глаза. Без Чимина Чонгук выглядит такой же отколотой частью и, чем дольше они будут находиться порознь, а расстояние между ними увеличиваться, тем сильнее он раскрошится, став всего-навсего кракелированным изделием для всеобщей потехи. О чем ты думаешь?