Сатириазис

Вечер воскресенья для Намджуна проходит в личной спальне с банкой Хайнекен за просмотром боксерских и вольных боев — он сам так и не разобрался почему. Борьба притягивала своей силой, волей и иллюзией вседозволенности, что даже через костоломную боль и разбитые в кровь носы он жадно продолжал следить за развитием спорта. Точнее, так проходил его вечер воскресенья обычно. Сегодня же в руках ощущался не вес телевизионного пульта, а пять граммов листа формата а-четыре с крупной печатью фирмы на нем. Все эти пять грамм снисходительностью своей невесомости так и требовали его увольнения. В глубине души Ким Намджун предвещал это письмо, он даже позволил себе однажды представить, как оставит в предназначенном на то поле свою красивую без единых острых углов подпись. Но он не ожидал, что это произойдёт столь скоро и неожиданно, как внезапно отключённый посреди киносеанса прожектор. Сама работа ему не нравилась никогда. Более того, ему никогда не нравилась работа как явление, и лишь вознаграждение, что он за неё получал, заставляло его сердце заходиться в восторге при виде сложных задач и высоких горизонтов. Но ни высокие горизонты, ни новые задачи, сами по себе, его не интересовали. Он начал задумываться лишь недавно, как происходит после прочтения первого серьёзного в жизни романа. Он начал задумываться: должны ли быть равнодушные ему вещи — ключом к вознаграждению, и должно ли быть вознаграждение обязательно добыто трудностями? Намджун убрал в сторону документ, встал, закрыл дверь в спальню на два оборота ключа — чтобы дети не помешали приступу отцовского самокопания, и, налив себе бренди (полный бокал), снова разместился в кресле перед выключенным телевизором. В отражении плазменной панели он видел свои тусклые очертания: блеклая форма без четкого контура. Вот оно, это очертание мужчины, наклонит головой вбок — и Ким Намджун повторит его незатейливый жест. Вот оно пригубит бренди — и на языке Ким Намджуна разольется палитра из вкусов хересного Фундадора, но, стоит тому встать, открыть дверь и стать наконец приличным мужем и отцом, как Ким Намджун останется сидеть. Совсем Один. Без отражения. Единственный, выдвигаемый на обсуждение вопрос: с какого момента все пошло не так? Наверное, всему виной было его безграничное свободолюбие, которое своим безразличием привили родители. Они никогда и ни в чем не ограничивали единственного сына. Двери перед ним открывались столь часто, что не успевал он коснуться одной дверной ручки, как рядом, дребезжа, отворялась следующая и так раз за разом, пока Намджун не присел на развилке и остался довольствоваться видом открытых, но, увы, бесполезных с этой стороны путей. Лето пролетело незаметно, так же незаметно наступила осень. Сезоны сменяли друг друга со скоростью опустошения бренди в его бокале. В этом районе Сеула по ночам особенно темно и бесшумно — на это и установка — попытка укрыться посреди смертоносного тайфуна. Сокджин — воспылало вдруг в подсознании. Он ещё никогда не повторял чужое имя столь часто, никогда столь часто не зацикливался на ком-то, с кем проводил ночь. Было в Сокджине что-то ещё более притягательное, чем в работе, в охоте, в результатах, в отдыхе, даже в родной семье Намджун не находил того, что искрилось и верещало при одном лишь взгляде на встреченного в Уизоне парня. Ему хотелось убедиться, что любопытность Сокджина, его резвость и находчивость — лишь маска притворства, слетающая после первого оплаченного совместного ужина, но, как бы он ни старался, у Намджуна не выходило. Сокджин действительно был пытлив умом и всегда искал ответы на самые разные вопросы. С Сокджином хотелось снова начать жить — правильно и безошибочно, словно начать заново игру, зная все ее изъяны и хитрые пути. — Скажи, — попросил его Намджун в третью их встречу. Тогда он уже прилично устал от отельных номеров. — Сколько для тебя должен зарабатывать мужчина, чтобы удовлетворять твои потребности? Одеяло с вышитыми узорами в каждом из его углов небрежно прикрывало поясницу Сокджина. Пальцы одной руки сжимали бутылку Перье, а другой — ерошили мягкие длинные волосы на затылке. — Дело не в деньгах. — Дело в деньгах, иначе не бывает. — Намджун задумался. — Нет, все же бывает, но не в нашем случае. Давай так, — он поудобнее разместился в кресле, — ты назовёшь сумму. Если это больше, чем то, сколько я зарабатываю, то я встану и уйду; если нет, то мы снова переспим и ты сделаешь то, что сделал в ту самую первую ночь. — Хочешь напрямую заплатить мне за секс? — А потом… — продолжил мужчина, будто не расслышав вопроса. — Мы сойдемся. — Не думаю, что это того стоит. — Слушай, Сокджин, эти твои скитания кончились. Я, если то потребуется, уйду от жены. — Размышления сами рвались наружу. — Нет, я от нее уйду уже в любом случае. — Не уйдёшь, — твердо заявил тот. — Тебе надо верить мне. Вера — единственное, что не поддается законам человечества. — Ты не первый, кто мне это обещает. Краем глаза Намджун заметил на журнальном столике женскую помаду с узнаваемым лого из двух букв — СD, и отчего-то представил, как срывает с нее колпачок, выкручивает до основания и вымазывает пухлые губы Сокджина в бешено-алый цвет, а тот затем оставляет на его шее, торсе и лопатках беспорядочную россыпь из красных бантиков. Если где-то далеко любовь оставляют розгами, то Сокджин оставит их своими поцелуями, но даже так правда останется неизменной — любовь — это след. Вот бы он не смывался, думает сидящий в кресле, рассматривая, как позолоченный корпус Диоровской помады отражается в стеклянной поверхности столика. Дежавю — вот, что он испытывает. Они с этим парнем знакомы всю их жизнь, они друг другу предназначены. Ким Намджун не может ошибаться. — Называй, — снова попросил он. — Хорошо, — поборов робость, произнёс Сокджин. — Двенадцать миллионов вон. — Было неясно: та ли это сумма, что на самом деле требовалась от партнера или он завышает её намеренно. Окрыленным движением Намджун подцепил со столика помаду и снял с той успевший до омерзения надоесть колпачок. В номере отеля раздаётся телефонная трель, Намджун поднимает голову и находит себя в спальне собственного пентхауса. Он смотрит на дисплей заходящегося в истерике сотового и видит донявшее его уже больше некуда имя. Вот же прохвост, думает он, и принимает вызов. — Джунвон незамысловато хочет объявить о своей помолвке, — без приветствия затрещал Юн Джисон, — но ты этого знать не должен. — Залетела? — как-то чрезмерно прямо и бестактно спросил Намджун. Подыскивать подходящие слова сейчас он был не в силах, но и Джисона это нисколько, кажется, не волновало. — Не говорит, — спокойно ответил тот, и Намджун представил, как поднимаются и опускаются при этом острые плечи собеседника. — Когда? — Сегодня. Сейчас. — И почему зовешь ты меня тоже только сейчас? — Намджун давил на каждое слово гидравлическим прессом своего тона. — Вчера ты не брал, — отрезал Юн, и Намджун кивнул, забыв, что его жест так и останется незамеченным — вчера он был с Сокджином. Когда Джисон умолк, по ту сторону трубки повисла мертвецкая тишина — ни шороха, ни дыхания, ничего, словно и самого Юна там не было вовсе. Намджун никогда раньше этого не замечал, но теперь осознание пробежалось по спине неприятными мурашками. — Ясно, — произнёс он, чтобы закончить разговор и, попрощавшись, сбросил. Любому мероприятию нужна некая доля волшебства — Намджун открыл список контактов и недолго тот пролистал. Между двумя звонками образовалось затишье, как между океаническими приливами или ливнями в сезон дождей. Сейчас провод в контроле посылки вызова оторвется от одного аппарата и подключится к другому. — Привет, — сказал он, как только трубку подняли. — Здравствуй, Ким Намджун. Уже соскучился? Намджун заметил, что, услышав голос Сокджина, дыхание его участилось, будто бы мимо — совсем-совсем рядом — на высокой скорости пронесся автомобиль. — Разумеется. Что делаешь? — Принимаю ванну, курю и брею ноги, как Мерлин Монро. Он слышал, как собеседник долго и упорно выдыхал через трубочку губ воздух, и представил, зажимавшего меж указательным и средним пальцами тонкую сигарету марки Эссе с ментоловой кнопкой, Сокджина голым. Дышать стало еще труднее. Может, оттого, что у парня там повышенная влажность? Чужой упругий сосок так и просился наружу — пробивался через взбитую, словно тяжелые сливки, пену. В свободной руке же, стоило думать, была зажата бритва, а левая нога вытянута вверх, как вечно-падающая Пизанская башня, и острое лезвие так и бежало сверху-вниз по этой самой башне. — И как? — поинтересовался Намджун. — Отлично, даже захотелось включить в наш диалог рекламную интеграцию лезвий для бритья. — Не хочешь составить мне сегодня компанию на помолвке, о которой никто не должен знать? Послышался всплеск воды и то, как лопались мириады крохотных пузырьков; лопались прямо на коже, оставляя растянутые следы глицерина. — Ты уверен? — В этом я уверен больше всего. — Хорошо, тогда дай мне полчаса. — Я отправлю за тобой водителя. — Намджун переложил сотовый из одной руки в другую — ладонь вспотела. — Люблю тебя. Образовалась пауза, в которой бесконечно лопались пузырьки. — До встречи, Ким Намджун, — донеслось спустя вечность через всё мыльное королевство, и звонок завершился. Какое-то время Намджун допивал свой бренди и рассматривал всепоглощающую тьму меж ламелями деревянных жалюзи. Мимо проехал автомобиль, фарами ближнего света освещая ряд уже редеющего грабинника вдоль дороги. К зиме опавшие листья и кривые сучья послужат хорошим кормом для скота. Послужили бы, не застрянь они так же, как и Намджун, в исполинском мегаполисе; не вросши в него корнями. Ещё через несколько минут Намджун убрал за собой, встал и направился к двери. С годами небольшие дозы алкоголя не вносили ни единых изменений в мироощущение, только портили расшатанный организм. Он прислонился к двери и прислушался: на первом этаже носились дети, попутно выкрикивая очередные ругательства. Он попробовал представить, какими же они вырастут, но так и не смог — данных не хватало. Казалось, он делил квартиру с матерью-одиночкой, о которой совсем-совсем ничего не знал. Мать-одиночка по имени Мигён же как раз вырисовывала круги перед туалетным столиком. На ней было платье-колонна бирюзового оттенка, похожее на то, в котором в пятьдесят пятом году Грейс Келли выиграла свой Оскар, и лодочки от Шарль Журдана, подаренные матерью. Эти самые туфли посетили немалое количество мероприятий и церемоний, потому что так или иначе подходили к любому наряду, а, самое главное, имели духовную ценность. Намджун остановился в дверях, сложив руки на груди: — Ты куда? — Как, куда? — с удивлением спросила она, ненадолго замерев. — К Юнам на объявление помолвки, о которой никто не должен знать. Аромат потерянной вишни Том Форд с легким «пшик» разлетелся над головой женщины и приземлился на вьющиеся с недавних пор волосы. Они вились у всех женщин её семьи к пятидесяти, и то было негласный постулат — если волосы вьются, женщина начинает стареть. Отчетливые кольца Венеры на её шее и уже набежавшие на плечи старческие веснушки нисколько не портили вид. Наоборот, с каждым годом она хорошела, как долго выдержанное в погребе вино. «Ты прекрасна» — хотел сказать он, но не мог — любой полутон, любая дрогнувшая интонация сейчас прозвучали бы неправильно; прозвучали бы лживо и жалостливо. Мигён была ему другом, и образ, что Намджун так нежил, разбивался в те разы, когда она просила его зачать ребёнка. Дело было не в том, что он до нездорового чтил ее святость. Он просто не встречал того, с кем можно было бы любить так. Слыша её голос, у него никогда не учащалось сердцебиение, а «Люблю» не вырывалось из-за строптивых губ. — Когда ты узнала об этом? — спросил он, ощущая себя оторванным от окружающего мира, как выпавший с головы волос. — Три дня назад. — Почему не сказала? — Я думала, ты знаешь. «Прохвост» — снова подумал Ким, а рука нырнула в нагрудный карман в попытке дозвониться то ли до Юна и уволить его к чертой матери, пока есть возможность, то ли до Сокджина, и сообщить об отмене, но тут же передумал. Суждено — промелькнуло в голове. Всему, что происходит, суждено произойти. Нет сил более противиться.

***

После разорванного соединения Юн Джисон ещё какое-то время разглядывал свой сотовый. Джисон никогда не считал себя красавцем: вытянутое лицо с немаскируемыми почти мешками под глазами и тонкими губами. Многие знакомые с Юнами дивились: как в семье завидных красавцев мог уродиться такой нескладный мальчик. Первые подозрения, разумеется, падали на мать: то ли натаскала, то ли грешила пластическими операциями. Однако сомнений не было: женщина была верна мужу и под нож ложиться привычки не имела. Он был похож на деда, что погиб незадолго до его, Джисона, рождения, и имел ту же привычку тараторить без умолку и кусать эти несчастные тоненькие губы и внутреннюю сторону щек. Джисон книг не читал, фильмов не смотрел, музыки не слушал, а в искусстве и науке разбирался на уровне шарлатанства. Он знал и верил лишь в статистику, в лазейки; в то, что всё новое — это хорошо переделанное старое. Но и это старое ему было неинтересно. Он убрал сотовый в карман, оторвался от постели и подошел к зеркальному шкафу. Всмотревшись в свое отражение, Джисон не нашел ничего приятного, на чем мог бы отдохнуть глаз. Даже если в действительности Юн был не настолько дурен собой, ему, как никому другому, известно: внутри он — изворотливый и пронырливый червь, а снаружи — нелюбимый дед. Будучи наедине с самим собой Джисон обращался в явление; в одно из тех, коим пугают непослушных детей. Бесшумно открылась дверца комода, бесшумно вылезла фотография деда, все — до животного страха тихо. Взгляд на фото — взгляд на себя. Просто так. Чтобы не забывать: Юн Джисон — всего-навсего призрак. Единственный вопрос, выдвигаемый на обсуждение: может, так оно и есть? И трещал и дергался он только для того, чтобы заглушить эту тишину. Спустя час безрезультатных передвижений по дому явились гости. Хозяева, включая Джисона, встретили их у самих ворот. Господин и госпожа Юн не многим отличались от трафаретных персонажей западных сериалов: упитанные, краснощекие и задорные. — Добрый вечер, Намджун, — идеальный-папа широко раскинул руками, а затем одной из них заграбастал протянутую Кимом кисть. — Много же времени прошло с нашей последней встречи, — Намджун аккуратно протер ладонь о край кардигана (у отца они всегда потели под властью гипергидроза), но заметил это только Джисон. — Приветствую, Джунвон, ты как всегда неотразима, — словив ее непоколебимое «Спасибо», он подошел к Джисону и нагнулся к самому его уху. Шепот противно защекотал. — Встретишь Сокджина. Джисон всегда считал Намджуна падальщиком. Ему неинтересны чувства начальника к новоиспеченному сахарному мальчику, какими бы чистыми и светлыми не казались чужие побуждения. Намджун — старая и матерая птица, жаждущая крови, но уже слишком потасканная, чтобы безмерно ту потреблять.

***

Выбравшись из салона автомобиля каблук ударился о тротуарную бетонную плитку со звуком упавшего в пустой стакан кубика льда. Сокджин закинул кардиган от Массимо Дутти за плечо и подправил приподнявшийся из-за маневра воротник рубашки. Навстречу ему похожим образом цокал каблуками Юн Джисон — один из сотрудников Намджуна и брат новоиспеченной невесты; он шёл спешно. Сокджин встречал его единожды и то — случайно, но никаких приятных воспоминаний это взаимодействие не оставило. В Джисоне была некая нервная манера ходьбы и речи, прилично надоедающая даже такому сангвинику как Сокджин. Только нервозность эта сегодня ко всему прочему была ещё и агрессивной. — Мигён сегодня не в настроении, — подметил Джисон, как пить дать, намеренно. Сокджин притормозил. — Здесь его жена? — Он остановился между двумя идентичными друг другу статуями Аполлона Бельведерского. Под их взглядами нагревались лопатки: Уйти или Остаться. Джисон дернул головой в знак подтверждения. К жене Намджуна Сокджин испытывал лишь сочувствие. Такие параметры как стыд и непосильная вина были ему неизвестны. Люди сменяют друг друга, как рекламные интеграции на просторах интернета — стремительно и бесчувственно. Ким Сокджин привык. — Постарайся меньше разговаривать с ней, — добавил Юн с сухостью гувернантки. Эта излишняя самоуверенность Джисона и необоснованная страсть к конкуренции Сокджина как минимум раздражала и как максимум выводила из себя. Даже окажись Джисон самым прожженным из гомосексуалистов, он бы и рядом с ним не стоял. Такие вещи крайне сложно отрицать. — Нет, что ты? — Ким размял затекшую в пути шею. — Я пойду и ласково шепну ей на ушко: «Знаете, как хорошо я отсасываю вашему мужу по ночам?». Сокджин — один из пяти детей: не старший, не младший; всего-навсего один из. Родители чаще экономили, чем тратили, чаще ругали детей, чем поощряли и до ужасного редко уделяли каждому из них внимание по отдельности. — Я тебя предупредил, — шикнул Джисон и, завидев вышедшего к ним начальника, тут же направился в сторону дома: цок-цок-цок. На Намджуне тоже был светлый кардиган, а шею обвивал итонский воротник с округленными краями свободной рубашки. Подойдя ближе, а Сокджин как раз подошёл, за ним можно было разглядеть тонкую золотую цепь. Они были одеты одинаково, за одним лишь исключением — брюки отличались оттенком и плотностью. Сокджину пришлось пройти через немалое количество постелей, чтобы с его плеча мог свисать именно Массимо Дутти, а напротив, протянув свою чуткую и крепкую длань, стоял директор крупной консалтинговой фирмы. Единственный вопрос, выдвинутый на обсуждение: стоило ли оно того? — Выглядишь богоподобно. — Почему меня встречает этот Сид из Ледникового периода, а не ты? — спросил парень. — Более того, я не думал, что здесь будет твоя жена. Это поставит и тебя, и меня в ужасно неловкое положение. — На это и установка, — спокойно произнёс Намджун, словно подавлял своей интонацией наступающую панику. — Ты совсем? «Того», «Больной», «Поехал головой» — Сокджин не уточнил, но оно и ясно. Намджун лишь кивнул в подтверждение: — Я думаю, пора уже завязывать с игрой. Выходить, так скажем, из соревнования. — Та самая длань разместилась чуть выше поясницы и смела панику (даже если таковой и не было) подчистую. — Свой приз я уже получил. Отвечая на свой вопрос, Сокджин не сомневается. Определенно стоило.

***

Стол из красного дерева на семнадцать человек из семьи и друзей пользовался сегодня особым вниманием. Под сползающей с подвешенного на карнизе горшка орхидеей стоял рояль классической модели фирмы Шиммель. Ни Джунвон, ни Джисон, ни их родители играть не умели. Даже больше — они не разбирали нот и не имели слуха, но рояль был жизненно необходим в интерьере, как кислород в атмосфере. Пробегаясь по клавишам, приглашенный исполнитель-виртуоз исполнял успевшую надоесть слуху композицию «River flows in you». Для дома семьи Юн гостей собралось немного, сказывалась вездесущая популярность ее жениха, от которой, как от пигмента для тюнинга, отмыться уже было невозможно ни при каких обстоятельствах. Джунвон ощущала, как колющая боль бестактно циркулировала между затылком и шеей. Еще немного — и она спустится, словно воспользовавшись служебным лифтом, по позвоночнику в таз. Слева образовывалась крайне отрицательная энергия по имени Джисон. Чем сильнее младший брат тянулся к ней в дошкольные годы, тем бессердечнее Джунвон его отталкивала, будучи ребенком избалованным и завистливым. Временами она чувствовала вину за то, каким он вырос: недолюбленным и отвергнутым, но уже совсем ничего не могла с этим сделать. Девушка видела, что Намджун, его жена и Сокджин чувствовали себя здесь столь же неуместными, каким бы чувствовал себя рояль, будь он на то способен. «Ничто не связывает нас так, как наши пороки», — вспомнила она вдруг строчки из любимой новеллы. Одинаковое количество рук и ног, глаз и ушей, пальцев на руках; такие же, что и она сама, люди, но вместе с тем уникальные и неповторимые личности — декупаж из собранных на разных клочках земли растений. Их с Коном роман начался совсем недавно, но уже перешёл в предложение руки и сердца. Такими темпами совсем скоро они начнут посещать кружок для молодых родителей, а спустя ещё один незначительный отрезок времени — клуб-лото для престарелых. Вставая с одного колена (то предательски хрустнуло на весь зал ресторана) Чхичжоль произнёс: «Я не так молод, и этим многое сказано. Мои чувства к тебе куда сильнее, чем всё то, что я испытывал до и, наверное, буду испытать потом. Признаться, это «потом» я уже не выдержу». Нет девушки, коварнее той, что осознает свою красоту… Разве что та, которая умеет этой красотой пользоваться. Джунвон разучилась воспринимать ее как дар, позволяя себе любить столь часто и пылко, что к двадцати шести неимоверно охладела к любовным похождениям. Однако ведь процесс этот — вечный, влюблённости покорны все возрасты, думала она, но влюбиться вновь никак не выходило. Флирт казался ей фальшью, внимание — условностью, а все вместе взятое — правилами одной большой игры. Помолвка — очередной ход, но вопреки догадкам брата не по причине беременности, а потому что, бросив игральные кости, двигаться можно лишь вперед. Кон Чхичжоль, если не лукавить (а лукавить она не любила) был бесспорно неотразим. Настолько, что разница в возрасте никого из присутствующих не смущала. Возраст для актера — тот же инструмент, что и красота Джунвон. Он активно общался с гостями, задавая тон светской беседы: — Даже за столь долгие годы я не думаю, что всесторонне понял язык кино. Я всего лишь актер. — А какой, по-вашему, фильм из тех, в которых вы играли, чище говорит на этом языке? — спросили актера. — «Поезд в Пусан», — не задумываясь, ответил тот. — Несмотря на то, что «Поезд в Пусан» — достаточно специфичное кино, — подхватил мысль невидимый Джунвон собеседник, — и жанр там, увы, не для широкой публики, мы все равно смотрим его всей семьей. — С точки зрения драматургии это — замечательная картина. — Чхичжоль без устали закатывал скатывающиеся рукава рубашки. — Когда главный герой возвращается с работы и дарит подарок своей дочери, мы не сразу понимаем причину её недовольства, но затем оказывается, что в комнате у нее целый взвод одной и той же модели этой самой игрушки. Зритель сразу осознает, вот как громом среди ясного неба: они не общаются и отношения у них — просто хуже некуда! В этом и заключается основной закон кинематографа: показывай, а не рассказывай. — Да, действительно, — подтвердил его речь женский голос, — а я и не замечала… — Это просто чувствуется. Подсознательно. Отрицательная энергия по левую руку сгущалась. Стало совсем тяжело. Недолго терроризируя салфетку, брат наклонился к ней: — Думаешь, ты будешь с ним счастлива? — Я на это надеюсь. — На брата Джунвон старалась не смотреть. — Лучше решить сейчас. — Джисон, — но она не сдержалась, — а что мне остаётся? Ждать, когда наконец я разорвусь от бабочек в животе? Меня любят, обо мне заботятся, этого достаточно. Единственный вопрос, выдвигаемый на обсуждение: достаточно ли? — Что остаётся делать? — Пробормотал он, сделав вид, что серьезно задумался. — Что делать? Решить окончательно. Очередной спазм стянулся вдоль позвоночника. Джунвон тяжело вздохнула и, стиснув зубы, сдавленно произнесла: — Передай олио. У Намджуна был Сокджин, с которым он изменил жене не один раз, что для того было удивительным. У Джунвон — можно сказать, что Чхичжоль. У матери — отец. Даже у Мигён были ее дети. У каждого был кто-то, но не у Джисона, и сейчас он ощущал себя настолько одиноко, как не ощущал ещё никогда в своей жизни; настолько, что не заметить это было невозможно. Девушка ощутила на себе пристальный взгляд с противоположной стороны стола. Госпожа Ким легким движением кисти стянула с воротника накрахмаленную салфетку и одними губами спросила: — Не хочешь поговорить? «Выйти на свежий воздух было бы, как-никак, кстати». — Говорило за Юн ее жалобное выражение лица. Она отодвинулась от стола и под предлогом потребовавшейся госпоже Ким помощи направилась за женщиной к выходу. Ласковый свежий воздух, без сомнений, значительно охладил разгоряченную голову, а боль, что донимала её с самого утра, заметно стихла. — Поделись, — женщина подошла к самому краю веранды, — что тебя тревожит? — Эмоции и чувства человека — это так запутанно, — начала Джунвон так, будто собиралась прыгать со стометрового обрыва. — Иногда тебе верится, что все твои мысли и представления о жизни являются правильными, и суждения, которые переплетаются с рассуждениями, имеют тоже место быть в этой некой «правильности». Но из-за страха всё потерять кажется, что что-то не так. — Слова вырывались наружу, госпожа Ким слушала внимательно. — Хочется рвать и метать, но только бы не подать виду, и только бы обмануть самого себя, притворившись, что все хорошо; попытаться понять человеческую натуру, попытаться не наступить на несуществующие грабли и, наверное, прочувствовать наконец, как теряешь себя во благо великой цели. — Но… — учтиво заметила женщина. — Но, — продолжила девушка, — все это имело бы хоть какое-то значение, не чувствуй ты настолько пронизывающую пустоту, что разъедает тебя изнутри… Эта глупость, эта рана. Как же грустно… — Джунвон жадно захлебнула ещё воздуха. — Почему, несмотря на подаренный мне им баланс, я не могу его любить? Может, я эгоистка? Мне всегда нужно было, чтобы меня ценили, потому что вроде как есть за что; понимали, потому что заслуживаю; и поддерживали, потому что я так хочу. Но ведь для человека, который заставляет меня выбирать жизнь, я готова ее и отдать. — Быть немного эгоисткой — тоже правильно, — успокоили её. — В жизни каждой девушки наступает момент, когда ей одновременно открывается уйма возможностей, но при этом времени на выбор выделяется ничтожно мало. — А вы что посоветуете? — Тебе… исходить из своего комфорта. — Собеседница завела за ухо выбившийся из общего порядка завитый локон. — Что ещё остаётся делать тем, у кого в этой жизни есть все? — Кроме подлинных чувств. — Иногда мыслительный мусор мешает нам познать собственные потребности. Простым языком… — Тяжелый вздох приподнял пышную грудь. — В первую очередь тебе нужно определиться с тем, кто ты есть, а уже потом с тем, кто тебе нужен. — А вы определились? — спросила Джунвон тут же. — Да, и, к сожалению, давно. Я знала, что мне нужен амбициозный, холоднокровный мужчина и здоровые дети. Получила, что хотела, — выдвинула Ким себе вердикт, не уточняя, что холоднокровным муж был лишь по отношению к ней. — Вы бы поступили иначе, отмотай время вспять? — Зачем думать о таких вещах, когда время отмотать невозможно? — Счастливы ли вы теперь? — девушка задала свой последний вопрос, боясь надоесть излишними колебаниями. — Да, в любом случае счастлива. Кому-то счастья необходимо добиваться болью и страданиями, а кому-то — лишь приподняв отяжелевшие веки. Не оттого, что золотая ложка выковыривает лучшие куски из пудинга жизни, а оттого, что принять несовершенное «Здесь и сейчас» — труднее всего. «Спасибо» — единственное, что Джунвон смогла вернуть в благодарность. — Ладно, — подытожила собеседница, — все будет хорошо, — она грустно улыбнулась. — Непонятно, конечно, кому, но обязательно будет. Джунвон искренне восхищалась ею: стойкостью, самодостаточностью и состраданием в платье завидного размера «S». Когда она станет старше, несомненно, будет такой, как Госпожа Ким. Постучав в стеклянную дверь, к ним вышел Ким Намджун, думать о котором Джунвон сейчас совсем не хотелось. Она поклонилась, не желая казаться лишней на веранде собственного дома, и удалилась — познавать прелести фильмов о биологических катастрофах.

***

Мигён всегда любила сентябрьские вечера. Помнится, в один из таких она и встретила Ким Намджуна, в другой — вышла за него замуж, а ещё через несколько лет родила первенца. Она украдкой взглянула в сторону дверей, за которыми различался силуэт приглашенного мужем молодого парня; в сторону того, кто смог превратить в прах все её усилия. — Это на вот этого мальчика ты готов променять семью и имя? — Она отвернулась от скрестившего руки на груди мужа. «На меня» — остаётся проглоченным. — Ему двадцать шесть. — А тебе сорок два, ты не чувствуешь разницу? Закрадывалась унизительная мысль, что Намджун заранее просчитал все её реплики: — Всё дело именно в том, что не чувствую. Либо с ним, либо мне лучше остаться вообще одному. Ты и сама это понимаешь. Я ничего не могу дать нашим детям, кроме как деньги. Она взглянула ему в глаза — одними бездонными лужицами в другие. Так хотелось обхватить ладонями это любимое некогда лицо, но она не решилась. Единственный, выдвигаемый на обсуждение вопрос, задается вслух: — Как нас так угораздило? — Не думаю, что мы найдём ответ на этот вопрос, — ответил Намджун, коснувшись переносицы. Он делал так всегда, чтобы сконцентрироваться на нужной мысли. Негласно спрашивая разрешения, он прислонился к спине. Мигён всегда позволяла. Через шелк бирюзовой ткани ощущалось тепло чужой щеки. — Прости, что я сделал тебя несчастной. Одумавшись, он отстранился, и ещё спустя несколько секунд на продрогшие плечи упала чужая накидка. Стало на унцию теплее. Мигён давно перестала видеть в муже свою вторую половинку, но и видела она её раньше только оттого, что сама того хотела. На самом деле, никогда половинами одного единого целого они не являлись. Привыкшему к сумеркам глазу стали видны саженцы магнолии, готовящиеся к наступлению холодов. «Осень была особа любима ею», — прозвучало в голове, а наружу вышло иное: — Надо возвращаться. — Чтобы слушать эти безнадёжные речи о кино? — Человек, которого Мигён называла мужем, обречённо фыркнул. Когда Кимы вернулись к столу, обстановка разрядилась, словно во время их отсутствия в зал впустили значительное количество положительной энергии. Джунвон расслабленно поглаживала предплечье Чхичжоля, а тот уже не закатывал несчастные рукава. — Если плакать теперь, то только от счастья, а если от печали, то с осознанием, что ты не одна, — Джунвон всегда говорила рвано, словно сказанные ею слова были взяты из противоречащих друг другу контекстов, но Мигён знала — временное. — И мне, и нам, вероятнее всего, столько предстоит пройти, но в какой ситуации ни окажись, я всегда вижу выход и свет. — Девушка подняла бокал шампанского, на который часом ранее даже не хотела смотреть, и красиво по-Джунвоновски улыбнулась. — Сегодня в кругу самых близких нам людей мы хотели бы объявить о своей помолвке. Гости не были удивлены, но и от восторженных аплодисментов с пожеланиями никто не отказался.

***

Гости разъехались, а Ким Намджун долгое время старался придумать, куда ему себя деть — домой ехать было невыносимо. Стыдно было смотреть в глаза Мигён и надеяться на то, что она поможет ему собрать вещи, стыдно было проходить мимо детских спален; к Сокджину же ехать было неправильно, и он тут же решил сделать то, на что давно не решался — поехать к Чон Чонгуку. Сложно определить, какой из чертей дернул его появиться в чужой квартире. У него на руках были ключи — попали случайно после очередной совместной охоты и затем же оказались забыты. А, как это бывает, если имеется ключ, то должна быть и дверь. Как чеховское ружье в той самой драматургии, о которой говорил Кон Ю, должно выстрелить в конце пьесы, так и ключ с замком рано или поздно должны встретиться. От Ёнсона Ким узнал, что тот должен был вернуться. Войдя, он остановился у стенного шкафа и прислушался к атмосфере наступающего утра: — Чонгук? Была в Чоне неописуемая притягательность — желание ему открыться, сделать его своим другом и никогда не предавать. Ведомый этим ощущением Намджун и дал тому шанс несколько лет назад, а сейчас даже позволял себе думать, будто сделал это ещё и оттого, что видел в парне своего приемника. Наверное, эта мысль была способом успокоить себя. Оставив обувь у входа, почти на цыпочках, так же незаметно, как наступало утро, Намджун преодолел голый коридор и остановился у двери в чужую спальню. Без стука. Так же быстро как он пришёл, стоило и уходить. И уходить так, будто его не было совсем. Промокшие простыни прилипали к двум обнаженным фигурам, одна из которых принадлежала крепкому телу Чон Чонгука — воздух попадал в организм через приоткрытые губы, в отличие от постельного белья высохшие до легкой корочки; другая — аккуратно-сложенному Пак Чимину, узнать которого Намджуну так и не сложилось — тот олицетворял непосильную его душе тайну. И теперь Ким понимал: ту самую тайну, что этих двоих по некому закону и не один год объединяла. Намджун увидел тот самый немой протест, нужный ему самому. Чонгук не похож на них, ему неинтересны слава, статус и деньги; он не находится в поиске быстродействующих удовольствий. Он лишь самоотверженно хочет казаться похожим, чтобы ненароком не выпасть при беспощадном отсеве — не притворство, а поиск самого себя. «Как только найдешь, не потеряй», — хочет сказать ему Намджун. — «Не потеряй, как я когда-то». Он повторил процесс проникновения в обратном порядке, вышел из подъезда и пешим ходом направился в сторону дома вдоль реки Хан. По мощенной дороге, западая в трещины камня, бежал мутный туман. На малом мосту Намджун прислонился к чугунным перекладинам и посмотрел на тонкую полоску воды, что удалялась к горизонту и с каждым сантиметром становилась все тоньше, как бывает на базовых уроках построения перспективы. Туман на том конце сгущался все отчётливее, а мир — становился меньше. Он достал из кармана ключи от квартиры Чонгука и, недолго думая, выбросил их в стылую воду, те прощально булькнули — очень громко для безлюдного утра, и опустились настолько глубоко, что стали ещё меньше, чем точка реки на горизонте. Прощайте, ключики. Домой он вернулся в седьмом часу: снова заперся в своей комнате, вынув из верхней тумбочки стола документ. Картина все та же, что и накануне; будто ничего из произошедшего за ночь не было и в помине. Ручка благоразумно опускается на лист бумаги, в паре сантиметров от безэмоционально напечатанного «Подпись» и, пускаясь в плавный вальс, словно выпускник по окончанию учебы, оставляет за собой след темно-синей пасты. За спиной Ким Намджуна закрывается выбранная дверь.