Néc sine té, nec técum vívere póssum
13 июня 2022 г., 21:25
Néc sine té, nec técum vívere póssum (Ни без тебя, ни с тобою жить не могу) П.Овидий, «Любовные элегии»
— Можешь хоть раз в жизни промолчать?! Тебе так сложно просто, просто, сука, промолчать?! — Эрик кричит в трубку не сдерживаясь, это больше не просто его обычное недовольство, когда он хочет только поиграть, закрепить свою значимость в их отношениях, он действительно рассержен, он не отвечает за свои слова, за свои действия… Слушать это больше невозможно, поэтому Кайл молча сбрасывает вызов, сжимая челюсти с такой силой, что зубы начинают ныть. Он переворачивает телефон дисплеем вниз, чтобы не видеть, как Картман тут же начинает брать его штурмом, возобновляя и возобновляя вызов абонента, который больше не хочет его слышать. Даже через расстояние, что их сейчас разделает, Кайл чувствует волну всей той ненависти, что испытывает Эрик. Это не обида, и даже не ярость. Это именно ненависть. Эрик всегда его ненавидел, твердо убежден сейчас Кайл. Он зарывает длинные узловатые пальцы в копну непослушных огненно-рыжих волос, которые пора бы уже подстричь, и заметно покрасневшими глазами смотрит на то, как движется по столу вибрирующий телефон, разрываемый ненавистью, посылаемой Эриком. — Ненавижу! — не выдерживает Брофловски, он вскакивает на ноги и смахивает источник негативных эмоций, передатчик ненависти Эрика в сторону. Несчастный телефон ударяется о стену и разлетается на части. Теперь в комнате воцаряется долгожданная тишина, но никакого облегчения она не приносит. Кайл уже отравлен ненавистью Эрика, он хватается за стул, переворачивает его и истошно кричит в пустоту. Он не позволяет себе заплакать, несмотря на то, что удушающий комок поднимается к его горлу, а покрасневшие глаза нещадно щиплет. Кайл ненавидит не только Эрика, нет, он ненавидит весь этот дом, в котором он оказался заточен, буквально заточен ненормальным, уязвимым, больным эго Эрика. Его неоправданной болезненной ревностью и изощренным влечением к телу Брофловски, граничащее с маниакальным вредительством. Пусть Картман и клянётся, что любит его больше жизни и никогда бы не смог причинить ему боль или вред, Кайл буквально чувствует, как он балансирует на грани, удерживая себя от того, чтобы переступить черту. Переступить черту и покалечить или даже убить. Ну уж нет, как бы сейчас Кайл не был рассержен на Эрика, он не должен так думать про него. — Дыши, — уговаривает сам себя Брофловски, он тянет себя за волосы, чтобы через причиняемую себе боль привести себя в чувства. — Дыши! Он больно клацает зубами, срываясь с места, и наворачивает размашистые стремительные круги по гостиной. Он возвращается к останкам своего телефона, чтобы убедиться, что он больше не оживет, и в каком-то нездоровом порыве с силой прикладывается всем телом о дверной косяк в столовую зону. Кайл думает, что это поможет, но вместо ясности в голове, он ощущает только, как капелька крови из разбитой губы щекочет подрагивающий подбородок. Кайл хрипло всхлипывает, будто не он сам только что причинил себе боль, и так же порывисто подается в прихожую, хватает куртку и ключи от машины. Он больше не может здесь находиться. Он не может просто сидеть здесь и ожидать возвращения этого монстра, этого ходячего недовольства, божества саркастического издевательства, виртуоза подавления личности. Кайл, к своему сожалению, очень хорошо знает Эрика, чтобы быть уверенным, он сейчас топит педаль газа, чтобы загнать рыжего выведшего его из себя еврея в какой-нибудь угол в их доме, в их общей камере, в которой они себя добровольно заключили, в месте их совместного мучения. И Кайл ещё больше хочет вывести Эрика из себя, он буквально наслаждается тем, что представляет себе его лицо, когда он вернется домой и не застанет своего несносного парня дома. Пусть помучается ещё! Пусть прочувствует на своей толстой шкуре, каково это, когда всё идет совсем не так, как он этого хочет. Подобно дикому животному, неприрученному лису, Брофловски выскальзывает на улицу, поскользнувшись в неподходящей по погоде обуви на крыльце и чудом удержавшись на ногах. Он садится в машину, пытаясь справиться с дрожью в руках. Теперь в его крови бурлит не только ненависть, но и адреналин. Успеть до того, как Эрик въедет в восточный пригород, чтобы ускользнуть от него незамеченным. Пижонский двухместный мерседес кричаще бордового цвета срывается с парковочного места, в резком развороте при выезде с улицы он задевает задним колесом соседский газон и болезненными угловатыми движениями скрывается с зоны покрытия камер наблюдения дома №919 по Зеленой улице.***
Кайл пытается подавить желание закурить всю дорогу, он постепенно приходит в себя достаточно, чтобы хотя бы попытаться проанализировать случившееся. Ссора с Эриком теперь не кажется ему такой острой, но всё же теперь он понимает, насколько она закономерна. Они никогда не смогут жить в мире. Они обречены срываться друг на друга из-за кардинального, непростительного, непреодолимого различия между ними абсолютно во всем. То, как напряжение порой буквально выбивает искры, когда они сходятся друг с другом в очередном противостоянии, делает жизни их обоих невыносимыми, уверен Кайл. Он опускает окно, чтобы впустить немного свежего воздуха. Морозный ветер врывается в салон, мгновенно выстуживая воздух внутри и заставляя Кайла несколько раз вздрогнуть. Куртка совсем не помогает согреться. И тут же его настигает непрошенное, неожиданное для него самого воспоминание о том, как в такой же морозный день Картман, потеряв терпение от лицезрения вздрагивающего от холода Кайла, молча и немного грубо накинул на его плечи свою куртку, когда они сидели на опустевшем школьном стадионе. Осколок памяти, скрытый под слоями бесконечных придирок и нежелания уступать друг другу. Теплота куртки, пропахшей парфюмом и самим Эриком, среди бесконечно холодного и одинокого мира, занесенного снегом большую часть года. Его мягкие, но грубые пальцы, вцепившиеся в ледяную руку Брофловски, когда они поняли, что их никто не видит. «Ты мне нравишься, жид», — хмыкает Эрик, стараясь не смотреть на распахнутые в изумлении серо-зеленые глаза парня, с которым они только вчера подрались на парковке позади старшей школы. «Только не думай, что ты такой особенный и теперь можешь вить из меня веревки, — тут же добавляет Эрик, отворачиваясь, но не выпуская стремительно теплеющие пальцы Кайла из своих, он пожимает их, причиняя незначительную боль. — Всё равно всё будет по-моему. Понял?» Эрик стряхивает с себя руку Кайла и встает, он смотрит куда-то далеко, и видно, насколько это признание его мучает, как оно причиняет ему нестерпимую вполне физическую боль. Он встряхивает головой и требует, чтобы «тупой еврей» встал и пошел за ним в тепло, пока они оба тут не околели. Примерно через неделю они разбили друг другу носы, когда Эрик перегнул палку в своих подколах про веру и семью Кайла на вписке у малознакомого парня из параллельного класса. И снова эта вспышка ненависти, что подобно зажигательной смеси воспламеняет кровь обоих, делая их извечными соперниками, заставляя барахтаться и пинать друг друга на глазах у всех, стараться уцепиться за одежду и подмять под себя другого, оказаться сверху, непременно выйти победителем. Кайл не мог бы сказать, что он конфликтная личность, но именно Эрик делал его таким. Гребаный жиртрест, отравивший его жизнь, заставивший перестать замечать кого-либо, кроме этого самодовольного жирного ублюдка. И когда он с наслаждением вмазал кулаком ему по носу в ответ, когда заметил алую жидкость, стекавшую по лицу зажмурившегося Картмана, чью внушительную тушу он с остервенением и животной ненавистью сжимал своими коленями, Кайл понял, насколько он зависим от этого человека. Он понял, что это не просто ненависть, это ненависть к человеку, к которому ты привязан против своей воли, которого ты любишь слишком сильно, более, чем вообще рассчитывал полюбить кого-либо в жизни. Ядовитая привязанность, навсегда заразившая его сознание, заставила его тогда сгрести ворот футболки Эрика в кулак и притянуть его ошарашенную морду к себе, чтобы затянуть в самый восхитительный, самый безрассудный, и от того самый искренний поцелуй в своей жизни. И Эрик ответил ему. На глазах у всех. Кайл запомнил только, как мучительно тянуло у него низ живота, как предательски пульсировало там, где не должно было, и как их первый поцелуй приобретал вкус смеси крови их обоих. Именно такой была их любовь. Со вкусом крови двух человек. Отвратительная, острая, мучительно болезненная, нездоровая, уничтожающая. Кайл думал, что они не протянут долго. Что рано или поздно кто-то из них или оба оттолкнут эти нездоровые чувства, но неожиданно произошло нечто противоположное. Эрик изменился. Или он сделал вид, что изменился. Или он просто стал самим собой. Он вел себя так, словно ничего более святого, чем несносный вредный рыжий еврей в его жизни никогда не было. Так, словно в основу пирамиды его целей и побуждений лег образ тощего долговязого зануды. Неумелые проявления заботы и ласки становились всё более мягкими и естественными. Он свыкался с тем, что влюблен в человека, которого всю жизнь старался вывести из себя, но старые привычки всё же остались. Как бы они ни старались, научиться проявлять симпатию не в процессе вечного противостояния было слишком сложно. Но всё же… Невозможно заставить себя перестать лизать этот яд. Вспоминая то, как Эрик в порыве страсти приподнял его в кладовке дома Брофловски и от нетерпения ударил спиной о стену, как растекалась по телу необъяснимо приятная боль, смешивающаяся с крайним нездоровым возбуждением и любовью, больше напоминающей помешательство, Кайл сжимает руль до белых костяшек. Желая прогнать от себя наваждение, он сглатывает призрачные слезы и давит на педаль газа, нарочно нарушая скоростной режим. Нарушение закона для него так же болезненно, как и возможный разрыв с несносным Картманом. Он идет на обгон неповоротливого большегруза на шоссе и даже не меняется в лице, когда автомобиль заносит на скользкой дороге, припорошенной коварной снежной крупой. Он совершенно не боится за свою жизнь, поэтому не воспринимает как божественное чудо то, что в итоге его разворачивает именно в тот момент, когда на встречной полосе никого нет. Кайл с внешней невозмутимостью сдает назад, чтобы развернуться и вернуться на свою полосу. К тому моменту, как он паркуется у дома №448 на Солнечной улице, Кайл уже не злится, он чувствует себя скорее опустошенным, мертвым внутри. Какое-то время он просто сидит в машине, чувствуя, как остывает мотор, а ощущение времени и пространства постепенно покидают его. Он понимает, насколько сильно он зависим от телефона, что сейчас лежит разбитым в их с Эриком общем доме. Как где-то в его кармане разрастается пустота, постепенно наполняющаяся чувством неуверенности. Он добился того, что Эрик не сможет ему дозвониться, но что если сейчас Эрик поставит на уши его семью? Что если мать, отец или брат будут пытаться найти его, пребывая в уверенности, что с ним что-то случилось? Что если Эрик сам подумает, что довел его до чего-то страшного и непоправимого? Эрик это заслужил! Или нет?.. Кайл трет горячее лицо холодными ладонями, ерошит и без того пребывающие в беспорядке волосы, он словно пытается пробудить сам себя, соскрести со своей кожи какой-то налет, и успевает подмерзнуть, прежде чем находит в себе силы, чтобы выйти из машины. По пути к темно-коричневой двери с золотистыми вензелями 448 он поправляет на себе рубашку под незастегнутой курткой и трет нос, походя на только что нюхнувшего кокс наркомана. Кайл отчаянно желает не выглядеть жалко, но ничего не может с собой поделать. Ему остается только надеяться, что к двери подойдет Стэн, а не Венди.***
Непослушные пальцы совсем не хотят держать сигарету в руках, тлеющий огонек на её кончике подрагивает, когда Кайл подносит её к губам. Он так редко курит, что с каждой затяжкой сейчас ему хочется откашляться, но он этого не делает, только влага скапливается в уголках его глаз. Он наказывает себя, и сам не знает за что. Стэн же напротив — сидит спокойно и рассеянно слушает сбивчивый эмоциональный рассказ лучшего друга об очередной громкой ссоре. Немного затуманенные синие бархатные глаза смотрят в начинающее густеть вечерними сумерками небо. Стэн курит жадными затяжками, по привычке стараясь докурить до того, как его заметит за этим занятием молодая жена. Он выглядит таким же пустым внутри, но по другим причинам. И если Кайлу обязательно нужно сейчас выговориться, Маршу достаточно просто посидеть рядом с ним молча. Теплый бок лучшего друга рядом успокаивает и внушает уверенность в том, что всё будет хорошо. Совсем как в детстве. — И что же тебя останавливает? — решает нарушить затянувшееся молчание Стэн, когда понял, что от него ждут хоть какой-нибудь реакции. Они сидят на старом одеяле, накинутом на расчищенную от снега верхнюю ступеньку заднего крыльца. Кайл кутается в чужую, более теплую чем его, куртку. Стэн смотрит на него со смесью каких-то очень сложных эмоций. Сожалений об упущенном времени? Горьких воспоминаний? Ностальгии? Он поправляет воротник на куртке, накинутой на плечи Брофловски, при этом его пальцы скользят по теплой и нежной коже на белой шее рыжего парня. Пальцы у Стэна теплые и немного шершавые. Глаза Кайла отупело распахиваются, а рот округляется, будто он что-то хотел сказать, но не смог извлечь из своих связок ни звука. Пара минут молчания, что затягиваются между ними, длятся целую вечность. И опять же, Стэну первому надоедает это терпеть. — Что тебе мешает принять грант и уехать в большой город? — терпеливо напоминает он Брофловски, понимающе отворачиваясь от него и туша догорающую сигарету о снег на перилах. Ему совсем не страшно думать о том, что Кайл может оказаться за много сотен миль от него. Ему приятно думать, что он также далеко будет и от Картмана. Ему хочется, с какой-то мстительностью, чтобы уже хоть что-то между ними произошло. Кайл смотрит на зажимающего самого себя руками Стэнли, на его расслабленное лицо и блуждающие по очертаниям снежных сугробов в сумерках глаза. Он замечает на выскользнувшем из-под куртки запястье белые следы старых шрамов. Кайл внезапно понимает, что не только он смертельно ранен слишком глубокими и неуправляемыми чувствами. — Я не знаю, — честно признается он, силой заставляя себя ожить. — Я не знаю, — повторяет он. Первые снежинки намечающегося снегопада робко опускаются на неровную поверхность уснувшего на зиму сада. Снег к снегу. Прах к праху. Становится невыносимо тихо, как бывает в такие моменты, что врезаются потом в память на всю жизнь. И Кайл всегда будет помнить этот самый момент в звенящей тишине рядом с теплым родным Стэном под боком, потому что именно тогда в его душе что-то шевельнулось. Он начал что-то понимать, но до окончательного принятия ему всё ещё было далеко. Брофловски рассеянно наблюдает, как на кончике его сигареты скапливается слишком большая шапка пепла, и как он опадает, подхваченный порывом нежного, но морозного ветра. Кайл роняет сигарету в снег и поддается внезапному порыву, склоняя голову на поникшее плечо Марша, который в ответ прижимается щекой к его рыжей огненной макушке. Довольно долго они сидят молча, но ни один из них и не испытывает потребности что-либо говорить, чтобы понять друг друга. Почти волшебную целительную тишину одного из первых по-настоящему снежных вечеров в этом году прерывают визг тормозов, требовательные короткие автомобильные гудки, а затем и обрывки грязных явно пьяных ругательств, доносящихся со стороны подъездной дорожки. Стэн вскидывается, тревожно оглядываясь, а Кайл только втягивает голову в плечи, потому что им обоим прекрасно известно, кто источник этого шума и беспорядка. — Грязная мразь! — отчетливо различает Брофловски, цепляясь за рукав Стэна, не давая ему встать. — Продажная тварь, как и все твои еврейские родственнички, вся твоя кровь — сплошные предатели! Выходи! — незваный гость подвывает, срываясь на дребезжащий фальцет, как побитая собака. — Не надо, не лезь, — тихо просит Кайл, откинув непослушные кудряшки. На лице Стэна застывает смешанное выражение, он чувствует, что должен защитить свой дом. — Стээээн! — раздается женский голос из кухни, раздвижные двери расходятся и в проеме окруженная искусственным светом появляется фигура Венди. — Если ты сейчас же не разберешься с этим… — она старается не выражаться, даже дома, поэтому просто коротко кашляет, заменяя этим звуком «кусок говна». — Если ты сейчас же не разберешься, это чудовище разбудит Младшего, а я его с таким трудом только пол часа назад как уложила. Ты знаешь, что я сделаю с ним, — она тычет пальцем за свою спину в сторону продолжающих раздаваться пьяных выкриков, — если мне снова придется петь эти колыбельные сорок минут подряд. Стэн! Кайл встает вслед за Маршем и мягко отстраняет его в сторону. — Я его уведу, — обещает он с кривоватой улыбкой. — Прости, Венди… И спасибо за терпение. Он оставляет этот дом, в котором чувствует, что его рад видеть только старый добрый друг, но в который всё равно каждый раз старается приехать, когда в очередной раз не знает, что ему делать.***
Кайл молча выходит на крыльцо, на ходу засовывая руки в рукава своей легкой куртки. Он выглядит не просто тонким, он выглядит надломленным, и его стройный силуэт на фоне света, заполнившего дверной проем, на секунду сбивает разъяренного Эрика с толку. Он замирает в нелепой позе требующего что-то капризного ребенка на истоптанной лужайке. Кайл смотрит на него с натянутым терпением. Раскрасневшийся от злости Картман, глубоко уязвленный словами и действиями своей единственной слабости в жизни — Кайлом, тяжело дышит, не видя необходимости больше орать и сыпать проклятьями. Рубашка под его черной кожаной курткой выбилась из брюк и наполовину расстегнута, демонстрируя округлость его живота. Кайл едва уловимо морщится, видя, в каком неопрятном виде пребывает его парень, и понимая, что сейчас абсолютно все в округе смотрят в окна на открывающуюся им отвратительную картину. — Скотина, — шипит Эрик, когда Кайл подходит достаточно близко. — Скотина, — повторяет он пожирая его взглядом, полном ненависти, успевшей покрыться ледяным налетом. — Пойдем, Эрик, — холодно требует в ответ Брофловски, он старается привести Картмана в порядок и хотя бы застегнуть на нем рубашку и затянуть галстук, потому что чувствует, что не хочет, чтобы о нем плохо думали. Он старается этим защитить своего Эрика. — С-суукаа, — шепчет Эрик под самое ухо Кайла, он привлекает его к себе, не давая застегнуть на себе рубашку, вынуждая наклониться ближе. — Тварь, — повторяется Эрик горячим шёпотом. — Ты ещё пожалеешь о том, что сказал. Кайл позволяет себя обнять, понимая, что так будет проще успокоить капризного ребенка внутри Картмана. И руки Эрика с силой сжимаются на плечах Кайла, выдавливая из него последний воздух. — Сволочь ты тупая, жид пархатый, гнида продажная, — ругательства Эрика звучат почти ласково, он запускает пальцы в рыжие кудри и прижимает голову Кайла к своему плечу. — Не отпущу… Пожалеешь… — Надо возвращаться домой, — спокойно говорит Брофловски, хотя всё внутри него переворачивается и обваливается вниз каждый раз, когда сознание возвращается к воспоминаниям о ссоре. — Садись в машину, — Эрик отпускает его и кивает в сторону своего внедорожника, такого же внушительного, как и он сам. — Нам надо поговорить. Кайл смотрит на него с таким видом, словно через взгляд может донести некую истину. — Ты пьян, — наконец говорит он. — Я сам сяду за руль, а за своей машиной вернусь завтра. И поговорим мы дома. Брофловски не знает, как можно было умудриться довести себя до такого состояния и при этом успеть найти сбежавшего парня так быстро, но когда они возвращаются домой, пребывая всю дорогу к дому №919 по Зеленой улице в насупленном молчании, понимает, что не только он сам устроил дома беспорядок. Эрик, вернувшись домой и не обнаружив Кайла, разметал половину гостиной и добрался до содержимого бара. Начатая в позапрошлые выходные бутылка бренди была почти опустошена, а остатки её содержимого разлиты на дорогущий светлый ковер. — Я вызову клининговую компанию завтра, — машинально обещает Кайл, когда они переступают порог кухни. Он старается не думать о выборе, что сам перед собой поставил. — Ты весь день дома сидишь, мог бы и прибраться, и пожрать приготовить, — Эрик не выглядит сейчас таким уж пьяным, скорее немного потерянным и всё ещё злым. Он поднимает руку, и Кайлу кажется, что он сейчас его ударит по лицу, но вместо этого Эрик просто прикасается большим пальцем к его разбитой губе. — Вот что ты сделал? — его тон становится отчитывающим, словно Кайл был просто неразумным ребенком. Палец Эрика проходится по точке слабой боли на распухшей верхней губе Кайла, приподнимает её, чтобы убедиться, что зубы целы. Его дыхание становится таким легким, будто даже этим он боится спугнуть нечто тонкое между ними. Эрик вздыхает, преображаясь внешне, когда его палец поднимается выше и замирает на царапине, перечеркнувшей заметную горбинку на носу Кайла. — Не твоё дело, — одергивается Брофловски, еле вырвавшись из этого омута, в который они вдвоем только что провалились, он отворачивается от Эрика. Почти сразу же лицо Картмана меняется, сереет, становится жестким и отстраненным, он резко наседает на Кайла, заломав правую руку за спину и вынудив его склониться к мраморной столешнице кухонного островка. Кайл чувствует, как к нему прижимается знакомое разгоряченное тело, но в этот момент в этом совершенно не чувствуется никакой интимности, только желание наказать, подавить, подчинить. — Не моё дело, говоришь? — Эрик второй рукой давит на рыжую голову, укладывая Кайла щекой на стол, Кайл пытается вывернуться, но даже нетрезвый Эрик оказывается сильнее. — Так уж и быть, прощаю тебя на этот раз, но только попробуй ещё хоть раз такое сморозить. И опять эта грань, при всём при том, что Эрик обездвижил Кайла, он не причиняет ему явной боли. Не хочет? Не может? Действует в каких-то своих, не таких уж простых интересах? — Ты меня понял? — в лопатки Кайла упираются руки Картмана, требуя немедленного ответа. Брофловски несколько раз кивает, при этом он скрипит зубами, борясь с очередной вспышкой ответного гнева. Он больше не может существовать с этим человеком в их нездоровом симбиозе, но понимает, что очередным скандалом проблему не решить — только спокойным разговором, вывести на который Картмана — явно не простая задача. — Отлично, — рука Эрика на голове Кайла расслабляется и несколько раз проходится по его волосам, приглаживая, Эрик наклоняется и вдыхает запах этих огненных кудрей, внутри него пробуждаются иные чувства. — Может закрепим наше примирение? — предлагает он, перемещая обе руки под живот Кайла, который тут же предательски свело судорогой. — Тебе же нравится, когда мы вот так миримся? — он несколько раз толкается тазом в зад Кайла, выбивая из него приглушенный стон. Кайл ненавидит себя за это, он ненавидит их обоих, и Эрика, и себя, но сейчас он чувствует, как сильно он возбужден, будучи зажат под внушительной тушей Картмана. Он даже не может сказать, когда именно злость перешла в такое острое, такое болезненное возбуждение. Руки Картмана скользят вниз, ласкают и мнут его через ткань брюк, мучительно долго играют с ним, добиваясь того, чтобы Кайл сам попросил большего. И он просит. Прижимаясь щекой к холодному мрамору столешницы, он опускает свои руки к рукам Эрика и нетерпеливо вертит задом, подаваясь ему навстречу. Картман снова наваливается на него, и Кайлу необъяснимо приятна тяжесть его полного тела на себе, эта смесь тотальной зависимости и безопасности, граничащая с совершенной непредсказуемостью дальнейших действий верхнего партнера. — Какой ты испорченный, жид, — шепчет Эрик, зарываясь в рыжие кудри, обожаемые им до острого чувства ненависти, до дрожи в руках и каменного стояка в штанах. — Не… Не называй… меня так, — требует Кайл, не отпуская мягкие короткие пальцы Эрика из своих рук, он прижимает их к своей промежности, изнывая от желания, постанывая и не понимая, где он вообще находится. — А как мне тебя называть? — Эрик резко вырывает одну руку и снова давит ею на голову еврею. — Ты мой ласковый монстр, Каял. Мой. Только мой. — Скажи, что любишь меня, — снова требует Брофловски, они теснее прижимаются друг к другу, и их тела складываются, словно созданы друг для друга. — Только после того, как попросишь прощения, — парирует Картман, уже возясь с собственной ширинкой, он больше не может терпеть давления в тесных брюках. Кайл не отстает от него, он расстегивает ремень и ширинку, запуская руки себе в трусы и несколько раз приглаживая распираемый возбуждением и истекающий естественной смазкой член, эти простые движения приносят такое облегчение, что он снова не может сдержать стона. — Вот ведь шлюха, — зло сипит сзади Эрик, обдавая Кайла парами алкоголя. — Доводишь меня своими стонами. Он резко отстраняется, оставляя Кайла с ощущением внезапной пустоты вокруг, ему очень хочется снова почувствовать тяжесть живота Эрика на своей пояснице, но он не успевает даже пискнуть, когда Эрик рывком спускает с него штаны вместе с нижним бельем. Кайл стремительно краснеет, несмотря на то множество раз, когда он оказывался полностью обнаженным перед Эриком. Его ноги слегка подрагивают от напряжения, но он не смеет приподняться со стола. Рука Картмана осторожно сжимается на тяжело свисающих яйцах Кайла, и тот очень старается снова не застонать. Они проходили это не раз, но всё же… Скупые ласки тут же прекращаются, и Брофловски становится невыносимо холодно. Он оборачивается, чтобы посмотреть на партнера, но не успевает что-либо понять, как ладонь Картмана с оглушительным хлопком опускается на его обнаженную ягодицу. — Какого хрена?! — взвизгивает Кайл, приседая от боли, что растекается по его мышцам, он соскальзывает со стола, но его тут же подхватывают горячие руки, возвращая на место. — А ты как думал?! — восклицает Эрик, обнаженным телом прижимаясь к горящему красному следу от своей ладони на ягодице Кайла. — Заставил меня сегодня поволноваться и думал, что останешься безнаказанным? — Эрик… — пытается заговорить Кайл. — Нет! Молчи! Не сейчас! — Картман несколько раз подается вперед, проскальзывая своим напряженным членом между сведенных ног Кайла, выбивая из него очередной стон, когда упирается ему в яйца. — Боже, как же это горячо, не находишь? — он снова наваливается сверху всем своим весом и проскальзывает руками под живот Кайла, чтобы обхватить руками его член. — Сожми ноги… И снова Эрик ведет себя так, будто заботится о Кайле, он не берет его, останавливаясь на ласках, несмотря на то, что Кайл сам изнывает от желания. Но Кайл послушно сводит ноги и накрывает рукой руку Картмана на своем члене. — Какой ты хороший, — мечтательно шепчет Эрик, он расслабляется и становится достаточно отупевшим от желания, чтобы затаивший обиду за этот позорный шлепок Кайл смог попытаться отомстить. Брофловски снова протяжно и низко стонет, вырываясь из-под партнера вперед, он выгибается в спине как кошка, потому что знает, насколько это сводит с ума Эрика. Дыхание Картмана учащается, а сам он становится ощутимо тяжелее, но Кайлу это только на руку — он достаточно легко спихивает его с себя в сторону, перекатившись в другую. Теперь Кайл возвышается над оседающим на пол Эриком, он заглядывает в его округлившиеся в изумлении пьяные глаза цвета горчичного меда. Между ними тягучей субстанцией повисает такое напряжение, что кажется его можно потрогать рукой. Кайл понимает, что теперь всё зависит от быстроты реакции, и даже задыхается от азарта, когда не дает Эрику опомниться и набрасывается на него сверху. Теперь это больше похоже на их школьные потасовки, разве только сейчас они не совсем одеты. Пьяный и растерявшийся от наглости вроде бы подавленного им морально парня Эрик успевает только упереться Кайлу ногой в живот, когда он наседает на него, выставив перед собой руки с растопыренными пальцами. Но как бы Эрик не пытался спихнуть с себя этого разъяренного лиса, он всё же успевает вцепиться в его толстую мясистую шею и сомкнуть на ней свои бледные тонкие пальцы. — Сволочь, — сипит Эрик, даже сейчас он не решается ударить Кайла, всё, что ему остается — это попытаться перекатиться, воспользовавшись разницей в весе. Он надеется, что сможет перевернуться, и более легкий Кайл окажется снизу, но тот слишком напорист, слишком разозлен. Руки Кайла продолжают сжиматься, желая поддаться спонтанному порыву избавиться от болезненной зависимости раз и навсегда. Это ведь так просто. Человеческое тело такое хрупкое, на самом деле. Ему ничего не стоит сейчас довести дело до конца и вычеркнуть имя Картмана из своей жизни. Теплые обманчиво ласковые глаза Эрика краснеют, а лицо приобретает синеватый оттенок, под пальцами Кайла вспухают жилы на чужой шее, а кожа горит. Толстые пальцы Картмана слабеют на запястьях Брофловски. Вот она, та самая грань, которую не может переступить Эрик. Нет! Кайл судорожно вдыхает и разжимает пальцы, его легкие горят не меньше, чем у Эрика, который наконец может болезненно продышаться. Их обоих колотит так, что ни о каком возбуждении не может быть и речи. Брофловски спешно натягивает на себя одежду, не отрывая округлившихся в ужасе глаз от распластавшегося на полу Эрика. Он в порядке, уверен Кайл. На самом деле они оба не в порядке. Кайл на непослушных ногах бросается к раковине, чтобы набрать немного воды в стакан, он бухается на колени перед пришедшим в себя Эриком и дает ему сделать несколько глотков. Он смотрит на свои руки, которыми только что чуть не убил человека. Человека, которому столько раз говорил «Я тебя люблю». Эрик не смотрит на него, но Кайл не уверен, что он на самом деле на него сейчас злится. И Кайл остается сидеть на полу кухни, когда Эрик, коротко крякнув, встает и уходит в разгромленную гостиную. В голове Кайла прокручиваются сотни, сотни сотен воспоминаний, за которые он не может ухватиться, от этого нескончаемого водоворота его начинает ощутимо тошнить. Перед его мысленным взором, в конце концов, возникает кусок гостиной, где сейчас чем-то шумит Эрик. Он буквально слышит его голос, раздающийся откуда-то издалека. Как Эрик зовет его, когда хочет разозлить или просто подшутить над ним: «Каел», «Кхаел», «Каял»; и пронзительное «Кайл!», если случилось что-то на самом деле важное. Что бы ни произошло, Эрик с самого детства первым делом звал именно его. Это стало настолько естественным и обыденным, что кто-либо вообще перестал обращать на это внимание. Но… Брофловски выплывает из небытия, вздрогнув всем телом. Будет ли ему место на этом свете, если в нем больше не будет Эрика? Картман сидит в гостиной и смотрит в одну точку где-то посреди бардака на полу. В его руках один из тех бокалов для бренди, что ещё остались целыми, а на полу рядом с креслом новая открытая бутылка. Он одним глотком осушает темно-янтарный напиток, налитый почти на два пальца. Лицо Эрика обезображено угловатыми тенями, а на шее алеют следы рук Кайла. Брофловски не находит в себе силы, чтобы подойти ближе, поэтому ищет опоры, облокотившись о перила лестницы на второй этаж. — Может… — голос Эрика подводит его, и ему приходится откашляться, чтобы снова хрипло заговорить. — Может нам лучше разойтись? Вопрос повисает в воздухе и давит на них обоих. В комнате становится ощутимо тяжелее дышать. Кайл пытается вдохнуть в себя достаточно, чтобы унять подступившее головокружение. — Я думал об этом сегодня, — признается он спустя бесконечное множество секунд, что они не могли заставить себя посмотреть друг на друга. — И у меня нет сейчас ответа на этот вопрос, — он выдерживает паузу, прежде чем произнести имя собеседника, ему кажется, что он непременно должен его произнести. — Эрик… Картману хочется казаться неприступным и диктующим в любой ситуации ключевые условия, поэтому гипотетическое (пока только гипотетическое) согласие Кайла на разрыв отношений обжигает его начинающее отходить от пережитого шока сознание. Ему не нравится, что Кайл может уйти, очень не нравится. Но внешне он не предпринимает попыток остановить Кайла, когда тот тихо уходит наверх. Эрику хочется верить, что он просто пошел привести себя в порядок, а когда он сам поднимется наверх, Кайл, как обычно это бывает, просто будет ждать его на своей половине их общей постели. Постели, которая навсегда останется смертельно холодной для Эрика, если Кайла не окажется на второй половине. Но через какое-то время Кайл спускается вниз с ворохом из одеяла и двух подушек, затянутых в мятное шелковое постельное белье. Брофловски сам выбирал этот комплект, и несмотря на то, что единственный зеленый, что Картман любит, это цвет глаз Кайла, он оплатил эту покупку. Эрик склоняет голову, заметно оживившись, когда наблюдает, как Кайл отпихивает ногой остатки журнального столика и пытается разложить диван, чтобы обустроить спальное место для одного из них. Для того, кто подвергнется принудительному изгнанию из общего ложа. Мысль о том, что вредное рыжее еврейское создание намеревается строить здесь свои порядки, заставляет Эрика задохнуться. Он подается вперед, даже не заметив, как вскочил на ноги. — Если ты думаешь, что я буду спать на диване, только потому что ты… — начинает на одном выдохе он. — Я не собираюсь стелить тебе на диване, — устало, но всё же зло огрызается Брофловски, даже не поворачиваясь к нему. — Если бы я хотел, чтобы ты спал внизу, я бы просто выбросил тебе подушку с лестницы, — замечает он. — Я сам буду здесь спать сегодня. Завтра я вызову клининговую компанию и прослежу, чтобы к твоему возращению всё убрали. Но вечером я перееду к родителям, — он замолкает, со злостью раскидывая простынь на неровной бархатистой поверхности дивана, и чувствует себя ужасно уставшим. — И… — он замирает в неудобной позе. — Завтра я отвечу на предложение гранта на продвижение своего проекта. Я могу выбирать из трех университетов, не думаю, что от такого можно вообще отказаться. Его последние слова полны смысла, они непростительно, отвратительно логичны. И Картман это знает. Он всё понимает. А вот своё нежелание отпускать Кайла он объяснить логически не может, поэтому ему остается только сжимать кулаки, продолжая стоять и смотреть на рыжий взъерошенный затылок Кайла, как идиот. — Не стоит так заморачиваться с уборкой, — с холодной злостью выдавливает он из себя слово за словом. Кайл не обращает на него внимания, он делает вид, будто ничего серьезного не произошло. Он как ни в чем ни бывало забирается в гнездо, что свил себе на диване, прямо в той же одежде, в которой не так давно изнывал от похоти на кухне, а потом душил Эрика на полу. — Иди спать, — просит Кайл, так и не повернувшись к Картману, он оставляет за ним право только смотреть себе в спину. — Отлично, — Эрику как всегда хочется сделать всё назло, и следующее, что он делает, он делает импульсивно и под влиянием эмоций. — Отлично! Тогда я тоже буду спать внизу! Он выдирает из-под головы Кайла одну из подушек и бросает её на пол, после чего отпинывает мусор и обломки мебели ещё дальше, расчищая себе место. Эрик выключает свет и ложится на спину прямо на ковер, скомкав повыше подушку и сложив руки на объемном животе. Они остаются в темноте и тишине, но каждый окруженный своими мыслями. Кайлу хочется сказать, что никого кроме себя таким образом Эрик не наказывает, но не находит в себе сил, чтобы повернуться к нему. Он рассматривает неясные очертания спинки дивана перед своим лицом, эти хаотичные узоры гипнотизируют его, вводят внутрь его собственных мыслей, позволяют расслабиться достаточно, чтобы прислушаться к себе. Ему становится необъяснимо одиноко. И холодно. Да, именно холодно. Как тогда, на школьном стадионе. Когда никого не осталось на свете, кроме него и Эрика. Смогу ли я прожить без тебя? Смогу ли я выжить с тобой? Смогу ли я не убить тебя в следующий раз? И не переступишь ли ты сам эту черту? Может это именно я тот самый монстр в наших отношениях? Кайла начинает тошнить от того, что он пытается слишком глубоко проникнуть в собственные мысли. И ему не страшно остаться с ними наедине, ему страшно найти там именно то, что он всегда привык считать исключительно эриковой чертой. Он боится, что настолько же похож на Эрика, насколько и Эрик похож на него. Что они как два кусочка одного злого целого, созданы друг для друга. Созданы, чтобы погубить друг друга. И сможет ли Кайл убежать от самого себя, если разорвет этот порочный круг, что они с Эриком привыкли проходить раз за разом. Раз за разом. Минуты мучительно долго тянутся, царапая сознание Кайла, превращая его нервную систему в разорванные клочья. Он болезненно четко различает малейший звук, что проскальзывает внутри и снаружи остывающего, стынущего дома. Как скрипят половицы, вставая в одно им известное положение, когда остатки жизненного присутствия беспокойных жильцов покидают их, как скрипит на нещадном ветру чернеющее дерево за окном, размеренно отсчитывают секунды старомодные антикварные часы в прихожей, лает где-то вдалеке потревоженная собака. Кайла тошнит от самого себя, когда он переворачивается на другой бок и пытается разглядеть на полу Эрика. Он не удивлен, что тот не спит. Глаза Кайла достаточно привыкли к темноте, чтобы он мог различить очертания полного тела Картмана на полу, его курносое лицо и насупленный взгляд темный провалов глаз. Поддаваясь внезапному порыву, Брофловски тянет руку к темному силуэту на полу перед собой, его рука белеет в полутьме, подобно призраку. Он тянется бесконечно долго и не уверен, что же произойдет, когда наконец прикоснется к шелковым волосам Эрика, проведет рукой по его голове, заправляя непослушную прядку за ухо, и остановится ладонью на круглой щеке, слегка колючей от двухдневной щетины. Он уверен только в том, что ему хочется сделать именно это. Но когда он почти касается волос Картмана, тот неожиданно оживает и перехватывает бледную тонкую ладонь. Сердце Кайла обрывается, потому что ему кажется, что он в очередной раз проиграл, и Эрик сейчас объявит его сдавшимся слабаком, истеричкой, закатившей скандал из ничего, но теперь ищущей прощения. Секунды тянутся друг за другом, но Эрик молчит. Мучительно долго он осторожно сжимает в своей руке запястье Кайла, он держит его так, будто боится сломать. В его позе, в его действиях и поведении сквозит какое-то благоговение к Кайлу, и его щеки начинают гореть. Когда Брофловски уже хочет вырвать свою руку и снова отвернуться, Эрик так же неожиданно поворачивается к нему лицом. Теперь они смотрят друг на друга. Не разрывая этого зрительного и ментального контакта, Картман прикасается к кончикам пальцев Брофловски своими сухими теплыми губами. И именно в этот момент Кайл решает нечто очень важное для себя. Он скатывается на пол, зацепив с собой одеяло, и кладет голову на мягкую грудь Эрика, он так идеально устраивается под его боком, словно они наконец восполнили друг друга. Рука Эрика ложится ему на спину, его теплая ладонь проходится между тощих лопаток Кайла и скользит по шелковой ткани рубашки вниз, к изгибу поясницы. Кайл перекидывает руку через живот Эрика, а ногу переплетает с его ногами. Эрик чуть сжимает второй рукой бедро Кайла и молча касается губами рыжей макушки. Разве может быть хоть что-либо более идеальным?***
Картман привел себя в порядок и смотрит сейчас, сидя в кресле, как первые солнечные лучи морозного дня проникают через приоткрытые жалюзи и касаются сосредоточенно нахмуренного лица Кайла, зарывшегося в сбитое и перекрученное одеяло. Рыжее золото его волос горит огнем посреди всего того бардака, что они добровольно устроили в своей жизни. Он готов бесконечно долго любоваться этим лицом, но ничто не может длиться вечно. Мы ограничены рамками своей смертности, своего жизненного цикла и физиологических потребностей. В конце концов, мы зависимы от своей психики и своих поступков. Эрик выпячивает нижнюю губу, когда подается вперед и опирается локтями в колени. В его голове вполне прозаичные вещи, такие как предстоящая сделка, встреча с заказчиками и многое другое, тесно переплетаются с теми вещами, объяснить и повлиять на которые он не в состоянии. Самая большая слабость в его жизни была тем единственным, что ещё могло заставить его почувствовать себя живым. Стоит ли отказываться от этого ради мнимого спокойствия, которого, как известно, такие люди как Эрик не достигнут никогда? Если быть честным, для себя он давно решил, что никогда не сможет отказаться от Кайла. И единственное, что его волновало, не будет ли самому Кайлу лучше без него? Может некоторых людей мы можем осчастливить только своим отсутствием? Кайл вздохнул и слабо зашевелился, его темно-рыжие ресницы задрожали, когда сон стал отпускать его. Эрик замер, неосознанно любуясь одним из чудес в этой жизни — пробуждением человека, занимающего значительную часть его мыслей. Трогательная хрупкость человеческого создания, особенно явная в такие минуты уязвимости, всегда восхищала Эрика. Но никогда ещё он так не желал, чтобы какой-либо момент не кончался, как этот. Серо-зеленые глаза, оттененные покрасневшими веками, казались особенно яркими, когда наконец встретились со взглядом Картмана. Кайл сонно улыбнулся, казалось, он не помнил ничего из того, что произошло накануне. Эрик, уязвленный своими собственными мыслями, устремившимися туда, куда не следовало, резко встал и суетливо начал собираться на работу. Он старательно игнорировал Кайла, старался не смотреть на него. Ему не хотелось признаваться, но он чувствовал стыд. Стыд за те слова и те действия, что допустил вчера. И за то, что сделал Кайл, тоже. Даже серебристо-голубые обои в прихожей навевают непрошенные воспоминания о том, как они ссорились, когда их выбирали. Весь этот дом — буквально одно сплошное напоминание о том, что они извечно вынуждены причинять друг другу боль. Эрик, стоя перед зеркалом в прихожей, застегнул последние пуговицы на бледно-розовой рубашке и неловко заправил её полы под темно-серые брюки. Он устало уперся лбом в стену, тяжело переживая необходимость сегодня переступать порог дома. И дело было не только в том, что он чувствовал себя физически разбитым и невыспавшимся. Кайл осторожно кашлянул за его спиной, и Картман попытался придать себе непринужденный и безразличный вид. Он обернулся и почти правдоподобно недовольным взглядом уперся в растрепанного и помятого Брофловски, привалившегося к дверному косяку. — Может, хотя бы приведешь себя в порядок, жиденыш? Или так и собираешься весь день проторчать дома, как последний опустенец? Тебе же еще уборщицу вызывать и шмотки свои вывозить, — губы Эрика горько дрогнули, когда он договорил, выдавая его с потрохами. Кайл, впрочем, сделал вид, что не услышал этого. На его губах расплылась улыбка, когда он отделился от дверного косяка и кошачьими движениями перетек ближе к Эрику. Ладони Кайла легли ему на грудь, и сердце Эрика пропустило удар от волнительной близости и неопределенности. — Такой тонкий шелковый галстук лучше завязать не итальянским, а виндзорским узлом, — руки Кайла обжигают Эрика своей близостью, когда берут концы галстука, свисающего у него с шеи. — Но я же знаю, что ты ничего, кроме квадратного узла не умеешь. Эрик никогда не был в этом силен, он позволяет рукам Кайла, особенно ласковым сегодня, поухаживать за собой. Он не смеет надеяться, что это когда-либо ещё повторится. Когда Кайл заканчивает и ловко затягивает узел, поднимая его и расправляя ворот рубашки, он неожиданным, но необычно естественным движением притягивает к себе Эрика за шею. Они упираются лбами, и касаются друг друга носами. Они оба выглядят серьезными в этот момент, но что-то теплится в сердцах обоих. Так тлеют угли костра, который ничто не в силах погасить навсегда. Эрик кусает нижнюю губу, прежде чем податься вперед и встретиться с губами Кайла. Он рискует и наступает всё на те же грабли, хотя только недавно считал, что полностью излечился от своей зависимости, что он может с легкостью отказаться от него. Горячее дыхание Кайла отдается в нем, и он отчетливо различает алкоголь, что тот должно быть глотнул, прежде чем выйти провожать своего пока ещё парня. — Ты пьян? — очень серьезно, до смешного строго спросил Картман, когда они разорвали поцелуй. — Не только от бренди, — ухмыляется Брофловски, устало прикрывая глаза. Эрик смотрит на алые полосы царапин на помятом бледном лице перед собой, и руки сами опускаются на поясницу Кайла, чтобы заключить его в объятья. — Я могу позвонить Моник и сказать, что ты сегодня задержишься? — шепчет Кайл, прижимаясь ближе. Картман трется носом о его щеку и подбирается ближе к уху, чтобы уже более весело прошептать: — Только после того, как мы съездим и купим тебе новый телефон, — ухмыляется он. — Кстати, ты мне его стоимость полностью отработаешь! Эрик смеется, возвращаясь к своей роли, и Кайл совершенно не против, он опускает голову ему на плечо и смеется вместе с ним. — Как думаешь, я успею скинуть активы к тому моменту, когда твой грант оформят? — неожиданно спрашивает Картман. — Думаю, я могу подождать сколько угодно, пока ты не закончишь со своими делами здесь, — Кайл отвечает так, словно был готов к этому вопросу изначально. В конце концов, они могут попробовать на новом месте обустроить дом, в котором каждая деталь уже не будет напоминать им о былых ссорах.
