Ночь длиною в жизнь

Я появилась на свет в огромном столичном особняке на Конногвардейском бульваре четвертого апреля одна тысяча восемьсот шестьдесят второго года, став третьим, но, увы, единственным ребенком в семье. Два моих брата скончались, не прожив и трех лет. Отец мой – действительный статский советник Аркадий Ильич Нежинский высокий, несколько тучный, уже не молодой человек (в год моего рождения ему исполнилось пятьдесят три) принадлежал древнему дворянскому роду, бравшему начало со времен Елизаветы Петровны. Все предки отца по мужской линии, так или иначе, служили по финансовому ведомству. Вот и батюшка мой возглавлял Департамент мануфактур и внутренней торговли Министерства финансов Империи. Мама – Софья Давидовна происходила из древнего грузинского рода князей Орбелиани. Человеком она была волевым, решительным и независимым, видимо сказывалась горячая кавказская кровь. Не терпела возражений, не шла на уступки и в доме поставила себя так, что ее побаивался даже отец, хотя мама была моложе его на двадцать лет. Первые девять лет моей жизни полны бесконечного счастья, всепоглощающего обожания со стороны родителей. Я не знала отказа ни в чем. Наряды от лучших столичных портних, заграничные игрушки, пони, коньки, в общем, все то, что могло составлять радость обладания для маленькой девочки. Кроме всего ко мне были приставлены няньки и гувернантки с солидными рекомендациями, пестовавшими, в свое время детей благороднейших фамилий России. К семи годам я вполне сносно изъяснялась на французском и успешно постигала английский. Каждое лето мы уезжали на отдых в Крым или в Тифлис, где жила многочисленная родня матери. Одна тысяча восемьсот шестьдесят девятый год наша семья провела в путешествии по Европе, организованном отцом, вышедшем к тому времени в отставку. Целый год мы переезжали из Вены в Берлин, из Берлина в Рим, из Рима во Флоренцию и Венецию. Родители водили меня по многочисленным соборам и музеям, открывая волшебный мир эпохи возрождения. Впечатленная великими мастерами, я твердо решила заняться живописью, в связи с чем для меня был нанят учитель рисования итальянского происхождения. На веранде белоснежной виллы, снятой отцом на лето в Каннах, я сидела за мольбертом, старательно разводя акварели, однако успехов в данном занятии не достигала, и поэтому рисование мне вскоре наскучило. Куда как интереснее было купаться в море, а после сидеть в тени деревьев с увлекательной книгой г-на Погорельского, вдыхая пьянящий запах таинственных, нежных орхидей и уплетая ароматные и сладкие персики, при этом искренне сочувствуя несчастной Чернушке и злясь на мальчика Алешу, который по глупости своей не смог правильно распорядиться волшебным семечком. Сказочное детство мое закончилось внезапно, промозглой, сырой петербургской зимой одна тысяча восемьсот семьдесят первого года. В то утро мама не вышла к завтраку. Отец предлагал пригласить доктора, но мама сказала, что незачем тревожить нашего семейного врача - добрейшего Генриха Аскольдовича по пустякам. Увы, к вечеру маме стало хуже. Приехавший доктор застал маменьку уже практически в забытьи, лекарства, обтирания эффекта не возымели, и болезнь взяла свое, к вечеру следующего дня, расколов нашу жизнь на до и после. После похорон отец погрузился в свое горе, редко выходил из комнаты, никого не принимал. Мы встречались с ним за обедом или вечерним чаем, но практически не разговаривали. Когда-то гостеприимный и хлебосольный дом наш погрузился в темноту и уныние. По-прежнему со мной занимались учителя, гувернантка водила меня на каток и прогулки, но радости мне это не доставляло. Первое лето после кончины mama мы сняли дачу на берегу Финского залива. Часами я бродила среди вековых сосен, сторонясь общества немногочисленных соседских детей. Как и прежде лучшими друзьями оставались книги. В конце августа одна тысяча восемьсот семьдесят четвертого года отец привез меня в Смольный институт, который станет моим домом на ближайшие девять лет. Я невзлюбила Смольный с первых минут. Классная дама – сухопарая старая дева, так не похожая на милейшую мисс Джерксин - мою гувернантку, отвела меня в огромную, мрачную и холодною, не смотря на теплый августовский день, спальню, в которой находилось, по меньшей мере 30 кроватей, указала мне на одну из них, велев убрать личные вещи в прикроватную тумбочку, переодеться в форму и немедля спуститься вниз, где меня представят моим одноклассницам. Одноклассницы мне не понравились абсолютно. Вертлявые и глупые девочки, бок о бок с которыми мне предстояло провести бесконечно долгие недели, месяцы, годы. Лежа в холодной неуютной постели, я думала о маме, о море, о своей комнате в отцовском доме и из глаз моих текли горячие, разъедающие щеки, слезы. Именно той ночью, впервые, усилием воли я заставила взять себя в руки, выдавила из себя глубоко проникшую горечь, вытерла ладонью слезы, решив раз и навсегда стойко «держать удар» какой бы ни преподнесла жизнь.