О непристойном

      Он видит его случайно.       Через узкую щель можно рассмотреть немного: полусвет через закрытые шторы уступает темноте, скрадывает черты и движения, делая двоих людей почти неузнаваемыми. Но Баязид узнает — брата, его голос, охрипший до неузнаваемости и того второго, что прижимает его к себе, лихорадочно целуя шею и губы. В луче искусственного света, пробивающегося в кладовую, огнём вспыхивают рыжие волосы, золотится бледная кожа и чужие губы на ней, отчего-то касающиеся неправильно, нехорошо, пугающе. Баязид сбит с толку и не понимает происходящего, но маленькое сердечко жжёт ладони горячей болью — почему его любимый старший брат так близок с кем-то, кроме него? Почему его друг целует Селима так, как целуются только мама и папа?       И почему Баязиду так горько видеть это?       Он жмурится и зажимает уши, уговаривая себя, что это сон — странный, непонятный и обязательно скоро закончится. Он не знает, сколько сидит так, не слыша чужих шагов, не замечая вспышки света, и вздрагивает лишь тогда, когда тёплые ладони прикасаются к его холодным пальцам, ласково разводя их в стороны. — Баязид? Что ты тут делаешь?       Брат улыбается ему нежно, тепло — и как только догадался, что он спрятался в этом шкафу? Баязид боязливо смотрит за спину Селима, и, не увидев там никого, тянет руки к брату, чувствуя что вот-вот разревётся. — Ну-ну. — Селим прижимает его к себе, так хорошо, так успокаивающе, что Баязид плачет навзрыд. — Что случилось? Кто-то обидел тебя?       Баязид мотает головой, цепляясь за широкие плечи — так важно, чтобы Селим никуда не ушёл и не вернулся тот: ему страшно от одной мысли, что его могут оставить одного. Увиденное ещё стоит перед глазами, и он не понимает, но почему-то молчит — что-то сковывает язык, щиплет глаза, и он может только уткнуться в светлую рубашку, чувствуя, как Селим гладит его по растрепавшимся волосам.       Может только плакать, не зная, как ещё выразить свою детскую боль.

***

      Прошлое остаётся далеко, но от настоящего выросшему Баязиду деваться некуда. Ему семнадцать, и за плечами два года тяжелого труда, поступление в желанный университет, но он будто разломан напополам, истерзан и разбит. Уже давно он понял значение того, о чем не ведал раньше, увидел то, чего не желал и узнал то, чего не хотел. При виде брата больше всего Баязид хочет закрыть глаза — его красота въедается под кожу, слова лишают слуха, а виноватый взгляд переворачивает душу, вызывая в ней целую бурю. Когда-то Баязид не понимал — почему так больно видеть, что Селима обнимают и целуют другие, и почему его сердце обливаются кровью, а кулаки сжимаются в бессильной злобе. Он не понимал природы собственных чувств, терзаясь бессонными ночами, терял себя и почву под ногами, а ответ оказался простым.       Он любит своего брата совсем не той любовью.       Остались позади отрицание, злость, неумение взять себя в руки. То, что считали подростковыми сложностями, на деле было страданием души — как же сложно сдерживаться, когда огонь раздирает тебя на части. Но сегодня, сейчас, он просто устал — его тошнит когда мать и отец с улыбкой сообщают, что он будет жить с братом, от чьего образа нет спасения даже во сне. Ему дурно, когда перевозят вещи, когда они остаются вдвоём, и Селим спрашивает, что он хочет на завтрак и нравится ли ему здесь. Баязид мечтает взять брата на этом столе, а не выбирать сорт кофе, и потому молчит, едва справляясь с самим собой.       Сколько ещё будет длиться эта агония?

***

      Этот день ничем не отличается от других — всё ближе подступает Новый Год, наполняет морозом воздух, и зажигает разноцветными огнями стены домов. Баязид возвращается с университета раньше обычного и не ждёт того, что дома будет чужой, посторонний, и того, что ему придётся сделать. Он не ждёт, что придётся стаскивать кого-то с брата, и лицезреть припухшее от удара лицо, не ждёт, что его захлестнёт ярость и чужак едва спасётся от его кулаков. Не ждёт, что Селим прижмётся к нему со спины, умоляя остановиться, не ждёт, что на пике эмоций наберется смелости обернуться и сказать то, что мучило его все эти годы, мешая даже дышать. — Почему он, а не я?       Его собственное отражение в глазах брата совсем другое — он выше и больше, и понимает всё, что Селим не сказал бы ему теперь. Баязид читает то, что шепчут ему разбитые губы, слушает то, что говорит чужое сердце, и обмирает, узнавая правду: — Потому что я слишком люблю тебя, Баязид.       Где в этот миг взять сил сдержаться, когда он протягивает Селиму руку, и тот вкладывает в неё свою? Как не истязать его распухшие и солёные губы также, как он истязал Баязида все эти годы? Как сдержать слёзы, свои и чужие, когда камень, тянувший на дно, испаряется, и кажется, что они оба могут взлететь?       Как удержать свою тёмную страсть, копившуюся в нём столь долго?       Больше он не должен подсматривать, прятаться или молчать. Это его брат принимает как своего возлюбленного, сорванно дыша в плечо, его он называет смыслом жизни, и самым дорогим на свете человеком, выгибаясь в ладонях Баязида так, будто готов переломиться напополам. Это их тела сплетены воедино, и это Баязид дарит Селиму наслаждение, он признается в любви, и держит в руках свою самую величайшую драгоценность, с которой не расстанется никогда.       В этот самый обычный день всё наконец встаёт на свои места.