Время ХвиТэ

— Белые или розовые? … Белые или розовые? … — тонкие черты лица молодого человека исказились в гримасе отчаяния, губы безостановочно шевелились, а изящные пальцы, казалось, того и гляди сломаются — настолько активно он их заламывал. Тэян с беспокойством смотрел на него: парень приходил в цветочный магазин не впервые, но такое поведение он за ним раньше не замечал. Не то чтобы он прямо наблюдал за непонятным покупателем, но почему-то каждый его визит отпечатывался в памяти. — Белые, — подойдя к парню, уверенно проговорил Тэян. Блондин испуганно вскинул голову, уставившись на продавца во все глаза, и Тэян поспешил пояснить: — В прошлый раз вы брали белые герберы. Парень, не мигая, смотрел на него, его подбородок задрожал, а в уголках глаз закипели слёзы: — Поч… чему… К…ак… Я не… — Работа у меня такая, — мягко улыбнулся Тэян. — А ещё белые герберы — мои любимые цветы, и я запоминаю всех, кто их покупает. — Сегодня годовщина смерти моей сестры. А я забыл, какие она любила цветы… — вновь опустив голову, глухо пробормотал блондин. — Когда переживаешь смерть родного человека, многое стирается из памяти, даже более значимые, чем любимые цветы, вещи… — тихо проговорил Тэян. — Не корите себя так… Вам упаковать? Покупатель молча кивнул, расплатился и ушёл, а Тэян остался наедине со своими воспоминаниями, которые вызвал этот странный блондин. «…– Хёёон, а может, не пойдём никуда, а? — из-под одеяла виднелись только круглые умоляющие глаза и растрёпанная каштановая макушка. — Но мы же планировали эту поездку неделю, Кюн-и! — почти вспылил Тэян, но наткнулся взглядом на кулачки младшего, которыми тот схватился за одеяло возле подбородка, придавая себе ещё более умоляющий (и умилительный) вид. — Но здесь так хорошо и уютно, я хочу весь день провести с тобой тут, — приглашающе откинув одеяло, проговорил Ёнкюн. Тэян в общем-то согласился уже на этапе кулачков, но нежная улыбка, осветившая лицо его парня, окончательно отбросила все сомнения. Он скинул футболку, которую уже успел надеть, и юркнул под одеяло, угодив прямо в тёплые Ёнкюновы объятия: он был прав, здесь очень уютно…» Тэян впервые за много месяцев шёл с работы с улыбкой. Впервые воспоминания о Ёнкюне не причиняли ему тупую, разливающуюся по всему телу боль, а приносили только умиротворяющее тепло, свернувшееся комочком в солнечном сплетении. Придя домой, он даже не сразу заметил, что что-то не так: Кюн-и не вышел встречать его в прихожую, громко и возмущённо — ты оставил меня одного на весь день, как тебе не стыдно — мяукая. Только привычно открывая контейнер с кормом, чтобы насыпать коту извинительную порцию еды, он понял, что тот не вертится рядом, всё ещё продолжая ругаться, и пушистый хвост не лезет ему в нос и глаза. — Кюн-и? — обеспокоенно позвал Тэян, бросаясь на поиски кота. — Малыш, ты в порядке? Где ты? Кюн-и! Утром Тэян опаздывал, и бросил пижамную куртку на кровать, а не как обычно убрал аккуратно в шкаф, и сейчас обнаружил, что она стащена на пол, рядом несколько лужиц засохшей белой пены, и на куртке, свернувшись в клубок, лежал его кот. — Кюн-и… Малыш… — тихо позвал Тэян, прикоснувшись к пушистому боку. — Миу, — жалобно, как маленький котёнок, пропищал кот. Парень потрогал нос — сухой и тёплый. Усилием воли заставив себя успокоиться, сходил за переноской, застелил её пелёнкой, осторожно положил туда кота, проверил, в кармане ли кошелёк, и быстро вышел из квартиры. Как назло, клиника, в которую они с Кюном обычно ходили, сегодня была закрыта, и теперь Тэян, просунув руку в переноску и успокаивающе поглаживая кошачий бок, искал в телефоне адрес ближайшей открытой. Когда они уже подъезжали, Кюн вдруг душераздирающе громко замяукал, заставив сердце парня сжаться от боли. — Малыш, потерпи, пожалуйста, мы уже совсем близко, сейчас тебе помогут… Он буквально вбежал в клинику: — Мой кот, ему больно, пожалуйста… Девушка за стойкой регистрации, быстро записав все данные, проводила их в кабинет: — Доктор Юн вас сейчас примет. Тэян наклонился к коту, поглаживая его между ушек и бормоча ласковые глупости; у Кюна уже не осталось сил мяукать, и он просто тяжело дышал, прикрыв глаза. — Так, кто тут у нас? Кот Кюн, четыре года, сильные боли? — дверь открылась бесшумно, но голос показался Тэяну знакомым, и он поднял голову, удивлённо охнув: — Белые герберы! — Ой! — совершенно по-детски произнёс доктор Юн, смущённо закусив губу. Ему сегодня весь день было неловко из-за того, что он чуть ли не разрыдался в цветочном магазине, и утешала только мысль, что магазин этот не единственный, и он просто больше никогда туда не пойдёт, но вот он, тот самый заботливый продавец, стоит перед ним, уставившись на него глазами, полными надежды. Так, кот, Юн Джонхан, соберись, коту нужна твоя помощь, потом порефлексируешь. Кюна забрали на осмотр и все сопутствующие процедуры, оставив Тэяна в тревожном одиночестве. Доктор Юн вернулся спустя полчаса: — У Кюна острый панкреатит, мы вкололи раствор Рингера и необходимые лекарства, но инъекции нужно будет делать каждые несколько часов, поэтому я предлагаю вам оставить его на пару дней у нас, а после посмотрим, как он будет себя чувствовать, и возможно, он сможет поехать домой? Тэян вздохнул с облегчением: за время ожидания он что только не передумал, и новости, принесённые доктором, очень его обрадовали. — Могу я … Могу я его сейчас увидеть? — Да, конечно, — кивнул Джонхан. — Пойдёмте. Только будьте готовы: вас может испугать его вид сейчас. У Тэяна защемило сердце: его Кюн-и лежал безжизненной тряпочкой, и перед глазами вдруг возникли картинки четырёхлетней давности, с тем, первым Кюном. Голова закружилась от слишком прямых ассоциаций, он покачнулся, но стоящий рядом Джонхан придержал его за талию. — С вами всё хорошо? Принести вам воды? Тэян мотнул головой, опираясь обеими руками о клетку, в которой лежал его кот. — Он ведь поправится, да? — хрипло спросил брюнет, поворачиваясь к Джонхану, и тот поёжился: глаза парня горели каким-то безумным огнём. — Конечно, поправится! Не волнуйтесь, это же всего лишь приступ панкреатита. Да, ему было больно, но сейчас он получил лекарства, и пару дней ему придётся поголодать, но потом всё будет хорошо! Тэян осел на пол, а его мозг продолжал подсовывать флэшбеки: «Дверь бесшумно открылась, впустив в комнату, наполненную отчаянием, страхом и немного надеждой, совершенно опустошённого доктора Ким Хичоля. Тэян, едва увидев хирургическую форму, вскочил с безумно горящими глазами и так и не высказанным вопросом в них. Он не успел его задать. Потому что увидел. Абсолютно белое лицо Хичоля с дорожками от слёз, скомканную шапочку в дрожащих руках и полные боли глаза. Из него как будто выпустили весь воздух, он рвано выдохнул, ноги подкосились, и он рухнул на колени. Доктор Ким бормотал, что ему очень жаль, они старались, сделали всё, что могли, но он умер. Мы не смогли ему помочь. Простите меня, пожалуйста, мне очень жаль…» Парень судорожно всхлипнул, изо всех сил зажмурился, словно пытаясь выдавить из памяти приносящие боль образы, крепко сжал кулаки и вдруг вздрогнул, ощутив мягкое прикосновение к своему локтю. Он открыл глаза, постепенно вспоминая, где находится и что происходит, и почувствовал невероятное смущение: так обнажать душу перед незнакомцем было совсем на него не похоже. Доктор Юн помог Тэяну подняться и усадил его на стул, почему-то вдруг засуетившись в поисках кувшина с водой: успокаивать взволнованных хозяев захворавших питомцев ему было не привыкать, но здесь было что-то другое, что-то большее, что невероятно его тронуло его сердце. месяц спустя — Простите, вы загораживаете мне солнце, — донеслось до Тэяна со стороны скамеек, и он, не сдержав улыбки, обернулся: уж очень знакомым ему показался голос. — Ой! — шоколадные глаза зажглись узнаванием, а губы растянулись в ответной улыбке. — Кот Кюн, четыре года, острый приступ панкреатита. А вот ваше имя я не запомнил, простите… — Ю Тэян, — смеясь, представился парень. — ОЙ! — вспомнив, с какой фразы началось общение, тоже засмеялся Джонхан. — Простите, ради бога, имена пациентов я сразу запоминаю, а вот с именами их хозяев беда. Они разговорились, и Тэян не мог перестать улыбаться, глядя на своего собеседника: он совсем не был похож на Ёнкюна, а наоборот, был полной его противоположностью, но почему-то в груди было так же тепло, как в тот день в аудитории.