I lay my head

      На стенах небольшого зала ярко мерцают свечи, пламя танцует слишком завораживающе, чтобы Хан Джисону показалось возможным отвести от него взгляд. Он забился в самый угол дивана, гордое одиночество кажется ему более приятным, нежели компания пьяных писателей, которые уже как час болтают о своих семьях и совершенно незначительных достижениях, которые не интересны не то что Джисону, но и их собеседникам, но подаются с огромным пафосом и гордой улыбкой. Джисон никогда не понимал, к чему нужно лицемерие, когда люди всё равно видят всю правду. Джисон многого не понимал в этом обществе.       В воздухе смешался запах крепкого вина и блюд, над которыми кухарки корпели не один час, да только Джисону кусок в горло не лез.       К своей порции он едва ли притронулся. Есть хотелось безумно, что доказывал живот, время от времени урчащий уж слишком громко, да только каждый раз, когда он тянулся к еде, его руки словно каменели, не давая взять столовые приборы. Вкус наверняка замечательный, и запах только лишний раз доказывал это, отчего желудок заныл ещё сильнее, но Хан только отодвинул тарелку от себя подальше и сложил руки на груди, словно обидевшись на своё же поведение.       Перспектива провести весь вечер вот так, прилипнув к подлокотнику дивана, не радовала от слова совсем, но стены, построенные Джисоном собственноручно, оказались слишком толстыми: сколько с ними не бодайся, никогда не пробьешь. Держало здесь одно только чувство несправедливости, в конце концов, слишком многое ему пришлось совершить, чтобы оказаться здесь и не извлечь ни капли выгоды.       Джисон и правда прорвался сюда, приложив огромные усилия и всё свои очарование, чтобы уболтать кого надо. Здесь он чужак, здесь ему не место, и ощущалось это почти на физическом уровне. Привычнее было с осторожностью таскаться по углам с такими же, как он, простыми крестьянами и обсуждать литературу без присущего писателям высших сословий пафоса. Спустя некоторое время таких встреч он почувствовал, что перерос их во всех планах.       Хотелось писать что-то сложнее романов, нести мысль о наболевшем. Менять мир.       Положение в обществе, чёрт бы его побрал, оказалось препятствием слишком значительным, в какой-то степени даже непреодолимым.       Во многом у Джисона связаны руки, а рот наглым образом заткнут. Не в его положении думать о том, что на верхушках сейчас творится, как и не в его положении пытаться докричаться до глухих. Небезопасно.       В большом зале Хан в своей старой потрёпанной одежде чувствует себя лишним, и это чувство нависло над ним серой тучей. Он не может вот так просто подойти к любому из этих уважаемых мужчин и предложить выпить хотя бы из-за того, что вкус дорогого, качественного вина тут же вскружит ему голову своим градусов, а одежда вызовет снисходительные улыбки.       Джисон в одно время почти поверил в то, что не должен видеть ни золота, ни роскоши в целом.       За всю свою жизнь множество раз он слышал, что простаки вроде него в обществе ценятся исключительно как рабочие, но никак не творцы. Глупые, необразованные, с руками в мозолях — что толку?       Вот только, думает Джисон, толк есть как раз в таких, как он. В людях, которые на собственной шкуре смогли ощутить, какой жизнь бывает за тяжёлыми красными барскими шторами, за бокалом настоящего красного вина и за спинами статных, серьёзных мужчин в синих мундирах. Такие люди говорят громче, бьются за себя насмерть, оттого и пишут ярче, живее, понятнее. В них вдохновение не живёт, — кричит.       Джисон ожидал, что словит десятки косых взглядов и услышит столько же насмешек, но правда том, что его одежда, вместо того, чтобы выделять своего хозяина, только прятала его и старательно смешивала с фоном. Равнодушие поражало ровно столько же, сколько обижало. В душе почему-то разлилось чувство вины за одно только присутствие: неужели он настолько чужой и незначительный здесь, что не стоит ни капли внимания?       — Неужто еда не нравится? — вдруг слышится сбоку. Джисон вздрагивает и поворачивается на звук. — Вы настолько привередливы? Спешу вас убедить, даже самым искушённым гостям нравится здешняя стряпня, вам определённо стоит попробовать ещё раз.       Перед ним мягко улыбается, чуть склонив голову вбок, парень его возраста; его темно-коричневые волосы, которые он явно пытался уложить, в некоторых местах сильно выбивались, возможно, после активных танцев. Его мягкость и в особенности озорные глаза с прищуром мигом гасят вспыхнувшее возмущение Джисона на бесстыжее нарушение личного пространства.       В растерянности Джисон попытался отсесть чуть дальше, чтобы освободить незнакомцу место, но только упёрся бедром в подлокотник и неловко почесал затылок. Слева от него достаточно места, чтобы туда без стеснения уместилось ещё человека два, но что-то внутри него решило, что молодому человеку наверняка нужно ещё больше пространства.       Тот немое приглашение (или, по крайней мере, именно за приглашение он принял движение Джисона) с радостью принял и плюхнулся едва ли не вплотную к Хану. — Не привередлив, — Джисон отвечает коротко и просит бога о том, чтобы парень понял: разговор завязывать он не хочет.       Только незнакомец не понимает и сверлит взглядом Джисонову щёку. Хан из вредности не поворачивается к нему, вдруг резко заинтересовавшись интерьером, который разглядывал последний час. Кидая быстрые взгляды в левую сторону, он цепляется за одежду своего нежеланного собеседника. Белая застиранная рубашка, брюки и потёртый на локтях пиджак — выглядит он совсем не лучше Джисона и явно не как человек, который может быть полезен в решении его проблемы.       Цель визита — поиск связей и знакомых, которые едва ли не за ручку могут привести его к, хоть и подпольной, но печати в журнале — ни больше, ни меньше. — Это вы что же, сытыми пришли, получается? — удивился парень, и эмоция эта показалась Джисону театральной, преувеличенной. — Не знаете, что ли, что на такие мероприятия надо с пустым желудком ходить? Хозяева и обидеться ведь могут, подумать чего лишнего.       «Видели бы меня ещё эти хозяева»       Уверенность и болтливость незнакомца напирали на Хана, отчего тот только сильнее вжался в подлокотник. Его взгляд, пусть и был весёлым, ощущался слишком тяжёлым. — Вы боитесь меня? — поразительная догадливость. — Право, не стоит. Я могу казаться настойчивым, но точно не опасен. — взгляд его падает на подлокотник, который Джисон неосознанно сжал, и Хан, заметив это, пытается расслабить хватку.       Джисонова улыбка теперь выглядит слишком нелепо, слегка криво, чтобы казаться естественной, но он чувствует, что так лучше, чем не улыбаться вовсе. Нет никакого желания прослыть невежливым человеком.       — Вам явно некомфортно. — оказалось, что молодой человек отличается и наблюдательностью. — Впервые на событии такого рода?       «Да перестаньте вы», — крутилось в голове у Джисона. Ему не под силу выдержать ещё минуту пристальных гляделок, парень слишком настойчив, в какой-то степени требователен. Джисон давно не чувствовал подобного давления.       — Возможно, — парень ёрзает на месте. — Был на подобных собраниях. Но они… были меньшего размаха.       — И как вам этот вечер?       — Недурно. Только чувствую себя не в своей тарелке.       Незнакомец усмехнулся.       — Слишком пафосно, правда?       Джисон кивает. В точку.       — Однако же, мы с вами так похожи!       Парень наглый и нахальный — подмечает про себя Джисон. Такие как он от природы обаятельны и получить внимание могут взмахнув пару раз ресницами. Хану тяжело с такими людьми: уж слишком много в них энергии и энтузиазма, после разговора с ними он, такое ощущение, плавится в жалкую лужу, а после еще пару недель приходит в себя.       В глазах незнакомца вместе с уверенностью пляшет озорство. Оно похоже на детское, такое, которое вспыхивает после очередной шалости и тухнет под серьёзным маминым взглядом. Почему-то Джисон уверен, что оно не тухнет даже под самым грозным взглядом.       — И чем же? — Хан старательно делает вид, что не заинтересовался, и очень надеется, что у него это выходит.       — Ну как же чем? — тот почти искренне удивляется. — Мы оба писатели, оба скучаем, а ещё, уверен, считаем друг друга странными. Разве не прелестно?       Настала очередь Джисона усмехаться.       — Возможно.       — Вы такой неразговорчивый. Бокал вина исправит ситуацию? — парень кивает на Джисонов бокал и свой, который возник на столе словно из ниоткуда, прямым текстом предлагая вместе выпить, но Джисон качает головой. — Трезвенник? Я и сам пью крайне редко, но вот подумал, что, может, было бы и хорошо. За знакомство.       Джисон еле успевает за словесным потоком, и до него слишком медленно доходит, о чём речь. Куда ему пить в таком состоянии?       — За знакомство?       Собеседник охает, поняв свою оплошность, и тянет руку:       — Ли Минхо, писатель, человек тонкого душевного настроя, любитель милой живности и новых знакомств.       Сложно не заметить, что Минхо — любитель новых знакомств, об этой части своей биографии он спокойно мог бы умолчать. Или не мог бы. Минхо, по всей видимости, в целом трудно умолчать о чём-то.       Джисон пару раз моргает, но на приветствие отвечает — так же протягивает ладонь и сжимает руку нового знакомого. Тёплая и мягкая, чего нельзя сказать о его собственных, костлявых и холодных, местами шершавых, в мозолях. Стыд тут же загорается в его груди, и он резко отдёргивает руку. Минхо вопросительно смотрит на него, но не возникает.       — Хан Джисон, писатель, — говорит он, складывает руки у себя на коленках и сам не замечает, как начинает их тереть о ткань. Нечего ему больше о себе сказать — его жизнь не выдающаяся. и всё, что он делает, это ходит на работу, пишет книгу и время от времени встречается с приятелями, чтобы поделиться последними событиями в жизни.       Большего Минхо из него не вытягивает.       Следующие полчаса проходят в молчании, которое нельзя назвать неловким. Джисон поглядывает на Ли, выцепляя каждый раз новую деталь в его внешнем виде. На его груди прикреплена неброская брошь, которую сразу заметить нельзя — серебряная ромашка, на которой не хватает пары лепестков. Задумка ли ювелира или время, никого не щадящее, Джисон не знает, но понимает, что менее красивой от этого вещь не стала. К Минхо пару раз подходят состоятельного вида мужчины и завязывают разговор вежливости ради, каждый из них длится не более, чем пару минут. Джисон плохими манерами не отличается и намеренно никогда не подслушивает, но поскольку Минхо сидит уж слишком близко, ему удаётся уловить суть. Ничего интересного или полезного там нет, разговор такой, какой мог бы завязаться между старыми знакомыми, которые случайно встретились на улице: как проходит жизнь, чем занимаетесь, не завели ли семью?       На вопросы о семье Минхо отвечал с улыбкой более натянутой и настойчиво пытался увести тему в другую сторону. Собеседники, не желая давить, кидали ещё пару фраз, а затем вежливо кланялись и уходили уже к другому человеку.       Минхо заметил, как Джисон краем глаза поглядывает на него, и хитро улыбнулся. Джисон быстро отвернулся в другую сторону — ваза, однако, интересная.       — Чан, мой давний друг. Раньше вместе придумывали сюжеты для книжек, но он пошёл чуть дальше меня. Сейчас почти устроился в издательство, — не отводя взгляда от гостей, говорит он про одного из своих многочисленных знакомых, который отошёл от их дивана пару минут назад. Джисон не знает, зачем, но внимательно слушает. — И всё-таки вы такой молчаливый. Думаю, мне стоит извиниться за своё многословие. Но вы поймите меня правильно! Я частый гость таких встреч, однако вас вижу впервые. Не мог ведь я просто проигнорировать такого… — Ли замялся. — Интересного молодого человека.       — А у вас глаз намётан, не иначе? — язвит Джисон. — На вашем месте я бы побоялся ко мне подходить. Кто знает, что у меня на уме, а?       — Перестаньте. Сомневаюсь, что молодой человек вроде вас может причинить мне хоть сколько-то вреда, — улыбка не сходит с его лица. Джисон задаётся вопросом, как его щёки ещё не треснули. — Отчего же вы скучаете? Почему не подойдёте к другим?       Джисон решает проигнорировать второй вопрос.       — Ожидал от вечера чего-то большего.       — В таком случае, чтобы хоть немного разнообразить его, не хотите прогуляться? — без раздумий быстро отвечает Минхо. — Я видел неподалёку чудесный сад. Многое вы не потеряете, если согласитесь, — Джисон перебирал свои пальцы, задумавшись. Низ его пиджака загнулся, и Минхо потянулся поправить его, но Хан не дал, отодвинувшись чуть дальше. Ли невозмутимо продолжил. — Мне хочется поговорить с вами в более спокойной обстановке.       Джисон вздохнул. Ловить здесь в любом случае больше нечего.              Они идут по узкой дорожке, на которой вдвоём не вмещаются, отчего приходится следовать друг за другом, едва не наступая на пятки. Джисон смотрит Минхо в спину и не понимает, что чувствует. Он не понимает, что вообще забыл здесь, с этим Минхо, и почему так просто согласился на предложение прогуляться.       Тишина была из неприятных, она нависла густым облаком, и даже дышать стало чуть тяжелее, теперь уже самому Хану хотелось начать разговор, лишь бы услышать хоть какой-то звук и не ощущать странную неловкость. В голову не приходит ничего, кроме разговоров о погоде и о том, как забавно выглядит кот, который только что выпрыгнул из кустов.       — Смешной, — всё же комментирует Джисон. — У меня в детстве такой был. Минхо на первый взгляд не реагирует никак, но его плечи вздрагивают и Джисон слышит резкий выдох — Ли хихикает и идёт дальше. И всё? Джисон хмурится и кое-как сдерживает желание показать ему язык. Говорить больше не хочется.       Спустя пару минут они проходят через ржавые ворота — Минхо слегка толкает их, и Джисон кривится от неприятного скрипа, пронзившего вечернюю тишину. Ли оборачивается с удивлённым видом, будто пытается показать Джисону, что и сам не ожидал этого. Джисон кивает и делает шаг вперёд, заставляя Минхо проследовать дальше.       Они медленно шагали по гравиевой дорожке, которая была явно шире той, по которой они шли ранее, потому как теперь не приходилось дышать друг другу в спины, и единственный контакт, который происходил между ними — редкие касания плеч. Тишина продолжает следовать за ними.       — Я автор, — наконец заговорил Минхо и слегка смутился от своей же очевидности. — Хотелось бы мне, чтобы писательство было той деятельностью, которой я мог бы прокормить себя. Но не в наших реалиях. — Ли мягко улыбнулся. — Я не жалуюсь, совсем нет. Я работаю в цветочном магазине, и денег там платят достаточно, бедствовать не приходится. — Минхо говорил спокойно и не так громко, как в том зале. В нём больше не было той настойчивости, а плечи заметно расслабились, и Джисон только сейчас понял, что до этого момента Ли был напряжён. — Более того, знаете, мне даже нравится. Цветы, они… Спокойные такие. В магазине я могу собраться с мыслями, а вечером прийти домой и начать писать, вдохновлённый.       Тяжело было не заметить, что сейчас Минхо другой. Изменения не грандиозные, перед ним был всё тот же болтливый, улыбчивый парень, но жизнерадостности в нём стало явно меньше.       — Не хочу хвастаться, но мои короткие романы даже публиковали в журналах. — И голос его точно стал мягче. — Они неплохи, и я определённо рад, что не стою на месте, как писатель, только мне не даёт покоя мысль о том, что это не моя заслуга.       — Почему же? — недоуменно спросил Джисон.       — Видите ли, это дело рук Чана. Ну, я рассказывал вам о нём сегодня. Он поговорил с кем надо, и вот, мои… глупые романы… — Минхо шумно вздыхает и накрывает щёки руками. Он смущённо улыбается и сидит молча еще пару мгновений, а затем чешет затылок и голосом на пару тонов тише продолжает. — Увидела публика.       — Думаю, если бы написали что-то совсем нечитаемое, ни одно издательство не согласилось бы вас напечатать, даже если ваш Чан способен задавить своим авторитетом, — Джисон начал тянуть руку к плечу Минхо, чтобы похлопать по нему, но быстро осёкся и только хохотнул.       — Из уважения поверю вам, — он кинул взгляд на руку Джисона и продолжил. — Рано или поздно нужно переходить на произведения другого уровня, которые сложнее романтики. Сложнее повседневности. Но, боюсь, с их публикацией не поможет даже Чан. Вряд ли цензура пропустит их, более того, вероятность того, что ко мне домой не нагрянет полиция после этого, слишком мала.       Джисон думает, что они с Минхо действительно в чем-то похожи.       Не счесть, сколько отрывков и черновиков, за которые по голове уж точно не погладят, скопилось в Джисоновом столе за последние годы. Ему хотелось, чтобы его наконец услышали, но отсутствие связей крепко связывало руки и не давало возможность отдать работы даже в подпольную печать.       Странно было понимать, что страх перед полицией теперь его уже не останавливал, и из накатывающего волнами удушающего чувства превратилось в просто назойливое. Джисон смотрел в глаза Минхо и надеялся, что в его взгляде собеседник прочитал «я понимаю тебя».       Минхо прикрыл глаза и протяжно зевнул, прикрывал рот рукой.       — И давно вы пишете?       — О, — оживился Ли. — С малых лет. Маменька не была рада моему выбору увлечения, но хоть где-то пригодилась моя упрямость. Я писал тогда, когда она этого не видела, но, уверен, она знала, что просто так я это дело точно не отпустил бы.       — Почему же она так категорична?       — Не считала это увлечение полезным. Да и прибыльным тоже. Она все мечтала, что я найду себе достойное занятие, стану, например, офицером, как дядя или отец. Но душа не лежит. — он помотал головой словно пытаясь придать своим словам больший вес. — А вы? Как вы пришли к писательству? Мне искренне хочется узнать вас, Джисон.       Весенним вечером темнеет поздно, и как же Джисон рад, что время перевалило за десять вечера, и в темноте его смущение нельзя разглядеть.       Молчание Джисона парень расценил по-своему и поспешил добавить:       — По своему опыту могу сказать, что на такие мероприятия даже именитые люди порой пробираются с трудом, а вы… — он замялся и начал перебирать свои пальцы, и Джисон готов поспорить, что если бы у парня была возможность стереть последние пару секунд из его памяти, он наверняка ею воспользовался бы. — Выделяетесь.       — Какие аккуратные слова вы подбираете.       — Не хочется вас спугнуть.       — Думаю, вам стоило об этом беспокоиться ещё там, в зале. — боясь стать причиной очередной неловкости, Джисон сразу же продолжает говорить, отвечая на вопрос. — Я давно занимаюсь писательством, с самого детства. Бумага тогда была лучшим для меня слушателем. — Хан призадумался. Будет честным, если он так же расскажет о своей работе. — А работаю ночным сторожем.       — А разве вам не нужно…       — Сегодня выходной.       Диалог вновь прерывается и в молчании они проводят, по Джисоновым ощущениям, целую вечность. На небе появились первые звёзды, которые весной видно не так хорошо, как поздней осенью, когда небо, становясь морозным, красится в глубокий чёрный.       В детстве Джисон часто убегал на улицу по ночам, на плечи он закидывал старое одеяльце и поднимался на крышу соседнего дома, где деревья не загораживали небо. Он мог просидеть там добрые два часа, пока кто-то из взрослых не хватится его и не побежит искать. Его ночные походы повторялись пару раз в неделю, отчего нетрудно было запомнить, где нужно искать маленького беглеца в первую очередь.       Когда его вели за ухо в его комнату, он не плакал и даже не кричал. Он молча следовал за тётушкой и всю дорогу пока мог продолжал почти жадно высматривать звёзды, цепляясь взглядом за каждую. В какой-то момент он мог по памяти нарисовать расположение созвездий, но со временем все звёзды высыпались из его головы, оставив только двух медведиц.       — Звёзды хороши, — почти шёпотом заговорил Минхо. — Но ваша компания ещё лучше, — Джисону не нужно было смотреть на парня, чтобы понять, что на его лице сейчас довольная улыбка. Он полез в карманы и достал оттуда сложенный вдвое кусочек бумаги, а затем протянул его Хану. Тот с недоверием взял его и осторожно развернул. Чтобы увидеть, что там написано, пришлось поднести записку близко к глазам и сощуриться.       Аккуратным, каллиграфическим почерком был написан адрес.       — Это?.. — Джисон поднимает взгляд и хмурится, смотря на Ли.       — Мой адрес. Если вы вдруг нашли меня интересным собеседником и, возможно, хотели бы продолжить общение, — приходите в одиннадцать вечера. Матушка не любит поздний шум, поэтому тихо постучите в окно справа три раза и я встречу вас. Я был бы рад ещё немного поболтать с вами, но время сейчас и правда позднее, мне нужно спешить домой. Не буду прощаться, Джисон. До свидания, — Ли сделал почтительный поклон, одну руку прижав к груди, а другую убрав за спину. Всё его поведение кричало о хорошем воспитании, в детстве им явно долго занимались, чтобы в будущем он вырос джентльменом.       Последний раз взглянув на Джисона, он разворачивается на пятках и быстро выходит из сада через ворота. Со спины он выглядит ещё более статно, и Хан ещё раз обращает внимание на его осанку — такой прямой спине можно только завидовать. Может, подумал Джисон, он занимался танцами. Такие плавные движения, лёгкая поступь, осанка… Танцы, наверняка всё танцы.       И если домыслы верны, его новый приятель наверняка был партнёром нарасхват, и на месте какой-нибудь девушки он точно был бы не прочь поругаться с кем-нибудь, лишь бы станцевать с ним мазурку.       Джисон не пил, но мысли вроде этой на трезвую голову прийти точно не могут. Ещё долго он сидит на скамейке, локтями уперевшись себе в ноги, и ни о чём не думает, не то наслаждаясь тихим вечером (он, по правде говоря, был не таким уж тихим — где-то вдалеке была слабо слышна музыку, в такт которой Джисон топал ногой, сам того не осознавая), не то боясь наткнуться на ещё более глупую мысль.       По дороге домой он аккуратно свернул записку по старому сгибу и положил её себе в карман.       Кажется, скоро он наведается в гости.