Война против себя

Мама проснулась в три часа дня и с наслаждением потянулась в кровати. Я простился со сном ещё час назад, и теперь сижу рядом, молча наблюдая за её действиями. Вдруг блаженство сменяется мукой: мать схватилась руками за голову, а лицо скривилось от боли. - Ну, что, мам, хорошо вчера посидели? - недовольно спросил я. - Ох, Слава... - беспомощно простонала она. - Не начинай. - Как это «не начинай»? - возмутился я и в пылу праведного гнева снова отчитываю её, как нашкодившего ребёнка. - Сколько раз тебе можно говорить - не напивайся?! Сколько ещё я должен это терпеть? Почему ты не уважаешь мои чувства?! - Слава, прости меня, пожалуйста... - взмолилась мать, осторожно поглаживая свой лоб. - Ну, в самом деле, не рассчитали вчера. - Если бы только вчера... - с грустью в голосе говорю я и печально вздыхаю. - Не первый раз я это вижу, и не первый раз приходится тебя воспитывать. Я ведь говорил, что все эти моменты рано или поздно отложатся в памяти. Целый поток воспоминаний как будто по заказу нахлынул с новой силой...

***

Папа вернулся из тюрьмы, когда мне уже исполнилось восемь лет. Я отлично запомнил этот день - 1 августа 2004 года. С самого утра, с самого момента пробуждения предстоящая встреча с отцом вселяет невероятный ужас. Вспоминая его фотографии в юности, я боюсь представить, как выглядит теперь этот молодой светловолосый парнишка с комичным выражением лица. Мысли роятся самые невесёлые: слишком много вопросов, а ответы на них находятся самые мрачные. Как папа будет себя вести? Станет ли он меня бить? Вдруг начнёт учить своим тюремным понятиям, да ещё и в агрессивной форме? Но самый главный и страшный вопрос... как мы будем жить дальше? Из кухни доносится запах, который нельзя отнести к чему-то определённому. В едином ассорти смешались ароматы варёной картошки, курицы с приправами, салата Оливье, холодца и жареных грибов... от всех этих запахов кружится голова. Особенно от последних двух блюд: они вызывают у меня тошноту. В надежде увидеть десерт я заглянул на кухню и обрадовался: в центре стола величественно расположилась коробка с тортом «Медовик». Вскоре запиликала трель домофона - мама бросилась снимать трубку. За дверью слышатся медленные тяжёлые шаги: благодаря акустике, их гул звучно раскатывается по стенам подъезда. А спустя минуту и вовсе прекратились: ноги отца выжидательно шаркнули возле порога квартиры. В животе пробежал знакомый мерзкий холодок, и я сглотнул отвратительный ком. - С Богом, - сказала мама и шумно выдохнула, открывая входную дверь. «С Богом», - повторил я вслед за ней. И от увиденного испуганно ахнул. В дверном проёме показался человек, которого и человеком сложно назвать. Измождённое лицо переливается всеми оттенками белых и серых тонов; острые широкие скулы обтянуты потрёпанной кожей с грязно-жёлтой порослью щетины. Казалось, если ночью выключить электричество, то мужчина будет отсвечивать устрашающим фосфоресцентом. Под глазами тёмные, почти что чёрные круги, короткие светлые волосы прорастают мхом на землистом черепе, и только глаза - эти два больших, чистых голубых озера выделяются на жутком полотне вечной мерзлоты. - Ну, здравствуй, Игорь! В интонации мамы сквозит не то ехидство, не то восторг - какое-то смешанное и необъяснимое чувство. Словно она сама не знает, стоит ли радоваться тому, что её благоверный вернулся из тюрьмы... Отощавший и ссохшийся, Игорь медленно перешагнул порог квартиры и внимательно посмотрел под ноги. Мать заперла дверь, а я с нескрываемым испугом зачарованно следил за манипуляциями своего отца и никак не мог понять, что он ищет... - Полотенца нет, здесь тебе не зона! - вдруг сурово отрезала мать и прижала меня к себе покрепче. Папа лишь тяжело вздохнул и привалился к стене, задрав голову. Благоговейный ужас сменяется искренним сочувствием, и в этот миг мне становится по-настоящему жаль отца. Но подступиться к нему я так и не решаюсь. Конечно, папа рассчитывал на более тёплый приём. Но и маму тоже можно понять - она опасалась, как бы Игорь вновь не напился, как по дороге к нам домой. Совладав с собой, отец проронил тихим и усталым тенором, похожим на голос солиста группы «ЛЮБЭ»: - Зря вы без полотенца-то... В хате порядок должен быть. Любой скажет. - Заканчивай уже со своими блатными понятиями! - разозлилась мама и, не выпуская меня из объятий, холодно сказала: - Поздоровайся с сыном. Он тебя ждал, между прочим. Папа медленно шагнул вперёд и протянул худую кисть. От неё разит папиросным дымом, а на тыльной стороне отчётливо проступают сбитые костяшки. В кармане прохудившейся серой куртки я углядел пачку «Беломорканал» - тёмно-синий портсигар с крупными белыми буквами; под звучным названием раскинулся розовый материк, испещрённый синими трещинами рек. - Здорово, сынок. Мягкий голос совершенно не вяжется с тюремным прошлым и потрёпанным лицом алкоголика. Я осторожно подал хилую ручонку, но шагу вперёд так и не ступил. - Да ты не ссы, пацан, иди смелее. - Отец решил подбодрить меня уже в привычной жаргонной манере. - Чё ты робеешь-то как первоход?! От этих слов, и от того, что меня назвали «первоходом», вновь становится не по себе. - Ты как выражаешься??? - возмутилась мать: её глаза, и без того узкие, теперь и вовсе превратились в две злые щёлочки. - Тебе не стыдно при ребёнке-то?! - Дело привычки... прости, - меланхолично отозвался папа. А затем уже молча пожал мне руку: жёлтая ладонь его шершавая и мозолистая. - Проходи, раздевайся... - Женщина широко улыбнулась и раскинула руки. - Ну, что мы, в самом деле, как чужие? Наконец-то и папа улыбнулся в ответ - ряд мелких зубов открылся в несмелой улыбке. Игорь упал в объятия любимой, уткнулся лицом в её плечо и беззвучно заплакал. - Игорь, ну, ты чего... - Мама слегка возмутилась, легонько проводя ладонью по его дрожащей спине. - Ну, всё, перестань. Пойдём на кухню, я столько всего наготовила! Но папа всё равно безутешен - ему нужно выплеснуть нахлынувшие эмоции и весь накопившийся осадок от пребывания в тюрьме и дорожных странствий. Спустя минут десять он шумно высморкался в платок, утёр слёзы и повесил куртку в прихожей. Стараясь не смотреть в мою сторону, мужчина проследовал в ванную и вымыл руки. Праздник по случаю возвращения отца из тюрьмы тянется как в замедленной съёмке: кухня замирает в гробовой тишине. Несколько раз меня так и подмывает спросить из детского любопытства: а каково там? Что ты видел? Какие там люди? Но, конечно, я понимаю, что ему крайне тяжело обо всём этом говорить. Может быть, впоследствии он что-то и расскажет о днях за решёткой. Но сейчас папа держится молча и отстранённо, будто и не в семью вернулся, а зашёл ненадолго в гости. Ест он с большой осторожностью, маленькими порциями, чай себе заварил из трёх пакетиков, а в один момент попросил у мамы разрешения «отлучиться в уборную». - Игорь, если ты хочешь в туалет, об этом не надо спрашивать, - с пониманием отозвалась мама и снисходительно усмехнулась: - Привыкай, здесь нет надзирателей. Этот случай показался мне довольно забавным, потому что образ бандита в лице папы начал развеиваться, и тем самым обнажилась его уязвимость. Однако в тот момент кто-то незримый словно осадил меня: - Славик, крепись. Дальше будет хуже...

***

На стройке, куда папа устроился работать, часто задерживали зарплату. На месяц, а то и на два. Однако это единственное место, куда приняли отца, учитывая его прошлое. Мать одна тянет нас всех троих, и ей приходится несладко. К тому же, папа часто уходит из дома, а возвращается поздно вечером и в крайне ужасном состоянии. От него исходит стойкий запах водки, а сам отец едва может устоять на ногах. Родители часто ссорятся: по поводу отсутствия денег, насчёт моего воспитания... Но самая больная тема всех разговоров - алкоголь. Пили оба. Мама, поскольку работает пять дней в неделю, может выпивать только по выходным. Во время наших прогулок она постоянно покупает себе «Джин тоник». Ничуть не стесняясь, она может забежать на территорию пустующего детского садика, сесть под крыльцо и справить нужду. Естественно, операция ведётся под моим надёжным прикрытием. Рядом с нашим домом располагался ларёк, где мама часто брала спиртное. И однажды во время нашей прогулки она решила купить в этом ларьке нам выпечки. По детской наивности я перенял инициативу матери и в её манере завершил заказ: - И можно ещё пивасика? Очередь буквально выпала в осадок. Кто-то посмеялся от моих слов, а кто-то посмотрел на маму с осуждением. И хотя она не стала тогда брать никакой «пивасик» - после этого случая мать больше не ходила в ларёк до самого его закрытия. Бывали случаи, когда родители выпивали вместе. После многочисленной армии гостей в комнате за стареньким диваном с продранной гобеленовой обивкой покоились пустые стеклянные бутылки из-под пива. Одно время водилась за мной странная привычка - я подходил к столу и нюхал из опустевших кружек запах солода, который ещё не успевал выветриться. Но, к счастью, привычка не прижилась - вскоре этот аромат опротивел, и моя токсикомания сошла на нет. Я решительно не знаю, как бороться с пьянством родителей. Меня ранит их омерзительное поведение и многие слова, сказанные под парами алкоголя. В частности, когда они в очередной раз ругались в коридоре, папа собрался уйти из дома и в порыве бешенства выпалил на прощание: - Ну, вот и всё, прощайте! Пока, Славик, больше мы с тобой не увидимся! Эти слова хлестнули настолько больно, что в порыве обиды я упал на диван животом вниз и заплакал. Отчего мама пришла в ярость и буквально пинками вытолкала отца за дверь. Похожий результат был, когда папа приревновал её к одному из друзей, навязчиво пытаясь уличить в неверности. Тогда он опрометчиво бросил фразу: - Да, может быть, это и вообще не мой ребёнок! Рос я не таким боевым и задиристым, как большинство ребят, а напротив, довольно обидчивым и мягкотелым. Не вязалось такое поведение с мужским, и потому я воспринял папины слова в двух смыслах. Я услышал в них не только подозрение мамы в измене, но ещё и укор, неподдельный стыд за мою натуру, за мой характер: просто за то, что я такой. И от этого я тоже заплакал, и снова отец был выгнан из дома взашей. Мама тоже бывает неосторожна в высказываниях. Гуляя со мной по парку «Локомотив», она по обыкновению держала в руке банку «Джин-Тоника». Это была уже вторая банка за день, и походка матери начинала терять устойчивость. Мы совершили вынужденную остановку возле дерева: мама прислонилась спиной к его широкому прочному стволу, а затем чуть согнулась. - Мама, ты что, опять?! - возмутился я. - Ты опять пьяная! Хватит уже! Ты не понимаешь, что это вредно для здоровья? Она жадно хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Но легче ей не становится. - Слаик... ик! н нагнетай, - пьяно бормочет она, тщетно борясь с икотой. - Вот ик! если я с-йчас умру... Я живо представил, как моя мама сейчас и в самом деле умрёт. А я больше никогда не почувствую её ласки, останусь с отцом, который пьянствует ещё хуже. Придётся звать на помощь, звонить в скорую, хоронить маму... я даже боюсь об этом думать. Несмотря на частые разногласия и в целом натянутые отношения, бабушка любит свою дочь. Она не выдержит такого удара и тоже умрёт. А отец сопьётся от горя окончательно - не станет и его. Тогда я останусь совсем один... От этих мыслей сделалось так страшно, что я изо всех детских силёнок потянул маму за рукав куртки и сквозь слёзы закричал: - Мама, хватит! Тебе надо жить, не умирай! Нельзя!!! Много воспоминаний связано с «Локомотивом». Там мы с мамой прятались от пьяного в усмерть отца; там же мы вместе с её друзьями ночью сидела у костра под деревом, и все они пили портвейн, чокаясь пластиковыми стаканчиками. Оттуда я волочил под руки обоих родителей до дома, когда они чересчур налегли на «Степана Разина». Обычно дорога занимала минут 20-25, но, учитывая ситуацию, в тот раз мы добирались до дома чуть меньше часа. Просто удивительно, как за всё это время нашу троицу не остановила милиция с целью забрать ребёнка в органы опеки.

***

Однажды вечером родители, как и обычно, выясняли друг с другом отношения. Делают они это негромко, вполголоса, но тем самым они всё равно мешают мне спать. - ...мы уже об этом тысячу раз говорили. Неужели тебе доставляет удовольствие елозить одно и то же?      - Ты меня не обманешь. Ты как лиса хитрая, дружбой только прикрываешься, а я Серёгу давно знаю. И знаю, что он ходок... - Ох ты, ох ты, какие мы ревнивые! Ты бы так за сыном следил, а не напивался... - Таня, хватит ёрничать! Мне не нравятся твои интриги с Сергеем. Раз уж было у вас, так и скажи, прямо и честно. А мне такой друг даром не нужен. - Я тебе уже двести раз говорила, скажу двести первый. Не было у нас с ним ничего! Ты всё опять себе напридумывал как всегда, фантазёр... - Да я же вижу, вижу всё это свинство! Не надо только дурака из меня делать... - Пить надо меньше, не будет всякая дурь мерещиться! - Мама раздражённо вздохнула и спросила: - Вот что ты хочешь ещё услышать? - Правду! Заткнув уши подушкой, я буквально заставляю себя думать о чём-то хорошем, чтобы отвлечься от напряжённого диалога родителей. Вспоминаю занятия в музыкальной школе, где у меня всегда есть друзья и репутация высотой с Эйфелеву башню. Как недавно на уроке муз.литературы я рассказывал приятелю анекдоты, а тот добавлял им окраски своей мимикой. Хохотали мы до упаду, и в середине урока нас обоих выгнали из класса. И хотя по дороге домой мать устроила мне совсем невесёлый разговор, лишний раз приятно вспомнить это событие. В музыкалке за мной прочно закрепилось амплуа юмориста: порой я отпускал такие шутки, от которых даже учителя с трудом удерживали смех, не говоря уже о «коллегах по цеху». Так я не заметил, как погрузился в глубокую пучину темноты: безмятежную и лёгкую, без всяких видений. В три часа ночи из сна меня выдернул истошный вопль мамы. - Игааарь!!! - протяжно завыла она не своим голосом, склонившись над креслом с въевшимися пивными разводами. - Игорь, вставай! Ты меня слышишь?! Игорь!!! Тусклый свет люстры выхватывает мамино лицо, искажённое гримасой ужаса. Я осторожно выглядываю из-за её плеча, и от увиденного вмиг спирает дыхание. Папа лежит в кресле: его тело лихорадочно бьёт крупная дрожь. Лицо побелело и покрылось испариной, а из посиневших губ сочится тоненькая струйка пены. - ПА-ПААА!!!- заорал я, срывая связки и чуть не плача. - Папочка, любименький! Не надо, не умирай!!! Я трясу отца за плечи, мать даёт ему несколько сильных пощёчин, чтобы привести в чувство. Есть только миг между прошлым и будущим, и этот миг поверг меня в дикий нечеловеческий ужас. Казалось, весь мир сомкнулся в одной маленькой комнатке старой пятиэтажки. Больше не существует ничего вокруг - только блеклый свет лампы в ночи, трясущийся отец с пеной на губах и бьющаяся в истерике мать. Остаётся только молиться, чтобы этот ужас как можно скорее закончился и больше никогда не повторился... К счастью, папа на удивление быстро приходит в себя: он чуть приподнялся на локтях, слабо вздохнул и, утерев со лба капли пота, вяло спросил: - Что... со мной... было?.. Мать исступлённо выдохнула. - Боже, Игорь, как ты нас напугал! - воскликнула она, обняла его и зарыдала. - Скотина, опять ты нажрался! - восклицала она сквозь слёзы и вдруг с силой тряхнула его за грудки. - Не видишь, что с тобой происходит?! - Вижу, - мрачно отозвался папа и слегка отстранился. - Сначала мы с тобой разговаривали, потом Славик лёг спать, а дальше... не помню ничего. Мама даёт ему кружку воды, а затем вызывает скорую помощь. Бригада приезжает спустя полчаса. - Здравствуйте, что у вас произошло?      Крупный мужчина в синей медицинской униформе, предварительно надев бахилы, проходит в комнату. - Да вот, у человека приступ случился. - Уже наплакавшись вволю, мама теперь держится несколько отстранённо. - Пена изо рта пошла, губы синие, лицо всё белое... - Понятно, - коротко отозвался врач и обратился уже к отцу, застывшему в кресле с растерянным выражением лица. - У вас, батенька, тяжёлая форма алкоголизма. Все симптомы налицо. Вы хоть осознаёте, какой вред наносите семье своим поведением?! Папа заметно стушевался и стыдливо опустил взгляд в пол будто расшалившийся двоечник. Он сражён беспощадными и точными аргументами врача. Вместо ответа папа лишь молча кивает. - Фамилия, имя, отчество, дата рождения. - Штейдинг Игорь Карлович. - Мама берёт инициативу в свои руки. - Двадцать шестого августа, семидесятого года. Записав на бланке формата А4 данные моего отца, врач говорит ему следующее: - Поедете со мной, пройдёте курс лечения. Учитывая, что у Вас подрастает сын, Вы... ОЧЕНЬ мягко говоря, ставите под угрозу благополучие своей семьи. Надеюсь, Вы это понимаете. Папа снова покорно кивает. - Значит, возражений нет, и я могу транспортировать Игоря Карловича в больницу.

***

К сожалению, это далеко не единственный раз, когда папу увозит скорая помощь. Весь его организм представляет собой гигантский призыв о помощи. Отец лежал в больнице с панкреатитом, ему делали операцию двенадцатиперстной кишки, а поджелудочная железа и вовсе была в плачевном состоянии. Но и этот ужасающий перечень ничему не научил больного. Мама вместе с бабушкой скидывались на кодирование - оно действовало на отца лишь во время зашивки. Проходило некоторое время, месяц или два, и тот снова брался за старое. Вот и ещё один случай не стал исключением, когда спустя две недели после очередного кодирования папа явился домой под градусом. Его невменяемость достигла апогея - отец едва не заблудился в нашей маленькой двухкомнатной квартире. Он сбросил с ног ботинки, запнулся об один из них и с трудом удержал равновесие. Цепляясь руками за стены и шёпотом матерясь, папа проследовал в комнату и прямо в рабочей куртке с засохшими пятнами краски рухнул в своё кресло. - Татьяна! Плита... эаа... - Отец еле ворочает языком и не может связать двух слов. - Где?.. Где руки мыть?! - Придурок, ты сначала на кухню зайди, увидишь! - разъярилась мать, которая в тот момент как раз варила картошку и жарила котлеты. - Ты мне, блядь, не перечь!!! - вдруг взрывается папа и снова вываливается в коридор. Обычно он отвечал на подобные реплики терпеливым молчанием, но в этот раз у него как будто сработал курок. Лицо побагровело, а сам он задыхается от ярости. - Столько говна натворила, теперь ещё выёбываешься, сука! Мне страшно. Я не знаю, что будет дальше и даже боюсь представить. Быстрым шагом мать идёт в коридор и с размаху даёт отцу хлёсткую затрещину. Они сцепились. - Ты... какого хера... так себя ведёшь? - гневно сипит мама, хватает его за кисти рук и отталкивает в сторону входной двери. - Сам ни черта не можешь... - пыхтит она, глядя ему в глаза, - палец о палец не ударил... ещё права качаешь, ничтожество! Неудачник, слабак! У всех мужики как мужики, а ты... урода кусок! И случилось то, чего я от папы, несмотря на его уголовный стаж, никогда не мог ожидать: он схватил маму за горло. Та беспомощно захрипела, а я впал в оцепенение, не зная, как отвадить отца. Я люблю их обоих, несмотря на образ жизни, который они ведут. Мама - гостеприимная и улыбчивая женщина; папа - разносторонне развитый человек с тонкой душевной организацией. Они оба могли бы добиться большего, если бы не пили. Такие мысли проносятся в моём сознании в эти страшные секунды. Наконец я опомнился - встаю между ними обоими и развожу руки в стороны, уперевшись в каждого. Папа тут же убирает свою ладонь и, покачиваясь, уходит обратно в комнату. Мать отвернулась к стене и заплакала. Я бросился её утешать: она меня обняла и крепко прижала к себе. - Ничего, - шепчет она, поглаживая мои выгоревшие на солнце волосы, - ничего. Скоро мы найдём другого папу. Он будет настоящим мужчиной, и мы заживём хорошо... Мать проводила меня в комнату, а затем принесла тарелку с ужином и ушла обратно на кухню. У неё нет сил оставаться в одной комнате с отцом. Съев через силу варёную картошку с котлетой - не из-за вкуса, а от потрясения, - я выпил кружку крепкого чая и лёг спать. Для головы я соорудил надёжное укрытие из трёх подушек. Снился в ту ночь экзотический сон, будто я шествую по пустыне в поисках воды и тяну под уздцы двугорбого верблюда. Тот упрямо не желает идти за своим хозяином, и только насилу удаётся его сдвинуть с места хотя бы на десять шагов. Было явственное ощущение того, как в горле пересохло, вокруг царит беспощадная жара, спёртый воздух заполняет лёгкие, и вдобавок безумно хочется пить. Где-то вдалеке слух уловил журчание воды, и я возликовал. Без всякой причины верблюд изо всех сил больно лягнул меня по ведущей левой ноге и бросился в ту сторону, откуда исходит звук. Вдруг я почувствовал, как трещит под ногами такыр, а расщелины увеличиваются и ползут по всей пустыне. Через жалких полминуты возле моих ног образуется пропасть. Охваченный паникой, я пробую бежать обратно, насколько могу, проклиная боль в ноге. Трещины неумолимо ползут во все стороны, и деваться теперь некуда... - ТЫ ЧТО, СОВСЕМ ОХРЕНЕЛ??! Видение пропало, растворилось в воздухе, а перед глазами в кромешной тьме едва прорисовывается чья-то фигура. Снова доносится негромкое журчание, и я с ужасом понимаю: спьяну перепутав мою комнату с туалетом, папа самозабвенно мочится прямо в угол. Меня охватывает такое омерзение, что я теряю дар речи и лишь наблюдаю в оцепенении за происходящим. Зато мама высказала отцу всё, что о нём думала: - Ты какого хера здесь ссышь, говна кусок?! Совсем уже совести нет, идиот?!! Какой пример ты ребёнку подаёшь, ты хотя бы немного соображаешь?! Или тебе вообще на всех насрать?! Папа лишь вяло отмахнулся и шаткой походкой молча проследовал в свою комнату. Рухнул в кресло, по привычке укутался в покрывало и оглушительно захрапел, испуская душок спиртного. - Ну, блин, зашибись... - сокрушённо вздохнула мама и в сердцах закричала: - Как ты вообще живёшь?! Правильно, тебе же всё по херу, алкаш конченый! ...ть, ненавижу, ненавижу!!!