Война против себя

      — Бабушка через двадцать минут придёт! — радостно объявил я, вновь открывая дверь в пятнадцатый бокс. — Бабушка? — переспросила врач. — Но она же не родитель… — Родители на работе, а бабушка — опекун. Она сказала, что скоро сюда придёт. С этими словами я ощущаю баланс на грани отчаяния, и в то же время всё ещё не гаснет луч надежды. Крайне неприятное ощущение — я ожидаю логического завершения. Разумеется, с благоприятным финалом. — Она у вас здесь в больнице работает, а сейчас в отпуске! — выложил я последний козырь. — Нигматуллина Альбина Рустамовна. Глаза старушки засияли от счастья. Надежда Семёновна стала расспрашивать о здоровье коллеги, и чем она сейчас занимается. Беседа настолько лёгкая и приятная, что я, теперь полностью уверенный в собственной удаче, расслабился и даже потерял счёт времени. Никто из нас не услышал стук в дверь. — Надежда Семёновна, добрый день! Я бросаюсь к бабушке в объятия. — Здравствуй, Слава. Она пытается отстраниться, но я не пускаю и шепчу тихо: — Спасибо тебе большое. Без тебя я бы не справился. — Ну, всё, всё, перестань! — Бабушка никогда не была сторонницей сентиментальности. — На вот, поешь, я тебе принесла. — Ну, бабуль… — Ничего не знаю, бери! — настояла бабушка и аккуратно вложила мне в руки контейнер с гречневой кашей в полиэтиленовом пакете с ложкой. — Тебе нужны силы перед процедурой. С утра, поди, одной яичницей завтракал. — О нет, яичница — это плохо! — расстроенно сообщает Надежда Семёновна. — Яичный белок, когда растворяется в крови, влияет на эритроциты и… — Бабушка! — умоляюще протянул я. — Ты, наверное, забыла — я же пил чай с печеньем. Врач выдохнула с облегчением, а вместе с ней и я. Тем более, на этот раз я говорю чистую правду. Однако бабушка недовольна моим рационом. — Ещё лучше… тоже мне завтрак, — ворчит она с возмущением. — Надюша, проводи Славика в комнату отдыха. Я подожду в коридоре. Врач-трансфузиолог провожает нас по шумному и беспокойному коридору. — Проходи, располагайся. — Надежда Семёновна мягко подтолкнула меня в спину и наставительно добавила: — Обязательно подкрепись. В комнате светло и просторно. За множеством столиков сидят будущие доноры. Разогрев в микроволновке гречу, я как голодный волк с аппетитом набросился на кашу. — Ну, Вячеслав Игоревич, теперь пора идти на переливание. И тут у меня как будто подкосились ноги. Окрылённый желанием, я не верил до конца в его осуществление. Потому любой воображаемый физический дискомфорт легко устранялся на задворки мыслей. Но когда всё уже благополучно разрешилось: вот тогда я уже и начал понимать, что назад дороги нет — хотя этого я и добивался! — и теперь предстоит быть готовым к далеко не самым приятным последствиям для самочувствия… — Надежда Семёновна… а это долго длится? — Переливание занимает от получаса до трёх часов. А что, уже передумал? — Нет-нет-нет, Вы что, ни в коем случае! — спешно затараторил я, не желая проваливать столь отчаянную затею. — Я просто консультируюсь. Но всё же в паре шагов от зала переливания крови я всё же заволновался. Представил, как толстая игла вонзается в вену… как потом тошнит и кружится голова. И слегка дрогнувшим голосом спросил: — И ещё… это не очень больно? Надежда Семёновна добродушно по-старушечьи рассмеялась: — Смешной ты, конечно! Проделал такой путь, небось, все ноги себе отдавил в метро… А тут спрашиваешь, не очень ли больно? Я невольно прыснул. В самом деле, если я готов на такой ответственный шаг, как можно думать о боли? Среди людей, томящихся в коридоре, я узнал Ирину Валерьевну, маму Леры Тимофеевой. — Слава? — Она увидела меня раньше и удивлённо спросила: — А ты что тут делаешь? — Я… эээ… Почему-то я совершенно не хочу хвастаться перед ней своими намерениями. Всё равно потом узнает, зачем хвалиться? И я довольно быстро нашёлся: — А я бабушку зашёл проведать. Она тут работает. — Ох, Слава, Слава… Ирина Валерьевна взглянула на меня с лёгкой укоризной — мол, нехорошо прогуливать, — и улыбнулась. В этом взгляде я узнал Леру. «Один в один!» — подумал я и тоже улыбнулся против воли. — Позже поговорите, — строго обрывает врач, и мы идём в дальний конец многолюдного коридора. Я перевожу дух и переступаю порог зала донаций. Взволнованным взглядом я окидываю множество синих кожаных кресел: практически все они заняты. По большей части люди держатся расслабленно: кто-то свободной рукой держит в руке телефон и листает новостную ленту, а двое приятелей в соседних креслах о чём-то переговариваются между собой. — Вот у нас донор, к Тимофееву! — объявляет Надежда Семёновна. Горделиво приосанившись, я выпрямился и расправил плечи. — Донор, а тебе сколько лет-то? — насмешливо улыбается молоденькая блондинка лет тридцати на вид, в белом халате. Красивая, с выдающейся фигурой, даже похожа на одну порнозвезду. Я чуть было не раздел её глазами, но вспомнил, ради кого пришёл. — Семнадцать ему, Наташ, но разрешение есть, — сообщила вместо меня врач-трансфузиолог и протянула заявление, написанное от лица бабушки. — Альбины Рустамовны внук. — Тааак, хорошо… — задумчиво произнесла Наташа. И указала мне на свободное кресло поблизости. — Присаживайся, внук Альбины Рустамовны. Спинка откинута назад. Я расположился в кресле полусидя-полулёжа. Перед глазами маячат окна, за которыми безмятежно провожают будничную жизнь пейзажи спального района. И вдруг я подумал, что больше эти пейзажи могу и не увидеть. Вдруг Тимофееву понадобится настолько много крови, что я не смогу оправиться? С благодарностью я вспоминаю всех людей, которые когда-либо делали добро. Костя, первый мой приятель в детском садике: нам было по пять лет, и он просто так позвал меня поиграть в машинки, а заодно и угостил пряником. Пусть я и слыл поначалу нелюдимым ребёнком — Костика это ничуть не смутило. Двое старших приятелей со школы защитили меня от нападок одноклассников. Это было через месяц после случая с рюкзаком Серёги. Когда Бык, Штырь и Пиздюк в очередной раз курили на крыльце, парни под предлогом «стрельнуть сигу» завели серьёзный разговор: — Короче, пацаны, с вами Славик Полозов учится. Нахуй вы до него доёбываетесь? — А вы типа «крыша» этого лохопеда?! — нагло поинтересовался Колян. — За стукачество этот мамочный сынок ещё получит! — Ты, жирдяй, хавальник свой прикрой, — такой резкий и осаждающий ответ получил Бык. — Я не слепой, сам вижу, что вы с нормальным пацаном творите. Штырь, трусливый против всех, кроме Сидоркина и Полозова, молча наблюдал за происходящим. Зато в диалог включился Денис Федотов. — С нормальным пацаном?! Да пошли вы на хуй вместе со своим ёбаным Яичком!!! — гаркнул он и злобно ухмыльнулся. — Только не забудьте ему сопельки подтереть. За эту реплику Пиздюка здорово избили, и уже скоро он кубарем летел по лестнице. Пока он корчился от чудовищной боли и блевал под крыльцом, парни разогнали пинками под зад Быка и Штыря, и те с позором удалились за гаражи заливать горе пивом. Иваныч, школьный физрук, однажды устроил такую взбучку нашему классу, после которой к нам с Серёгой долгое время вообще опасались подходить. Особенно обнаглевшему Коляну он отвесил такой крепкий подзатыльник, что у Быка долгое время гудела голова. А потом при всех заявил так громогласно, что стены дрожали от эха: — Ещё раз ты, Бычков, и ты, Штырин, и вы, все остальные! Ещё раз кто-нибудь будет докапываться к Полозову или Сидоркину — пеняйте на себя! Ребята стараются как могут, а у вас никакой сплочённости и взаимопомощи! С вами не то, что в разведку — с вами в туалет срать идти страшно! Наконец я вспомнил добрым словом Надежду Семёновну и дежурного врача, а ещё Марата Раисовича и регистраторшу в ПНД. Даже ту хамоватую тётку с фамилией Полякова — даже ей я благодарен за то, что пропустила меня в нужный момент вперёд… — Что, с жизнью уже прощаешься? — беззлобно усмехается Наташа. — Крови возьмём, сколько надо. Меру всегда рассчитываем, зачем нам рисковать? Тем более, ты вон какой худенький! Ну, зачем она это сказала?! Взглянув на Дмитрия Петровича, лежащего в соседнем кресле — рыжеволосый крупный мужчина ростом под два метра, — я испытываю страшную неловкость. — Мал да удал! — вступилась Надежда Семёновна. — Всю больницу на уши поднял, так сюда рвался. Девушка удивлённо хмыкнула. — Ладно, Наташ, я тогда пойду… — Хорошо. Ждите его с Альбиной Рустамовной внизу, домой они поедут на «скорой». С напряжённым интересом я наблюдаю за манипуляциями молодого врача. Тонкие пальцы с ярко-красными ногтями орудуют быстро и ловко. Наташа подсоединила к панели под креслом какие-то проводки, включила датчики. Протёрла мне сгиб левой руки проспиртованной ваткой, а затем перетянула жгутом чуть выше локтя. — Поработай кулачком. Про себя я даже рассмеялся — уж больно похожа Наташа на ту порноактрису, поэтому в её будничных словах я углядел скабрезную подоплёку. Синеватая полоска вены отчётливо проступила на внутреннем сгибе локтя, и Наташа негромко сказала: — Потерпи, сейчас будет чуть-чуть больно. Я напрягся и весь вспотел от усталости, волнения и, надо признать, реального страха. Игла входит не столько больно, сколько нудно и неприятно. Как будто назойливая оса жалит в одно и то же место. Вскоре боль отступает, и по венам растекается такое приятное тепло, что я, преисполненный благодарности к судьбе, расслабляюсь и получаю настоящее удовольствие от процедуры. Дмитрий Петрович, знайте, это ради Вас. Это ради Леры, вашей прелестной доченьки, которую я люблю. Ради Ирины Валерьевны. Ради вас всех… Процедура длится на удивление спокойно. Душа словно купается в сладком бальзаме: снова и снова настойчиво крутится мысль о том, что всё будет хорошо, и теперь Дмитрий Петрович спасён.

***

Прошло уже часа полтора, и я не чувствую больше ничего, кроме непреодолимого желания забыться крепким сном. «Когда это уже закончится?.. Сколько ещё?.. Неужели надо так много крови?.. Точно ли всё в порядке?..» — вопросы один за другим вяло перекатываются в мозгах, будто тяжёлые свинцовые шарики. Перед глазами всё плывёт, и сквозь мутную пелену я вижу блеклый силуэт Наташи. — Ну, что, боец, как ты там? Голова не кружится? — Ааа… — беспомощно простонал я, лёжа в кресле распластанным блином. — Ага… — Отключай! — эхом гудит возмущенный голос её коллеги. — Не видишь, ему плохо, он весь зелёный?! Наташа быстро щёлкнула кнопку, и датчики часто запиликали. Она сняла жгут и осторожно вынула иглу. Металлическая оса снова вгрызается в вену, и я с трудом приглушаю болезненный стон. — Полежишь пару часов здесь, — распорядилась Наташа. — Тебе надо прийти в себя. Потом поедешь домой. А потом восторженно прибавила: — Ну, ты молодец, однако! Ведь благодаря тебе Тимофеев остался жив. Герой! Минут через десять я пробую чуть-чуть приподнять голову. Перед глазами хаотично пляшут сине-зелёные точки, сливающиеся в один фон — так обычно бывает, когда с солнечной улицы заходишь в окутанный тенью подъезд, а потом в лифт, освещаемый яркой лампочкой. Но если в те моменты я испытывал всего лишь лёгкий дискомфорт, то теперь моё тело пробирает страшный озноб, а нутро окутывает горькая волна тошноты. — Ты что делаешь?! — возмущается Наташа и, слегка надавив на плечи, укладывает юного пациента обратно в кресло. — Лежи и не двигайся, ты ещё не оправился! Куда собрался — вон глаза какие мутные! Вокруг потемнело, и я не заметил, как мгновенно провалился в сон.