сккчаю.

не есть, когда хватает денег — чистой воды снобизм без превращения пойла в вино. серёжа шабашит в какой-то конторке за пару десятков тысяч и слава богу без надобности переустановить винду, печатает коды вперемешку с непонятыми докладами на пары и ест раз в три дня — наверное? кажется? наверное, кажется. наверное, я забыл. кажется — блять как болит — гастрит. мальборо красные прекрасно шлифуют варящийся сам в себе желудочный сок. когда тошнит желчью в раковину в шесть утра — соседи в общаге давно спят, значит пора ложиться — что-то нахуй не так. когда дым разъедает нёбо и заставляет расправить свалявшиеся пожухлым синтепоном лёгкие — ладно, нормально. сережа так и пишет — «ладно, ты занят. я нормально, спасибо». серёжа кусает губы и тонкую кожу у ногтей — спасибо. такие подарки да в каждый дом. такие подарки — да на третий курс мгу. заносят денег за долги к пропущенным семинарам — «серёг, ты же можешь? сделаешь? аванс? доплата? что тебе надо?». что тебе надо — документ в ворде бликует белым листом и мушиной точкой курсора. курсор как обратный отсчёт. три два один выстрел! один. серёжу тошнит энергетиком по скидке в три часа ночи неизвестного дня между летом и космическим часом. тысяча килопульс — не такая уж и большая величина, наверное. к третьему курсу уже привыкаешь. к третьему курсу — это «сгораю» на колонках. с седьмого этажа приходят — хватит сука топать — вовремя получается притвориться спящим. это не топают, вам показалось. это — кружатся по комнате в эйфоричном беспамятстве голода, чтобы потом сесть за какой-то отчёт. бондарев/алехин попросил. да кто угодно. кто- «и я сгораю, даруя людям ощущенье свободы!» серёжа падает на колени в темноте общажной двушки, чувствуя, как все внутри сворачивает чёрной изолентой — молчи, молчи, молчи. «хватит себя доводить» — а блять хочется! что ты, сука, мне сделаешь? что? кто ты? ты вообще был? не было. тебя не было здесь. прямо как лета — «нахуй не поеду в москву сразу контракт». москва затягивает веревку сильнее. серёжа — вдруг. как? — рыдает под «певца и актрису» на полу под светом фонаря или чего-то другого. вместо дешёвой еды можно купить мефедрон. желудочный сок перемолет, мозговые клетки впитают в себя. серёже страшно — «там рифмы пиздец, такие крутые, я бы обязательно написал тебе грустную песню, если б умел». голоса переедают придуманный мефедроновый дым в голове — «поешь», «поспи», «пожалуйста, перестань». серёже грустно — родись он в нулевых, мама бы успела заткнуть ему уши на начале песни. не слушай стоны, сынок, ты недостаточно стар. слушай ругань из-за стены, солнце, это сказка на ночь для твоих пяти лет. субботним вечером ты снова стремительно постареешь, а сказка тебя не отпустит. в сказке вместо криков залепят пощечину, в собственной старости — зальют в горло бутылку вина и разденутся — все хорошо, тебе нравится? серёжа пожимает плечами — не знаю. но ты красивая. большего и не надо. серёже страшно — марго вдруг — почему? отчего? — в конце недели снова собирается одеваться к себе и выдаёт вдруг «да забей, серый, просто секс». серёжу вертит вокруг заквадраченной комнаты — да, просто. да. просто в мягкое, женское. просто подрочить и поплакать было бы проще. теперь приходится ждать когда она уйдёт на двенадцатый этаж. теперь она приносит ему макароны с каким-то выебистым соусом за базовые потребности человеческого тела. по пирамиде маслоу — секс в основании треугольника. серёже хочется просто помыться, и кажется, что тошнит уже не от недостатка еды. марго классная настолько, что в честь неё впору назвать только что заведённую кошку или ворону. марго классная — но не настолько. серёжа смотрит в пять утра в дробящийся трещинами экран — ты не считаешь, сколько дней я тебе не звонил. а я считаю. и — не по канону — ебусь. иногда. от окоченения конечностей ввиду недостаточности теплоты. у серёжи на стене на вырванном из тетради листочке «где бы ты ни была — ответь» с грубо зачеркнутой «а». от этого, наверное, страшней, чем когда марго вдруг говорит чужими словами. зависимость. клин клином — работает. зависимость новой — нет. курение не помогает. серёжа давит окурок с остервенением стервятника над собственным трупом — блять, надо бросать. и ещё сигарету. и номер нахуй сменить. получать раз в месяц вырванные с трупа куски мяса с этим «прив ч как я сосккчился» настоебало. москва — станция «динамо», конечная, пожалуйста выходите. как будто эскалатор из дерева сейчас обвалится под тяжестью тел, спешащих на выход — ты летишь вниз, и теперь точно конечная. серёжа слушает в плеере нонстопом «я верю мы можем ее спасти» — и не верит. трупы не возвращаются к жизни. это типа не франкенштейн. и — если себя убедить — не трупные отношения с самого детства. и — если себя убедить — у тебя даже есть друзья, кроме него. нет, оно. нет. иногда не так сложно удалять чужие — собственные? — номера. иногда — июля. июля двадцать первого года от рождения до принятия своей смертности в петербурге холодно — серёжа идёт, не задумываясь даже куда. желудок сводит предстоящим дипломом, одним пивом, сигаретой и бутербродом в поезде за несколько дней. голову давит марго с ее «хочешь сгоняю с тобой?». марго — друзья с привилегиями. перед глазами все расплывается, и друзей как таковых и не надо. перед глазами — море. соленое от крови из ступни — наступил на стекло — и горькое от обещаний. серёжа цепляет пальцами волны, не зная за что ухватиться. серёжа стоит на финском заливе и хочется камнем шагнуть в распростертую воду. серёже хочется по памяти вбить — наверное? — не сменившийся номер. и почти не глядя выбить на сетчатке ослепших от защищенной недавно курсовой глаз «сккчаю».