сккчаю.

— поймай меня! в предрассветных сумерках от разведённых мостов до часу воздух липкий и тяжелый на ощупь — серёжа вспарывает его грудью одним ножевым. слизь растекается по щекам, затекает в трещины обветренных губ и — взрыв! гулко бренчащая внутренностями лада на дороге не заглушает смех — и все вокруг такое яркое! серёжа несётся по набережной фонтанки, скользит кроссовками по поребрикам и асфальтам — ночной воздух бьет по щекам, цепляет за волосы — ну остановись же ты хоть на секунду! ну посмотри ты вокруг! вокруг — все залито намертво бетоном прошлого и кажется вечного. а внутри — почти что вся жизнь и прогулы по физкультуре лёгкими хрипами в горле. рюкзак оттягивает плечо — ебучая литровка воды! — вот бы скинуть! фонтанка сбоку шумит пыльной свежестью — хочется дышать. безудержно хочется. безудержно — и смотря вперёд. вперёд — раскинув руки, чтобы кружиться и видеть — видеть! ты видишь? — даже сквозь мутноватую пелену. стук подошвы об асфальт позади только добавляет азарта. серёжа поднимает глаза и на секунду замедляет бег сквозь редких туристов — небо такое… просто такое. такое — сидишь на гаражах с гитарой, поешь наутилуса и знаешь, что никуда уже больше не надо, что время вечное, время — только твоё. и ты делишь его на двоих. — поймал! — горячая ладонь хватает за предплечье, и серёжу передергивает — «ты как печка». олег смотрит с насмешкой и немного — с укором — «я еле успел шнурки завязать». олег смотрит — и все, даже еле видимый белый ковш в белой ночи встаёт на место. серёжа тяжело дышит — блять, как же он улыбается. — не поймал! — вырывает со смехом руку, чтобы — два шага назад, чтобы — не вышло! , чтобы — да еб твою! ладонь встречают асфальт быстрой болью и почти отголосками — когда вы вернётесь, снова влезете в мордобой. серёжа моргает пару раз, задыхаясь от смеха — не будет! не будет и все! да, да, да, нам пиздец, потому что к подъёму мы не успеем вернуться. да, колетов опять всех спалит. да, драить полы в крыле месяц. но — посмотри наверх. и — если ты меня позовёшь, я не пойду домой. сверху — небо. молочно-синее с разводами жёлтого, почти манная каша с комочками. серёжа тяжело дышит — звезды/фонари/самолеты выдыхают в ответ — и все ещё громко смеётся. облако белой ночи снова поймало в цепкие, влажные лапы. и теперь ты весь — облако. хоть в штанах, хоть без. хоть — только бы ты! — поймал, — олег нависает над ним грозовой тучей, заслоняя от фонарей. серёжа замирает на секунду — вот он, лежит на июньском тротуаре, вот олег сидит рядом, смеётся, вот мужчина кое-как их обходит, что-то бормочет про молодежь. и снова пробивает на хохот в полумраке фонтанки. и вроде бы — ладно. пусть так. и вроде бы — — нет, — серёжа улыбается и цепляется за рукав его толстовки. — это я тебя поймал. олег откидывает голову, чтобы просмеяться — фонари вокруг затухают, оставив один лишь прожектор. один — на него. один — серёже свой не нужен, если есть он. — один-один, — берет за запястье. на ладони пятном акварели с графитом — непозорное поражение. — больно? улыбка не сходит — когда так было в последний раз? когда — так ещё будет? белая ночь мигает фонарями проспекта — конечно! ты хочешь тут остаться, и сон не будет нарушен. это вторая бесконечная ночь на гаражах. выбирай любую. — очень. олег усмехается. — хочешь подую? серёжа смеётся — конечно хочу! вставать только не хочу. серёжа тяжело выдыхает, отстукивая носком кроссовка ритм по паркету. сорок девятый билет колотит в висок — вставать не хочу. вот туда не хочу. не хочу вот это «не поставлю автомат, давайте послушаем на экзамене». я ничего не помню. я не хочу. — блять, эля, ну хочешь подую? — рита воронецкая — бежевые брюки, чёрная замша кед — взрывается на весь коридор. — у кошечки боли, у собачки боли, пиздец. ее подружка только тихо хихикает и отворачивается. серёжа крутит на пальце «спаси и сохрани» — подарок на память серебром жжёт бледную, тонкую, нервную кожу. вены проступают все отчетливей, слой за слоем — как будто он растворяется. в кислоте. духота коридора второго корпуса перед кабинетом 4201 сжимает виски. серёжа выдыхает. как будто эта исписанная тетрадь в сорок восемь листов и ещё десятки добавочных была зря. и это все — зря. сейчас дверь откроется, оттуда вылетит пуля — точно в цель, точно в голову. тогда уже не будут иметь смысла все эти билеты. тогда уже ничего не будет иметь смысла. ни свои нервы, ни рита с ее подругой, ни ее обреченное «давайте убьём жнецова», когда все только собрались. бессмыслица. вмф мгу все равно убьёт всех. но дверь открывается — и ничего не происходит. просто лиза выходит и дрожащим голосом шелестит — «дальше». зачетка на столе и билет в руках как будто во сне. «спаси и сохрани» холодом плавит палец до кости — блять, он ничего не помнит. блять, это допса. сто процентов. нахера он корячился перед этим гандоном жнецовым весь семестр, таскал ему в зубах доклады-рефераты-практические, писал все конспекты — вот нахера? он помнит только — первая зимняя сессия, короткой смской «выйди в курилку» и это кольцо на пальце — «на удачу». он вспоминает обрывочно — темень майской общаги, почти вторая сессия, плывущий диалог про деканат со списками отчисления между уборкой стола и поисками чая и — так и замер. потом всю ночь не мог заснуть — скользил ладонями по чужим плечам и не верил. в июне снова не спал — почти в слезах подметал ванную, избавляясь от темных волос, а потом сел за билеты по философии. и дальше — наждачная крошка формы под пальцами с серебряным кольцом, которое ведь просто было приколом, а теперь может вернуть на удачу? «спаси и сохрани» обжигает льдом — серёжа смотрит на билет и мокрую каплю на собственном пустом листе. зря он его надел сегодня. никакой удачи. серёжа шумно выдыхает — жнецов подозрительно смотрит на него из-за стола, оторвавшись от ромки савечникова с его билетом. плевать. он что совсем тупой? он что зря это все учил? кольцо отлетает на край парты. решил учиться в москве — так работай. жизнь не растила тряпку. пиши. не напишешь — сам себя съешь вместо ужина. и кольцо это. с невероятным упоением. серёжа думает, что упадёт в обморок прямо на пороге аудитории с зачеткой в руках. рита поднимает на него глаза — испуганная, с острыми локтями, впившимися в коленки — дальше она. замша кед у пяток опасно трясётся над полом. — ну что? серёжа выплёвывает слова с трудом, чувствуя, что надо бы сесть. — пять. рита измученно улыбается. — поздравляю. жнецов из кабинета скрипит «заходим». рита на трясущихся ногах поднимается, делает шаг — у серёжи только миг, чтобы решиться. серебро разъедает нутро и ослабевшие пальцы, вот-вот покатится. вот-вот — катись, колечко. катись — да куда подальше. — рит, стой, — она резко поворачивается — серёжа с каждой секундой смелее шагает вперёд и вкладывает ей в ладонь кольцо. — это тебе. на удачу. ой зря — думает. думает — она же сейчас заплачет, по лицу видно. бля — и как ее успокаивать? но рита только улыбается и — «я вообще-то марго!» — обнимает. у серёжи мир замирает — люди живые? это не просто картонные фигуры? они вот такие — благодарные, тёплые, пахнущие духами? — спасибо. — ни пуха, — рита только усмехается на это куда-то в плечо. — к черту. и залетает в кабинет 4201. кажется — уже без трясущихся ног. а серёжа остаётся один. пустота и шлейф человечности заглушают гомон вокруг. гомон вокруг все не утихает — они беснуются, пьют, потому что пока нет заданий и громко смеются. — к черту! — шура смеётся и звенит бутылкой. олег выдыхает сквозь сжатые зубы — сука. олегову злость да богу бы в уши. чтобы услышал — и все нахуй сжёг. вот здесь. можно только эту базу. можно вместе с олегом. как здорово бы было — оставить здесь зияющий кратер от метеорита. спалить все к чертям. и этого нового в отряде. с выгоревшими каштановыми волосами — теперь какой-то мышиный с сединой, отсутствием одного зуба и мерзким именем — сергей хохочет вместе с шурой и славой в районе кухни олега сквозит мерзостной ненавистью — и почему, блять, к нему? ему вадика с джесс — по горло. ещё одного подослали. не так уж он себя и хорошо зарекомендовал как командир отряда, чтобы бегать нянькой теперь за пятеркой здоровых тупых лбов. или — четырёх умных и одного еблана. сергей с утра скалится, жмёт ему руку — «здравжлаю вот к вам направили». олег кивает, а сам думает — нахера? типа пробуем командообразование? давайте, ребятки, поиграйтесь в песочнице, притритесь друг к другу — и работать. хуйня это все — олег курит три сигареты подряд в гордом одиночестве, пока этот сергей уже ржёт с вадиком. настоящая работа на сплочение — в бою. нет атеистов в окопе под огнём. нет врагов среди своих, когда закрываешь от пули. олег морщится — закрыл уже. теперь вот все сидят, ждут. пуля прошла в плечо по касательной, так, царапина, шарм красивого шрама — шурик шутит «на пляже в увалы будешь мускулами играть, все девки твои». олег только морщится. иди ты, шура, нахуй. и командование нахуй. и это место. и, блять, сергея. желательно в рот. чтобы он наконец замолчал и можно было поспать. спать можно и под обстрелом. под уродскими байками этого — нет. телик бы включить — коллективно решили, что он мешает культурно распивать за знакомство. олег несётся курить ещё три и все думает — вы блять мне мешаете. когда шура и слава по ночам хихикают — это норм. когда вадик в очередной раз перед всеми защищает свою диссертацию — тоже. но когда открывает рот этот… этот — ты мне мешаешь. олегу хочется закрыть глаза и остаться во сне, но сон нарушен. этим «вот и короче бывшая моя, сука драная» — блять. — можно потише, — олег поворачивается к ним на секунду — в свете лампы у сергея кожа неприятно жирно бликует. хочется срезать ее ножом — лоскутами, ровно по линии. а потом повесить голову на палку перед входом — повелитель безумия. шура весело салютует своим «принято, босс» и чокается со славой и этим сергеем. олег снова отворачивается к стене. хочется закрыть глаза и не думать. хочется закрыть — и без всех этих как он там. вроде как июнь — значит сдаёт. интересно, волнуется? наверное. и все равно — идёт, отвечает, защищает. кривая улыбка ушедшего детства — вот он настоящий солдат с трясущимися руками. всегда теребил рукава свитеров перед экзаменами и за пять минут до не мог успокоиться. олегу нравилось сжимать его ладони в своих и заглядывать в глаза — честно, многословно до тишины. ты все сам знаешь. и я знаю вместе с тобой. это как повторять формулы перед кабинетом, закрывать тетрадь и не помнить. а потом, уже с заданием в руках — писать все на автомате. это подкорка сознания. петля автоматизма. то, о чем уже нет надобности говорить. у олега из автомата теперь только с патронами. и руки чешутся. распущенность человечности — в рукопашную теперь хочется только если других вариантов нет. а ещё сергею хочется шмальнуть в колено. его хотелось по коленям только гладить — он так забавно по-личному всегда выдыхал на это. как будто — вот все эти шрамы на коленках от исследования заброшек я получал с тобой. тебе их и трогать. только тебе. закрыть глаза — и он снова рядом. только бы это вышло. только бы… — бля ххха! — сергей закатывается во весь голос — к нему подтягиваются шура со славой, и это все громче, чётче, яростней. понятней — хоть слово и я сверну тебе шею. хоть слово — и он говорит. несёт очередную херню с гражданки с громкостью, выкрученной пультом на сто. у олега пальцы выкручивает в обратную сторону. и — тишина. отзвук выстрела и звона посуды раскатывается по ослабшему, обозлённому мозгу. с кислородом не выдыхается злость. — я просил, блять, потише, — рычит олег, прожигая этого уебка глазами. тот выдерживает всего пару секунд. отворачивается. олег смотрит дальше. слабак. повернись. повернись, и я снесу тебе голову точно в цель. вадик в тишине усмехается. подходит к посуде и, цокнув языком, резюмирует: — пизда поварёшке. теперь дуршлаг. олег отворачивается к стене. тело трясёт непонятным липким и мерзким — не разрубить, не выстрелить прямо в упор. зубы почему-то стучат друг об дружку. олег рвано выдыхает, закрывая глаза. олег знал, что будет плохо. и, боясь, не знал, что так скоро.