Скорлупа

х х х

Без петель и замков тот дом, Слиток золота спрятан в нем.

Шанхай Дом был старым, но не потерял характер. Некогда белый мрамор пилястр и колонн, но не слишком вычурных или величественных, гордо демонстрировал сколы в полуденном солнце. Строгая темнота кладки, бескомпромиссность в высоких, узких окнах. Дом выглядел крепостью, по которой ужом вился дикий плющ. Если смотреть на здание долго, можно забыть о том, что ты в Шанхае. Особенно когда вокруг дымчатая зима. Промозглая и влажная. Мельчайшие капли воды застывают в воздухе, так и не достигнув земли, дыхание походит на питье. Зонт, играя роль трости, упирается в чуть выступающий булыжник. Рэймонд приобнимает себя рукой, как привык не так давно, и смотрит на дубовые двери. Он подошел к поместью со внутреннего двора. К этому входу, который был предназначен для слуг и посыльных, ведет заросшая тропа крупного камня. Каждый из них теперь принадлежит ему. Как и колонны, и пилястры, арки и бордюры. Каждый сорняк и каждое сплетение паутин на обломках фонтана и статуях. Они интересовали Рэя меньше всего. Услуги садовника были первыми от которых он отказался, какими бы бонусами ни зазывал его риэлтор. Тот был очень рад сплавить это поместье. Ведь вопреки удачному расположению (и центр, и аллея пышных платанов, и тишина) этот дом имел дурную славу. Она преследовала его с первых хозяев. История была трагичной, основанной на романтике, что годилось для красивой экранизации, но никак не для рекламы. Кто захочет жить в доме, где не единожды умирали люди? Либо не по своей воле, либо по буквально своей. Дурная слава, что и говорить… Рэймонду надо собраться с силами. Еще совсем немного и можно будет разлечься на кровати. Дышать пылью брошенных комнат, слушать нытье медных труб. Он знает об этом доме все. И готов с этим мириться. Как и дом… готов мириться и хранить его тайны. В этом таланте ему не откажешь. В поместье впервые за долгое время загорается свет. Чтобы погаснуть через пару минут. Проводка нуждалась в замене. Месяц спустя Ся Янь — это про трескотню браслетами на кистях, облупленный лак на ногтях, выкрашенные в платину патлы до плеч, узкие джинсы с прорезями на месте колен, шипучие шейки с низким содержанием алкоголя и извечное отсутствие денег. Ся Янь никому не нужный мальчишка в городе, который по праву величали «шлюхой Азии». Так ли это сейчас? Ся Янь со всей ответственностью может сказать — да. Большая часть Китая все еще считает Шанхай шлюхой, но как и прежде, это все от зависти. Ся Янь в этом убежден, так же он уверен в том, что его ждет блистательное завтра, вопреки херовому вчера. Он родился под счастливым сводом звезд. Так написано в его гороскопе, он даже заплатил за него. Приятели говорят, что у Ся Яня не все в порядке с головой, зато личико и задница это компенсируют. Если хочешь склеить девушек или парней, Ся Янь отличный помощник. Азиатам везет на внешность андрогинов, но он — особый случай. Словно хамелеон, он меняется от внешности до повадок, смотря кто перед ним. И как бы странным ни казалось, шлюхой он не был. Ся Янь был вором. Прирожденный карманник, мошенник, харизматичный обольститель и бездушный льстец. Мужчин предпочитал из-за тугости кошельков, ведь те у них, как бы с этим ни боролся феминизм по миру, все еще пухлее. Даже если речь идет о пластмассе карточки или коде от мобильного банка. Ся Янь не гнушался стянуть и часы с кистей деловых бизнесменов, и кулоны с тонких шей красивых (и не очень) дам. Чаще после того, как угощал их косячком или выдыхал в их лица пары опиума. Чудесная традиция, которой они благодарны британцам. Их Се Янь и любил оббирать особенно. Ничего личного, просто тогда в этом чувствовался какой-то мстительный подтекст, знаете? Ся Янь иногда любил придуриваться кем-то вроде Чу Люйсяна или мнить из себя адептом исторической справедливости. Ся Янь пахнет ворованными яблоками от Нины Риччи, корицей и табаком дешевых сигарет. А его притягательность основана на извечном — желании пасть низко, ведь Ся Янь явный проводник в мир «чудес наоборот». Светлое становится темным, затем снова светлым. Кайф становится болью, затем они сплетаются вместе, сговариваются шепотом и сносят тебе башку, пока Ся Янь пересчитывает денежки с твоих счетов. Он безжалостен, как завещали ему предки, он несчастен, какими были же они, но он верит, что все это не просто так. Ведь правда? Ся Янь делил свой промысел по рангам благородства. Самый низ — обворовать даму в спа-салоне. Чуть выше — что либо с мужским полом. Еще выше — обольстить и обобрать мужчину, на чьей руке будет классика в виде перстня и часов по стоимости собственных почек. Ведь с мужчинами куда интереснее, чем с дамами. Нужно стать одной из них, затем стать лучше, ведь никакая женщина не будет покорной и ебанутой одновременно в той степени, о которой мечтают. Это опасно для жизни, не говоря о собственном достоинстве, да и невозможно на практике. На то фантазия и есть фантазия. Но Ся Янь извечно очень близок. Как раз за секунду до того, как завести руки, наклониться ближе и спустить с языка шарик тапиоки с сюрпризом. Ся Янь любит лежать сверху на своем «клиенте» некоторое время, когда тот уже крепко спит, но стояк падать не собирается. Иногда Ся Яню даже хочется переступить собственную грань, ему бывает очень интересно. Но хоть какой-то запрет для себя он должен выставить? Это может быть опасным. Только поцелуи. Никакого секса. Никогда. Ся Яню это не нужно. У него его так и не было, но если и будет, то точно не вот так. Да и не на всех пилюли действуют одинаково. Об этом каждый раз напоминает Ма. Она берет нехилый процент с его выходок, но ее услуги того стоят. И да. Самый высший, благородный ранг, вообще не имеет ничего общего с людьми. Ся Янь любит воровать антиквариат из старых домов Шанхая. Тех самых, в которых гремели двадцатые, иностранцы трахали тех самых шлюх (часто даже не понимая сразу, сколько тем лет и какого они пола), заключались сделки, рассыпались кости маджонга, стреляли в затылки и заседали поэты. Дома, которые пережили весь Шанхай, строясь для того, чтобы им владеть, но теперь — загнивали в буйной растительности. Конечно были те, которые реставрировали и охраняли, в которых жили из поколения в поколение… но домов-призраков Шанхай сохранил куда больше. Как свидетельство своей силы. Так Ся Янь это чувствовал. Потому любил отыскивать особняки, гулять по ним, представлять свои прошлые жизни в подобных стенах, бегать по заросшим садам, и… конечно же искать «клад». Шкатулки, украшения, зеркала, даже стулья и столы. Он тащил все, что приглянулось, словно помешанная сорока. Что-то оставлял себе, захламляя комнатку под почти всегда раскаленной крышей. Но большую часть менял на деньги у старика Ву — лучшего эксперта по «драгоценной рухляди», который впаривал все туристам и ценителям за тридорога. Жизнь Ся Яня была насыщенной и удивительной. Так он себя убеждал, а потому свято в это верил. И где-то впереди… всегда маячила особая звезда, что ведет его… ведет… В доме не должен гореть свет. Ся Янь заприметил это поместье еще месяц назад, но все никак не находил время добраться основательно. Он оставлял его на десерт. Расположенный в конце тупиковой (что редкость) улицы, полной платанов, густых зарослей и мелких лавок всякой снеди, а не туристической хренотени, особняк манил к себе своей суровой архитектурой. А в ней Ся Янь знает толк. Если бы он не слился в канализацию жизни, он бы стал неплохим проектировщиком изумительных зданий. Но вот незадача. Он отсосал на втором курсе профессору по большой любви, а тот в итоге так испугался произошедшего, что сломал ему жизнь. В тот период у Ся Яня не было ни сил, ни желания бороться с этим. Ожил он куда позже и уже на дне. А затем… огляделся и подумал, что такая жизнь полна свободы. А она, чертовка, лучше любой мнимой стабильности. Ся Янь сует руки в карманы худи, озадаченно выдувая шарик розовой жвачки. Бок упирается в ствол платана, мимо снуют велосипедисты. Протяжненько попердывает очередной мопед, который скорее катится, чем нормально едет, но «наездника» это беспокоит мало. Ся Янь отвлекается на него, чтобы провести недовольным взглядом. Все совсем не так, как он планировал. Не так, как хотелось. А когда твоя жизнь настолько свободна, что лишь ты ею руководишь, это бьет по-особенному. Ся Яню нужна информация и нужна срочно. Вдруг это тот толстяк-риэлтор решил зачем-то проверить старую рухлядь? Но Ся Янь точно знал, что тот забил на это поместье после множественных неудач по продаже. Все знали, что этот особняк проклят. Достаточно открыть следующую ссылку в байду после сайта по продаже. Его строила в подарок мужу одна британская поэтесса. Но в процессе она узнала про измену. И ее, подкошенную постоянными выкидышами, это убило. Буквально. Она ринулась с только что отстроенного второго этажа вниз, аккурат на фонтан, где херувим высоко поднял свой лук со стрелами. Поэтесса стала шашлыком во имя любви. И с тех пор пошло поехало, все хозяева этого местечка заканчивали одинаково… приблизительно. Да, Ся Янь настолько ужасен, что думает о еде в контексте этой истории, ведь желудок урчит. Он планировал взять с собой пакетик паровых булок, немного тофу, немного зажаренных куриных лапок в фирменном соусе, немного пивка. Засесть как раз у фонтана с херувимом, затем неспеша исследовать поместье. Даже сунул в рюкзак дополнительную сумку. Синюю такую, из IKEA. Дом, словно издеваясь, подмигнул Ся Яню, засветившись на миг весь, а затем снова погаснув. Это не остановило его, а лишь раззадорило. Ся Янь отлепился от платана, натянув капюшон худи пониже, и неспеша пошел прямиком к особняку. Все идет не по его плану, но возможно… у звезд план получше? Рэймонд выскоблил свои щеки. Лезвие шло гладко, не встречая никакого сопротивления. Скулы и без того выделялись четко, но когда к этому добавлялась тень, он походил на древнего вампира еще больше. Или на ракового больного. Что-то среднее. Рэй не был ни первым, ни вторым. То, что случилось с ним не имело никакого отношения к недугу физическому. Дело было в духовном. Тело отображало полное отсутствие тяги к жизни, и лишь какие-то принципы заставляли не походить на бомжа, а изображать из себя джентельмена, которым он и должен являться. Во имя всех Беркли до него. Смешно. Его предки славились тем, что приложили руку к опиумным войнам и потоку шелка с фарфором в родные, заболоченные дали. На этом и только на этом было построено их величие и богатство в дальнейшем. Конечно, следующие поколения пытались выделиться чем-то на поприще то скачек, то литературы, то художеств, достойно ведя бизнес. Но особой славы никто не поимел. Это не затмевало собой никаких «заслуг». В те времена этого и не стыдились. Это сейчас любой британский турист с наличием совести нет да ляпнет китайцу «простите за опиум, и вообще… мы далеко не в восторге от того, что происходило». Когда-то ровно это же ляпал и сам Рэймонд. Ответ он запомнил на всю жизнь: «Не волнуйтесь. Это ведь история. А история не может измениться». Рэймонд завидовал китайскому складу ума именно за такие выводы. Когда он омывает руки после бритья, закончив свой «ритуал», свет внезапно становится ярче, но только для того, чтобы погаснуть. В поместье снова выбило пробки. Рэй спокойно проходится полотенцем по лицу еще раз, зачесывает отросшие волосы назад, затем стягивает их в короткий хвост канцелярской резинкой, чтобы не мешались. Влезая обратно в футболку, он по привычке клацает выключателем, естественно не получая никакой реакции. Нужно спуститься в сад, затем пройтись до трансформаторной будки. Переклацать то, что ему показывал электрик (Рэй даже записал порядок на стене маркером), и все. Свет вернется. Рэй спускается по парадной лестнице, ступеньки скрипят через раз, но ему это даже нравится. В кресле у камина валяется «рабочий бомбер» — старый и кожаный, из чьей-то прошлой жизни летчика. Рэймонд купил его пару дней назад на барахолке. Он накидывает и его, памятуя о коварной промозглости зимнего Шанхая, но в ботинки вставляется на босую ногу. Когда Рэй открывает дверь, он опережает незваного гостя, который только-только хотел постучать. Британец замирает. Парень на пороге расплывается в улыбке. Из-за этого у него появляются ямочки на щеках. Но глаза не улыбаются вовсе. Его английский звучит неловким шелестом: — Простите… я часто прохожу мимо этого дома, но никогда не видел, чтобы в нем горел свет… мне стало так любопытно… вы — новый хозяин? Китайцы и их непосредственность. Умение лезть в чужие дела с такой искренностью, что не поделившись тебе еще и стыдно становится. Рэй ограничивается кивком и выходит, захлопнув за собой дверь. Он старается не смотреть на парнишу, в надежде, что тот отстанет, когда поймет, что перед ним угрюмый, прихрамывающий тип. — Изумительно! Этот дом такой одинокий, ему это пойдет только на пользу… кажется, как и вам. По ночам все холоднее и холоднее в этом безумном городе. Гость не отстает. Рэй добирается до трансформаторной будки, открывает щитки и хмурится, сверяясь с надписями на стене. Парниша только лямку рюкзака поправляет, пристраиваясь рядом. И кажется не умеет молчать. Язык он изучал явно по британским сериалам и классическим романам. Рэймонд очень старается не фыркать каждый раз, когда тот пытается уйти в правильный акцент. — Очень красивый особняк. Вы знаете его печальную историю? Ох, лучше не буду вам рассказывать или напоминать. Проблемы с электрикой, да? Это все старая проводка, в этом райончике все не к черту, я вам так скажу. Но в этом и шарм, правда? А еще тут так много вкусных ресторанчиков, на углу как раз один, невероятно вкусный… м-м, как же он у вас называется… у вас такого и нет, но какое-то слово есть… Рэймонд щелкает по последнему рычажку и переводит взгляд на парня. Тот хмурится. Необычайно бледный, но без какого либо оттенка, просто молочный. Для такой кожи солнце — беда. А если ущипнуть, шлепнуть или просто сжать слишком сильно — красной будет долго. Легко оставлять синяки. Глаза крупные, без «проклятия отсутствия пальпебральной складки», на котором пластическая хирургия построила в Азии свое Эльдорадо. Нос короткий, чуть вздернутый. Губы полные, влажные из-за постоянного облизывания, но не пухлые. Жесткие волосы — жертва перегидроля, но у молодежи так модно, кажется. Рэймонд переходит на китайский, его голос сначала кажется скрипучим, а затем, внезапно, слишком низким. Такой резкий переход немного задевает «гостя» — он вздрагивает и поднимает голову. — Я говорю… что тебе надо? Парниша не теряется. Снова улыбается, демонстрируя очередной дар генетики — ровные зубки, не считая чуть выпирающего клыка справа. Он перестает насиловать английский язык. Китайский из его уст звучит еще мягче: — Зависит от того, что нужно вам? У меня многое есть. Для начала — сам я. Вы недавно в Шанхае? Я знаю город лучше всех. Если вас интересует что-то определенное… я найду все. За уместную плату. И могу сделать для вас, что попросите, правда. Опять же — после оплаты. Рэймонд не сомневается. Он закрывает щиток, тщательно проворачивает ключ, который тут же вешает на гвоздь рядом. Кто хочет вырубить его электричество? Заходи, не стесняйся. Рэй взвешивает все «за» и все «против». Он приехал в Шанхай доживать и терять ему нечего. Чего он там хотел в жизни попробовать, но не осмеливался? Рэй начинает идти обратно к тропинке. Парниша не отстает. Рэй произносит без вопросительной интонации: — Для начала скажи, как тебя зовут. Рюкзак снова поправляют, внутри него что-то коротко звенит. Рэймонд специально замедляет шаг, ведь за его ногами парнише не поспеть так, чтобы не бежать. — Ся Янь. — М-м… лето и та династия… и Янь… Янь как…? — Считайте, что как процветающий. Лето полное процветания. Красиво? Рэймонд ничего не отвечает. Он просто кивает и ведет Ся Яня ближе к дому. Большая часть мебели все еще укутана саваном белых простыней. От пыли, от течения времени и от взглядов. Ступени скрипят, зеркала нуждаются в чистке. Пыль протерли только там, где новый хозяин предпочитал жить. А из пары десятков комнат, это была всего одна. Плюс — ближайшая от нее ванная, кухня внизу и библиотека. В нее Рэймонд и провел своего гостя. За это время Шанхай успел завернуться в крепкие объятия сумерек. Небо казалось бездонным, цвета янтарного дна старой шкатулки. А все из-за догорающего заката. Наступление ночи явно не пугало Ся Яня и он никуда не спешил. Потерянный мальчишка на пороге — к беде или удаче? Рэймонд, конечно же, предложил гостю чай и тот, безусловно, не имел мысли отказаться. Ся Янь смог выдохнуть, когда за новым хозяином закрылась дверь. Тот ушел заваривать «свежий цейлонский сбор». Как истинный британец, которым тот, вне сомнений, и являлся. Сорванный план Ся Яня оборачивался чем-то куда более интересным. Он мог не только изучить дом, как хотел. Он мог бесплатно и вкусно поужинать, и, быть может, обобрать этого бриташку в один вечер. От него веяло дорогим лосьоном, дорогой и размеренной жизнью, тем самым черным чаем и… чем-то безмерно печальным. Последнее притягивало Ся Яня сильнее всего прочего, но он этого не осознавал, тешась мыслями о том, как стырит всякие побрякушки, кэш, какие-никакие гаджеты, но особенно — книги. Тут явно множество интересных экземпляров. Ся Янь сбросил рюкзак в кресло у окна и прошел к полкам. Кончики пальцев изучали корешок за корешком, глаза впитывали знакомые и незнакомые слова. Языки смешивались, Ся Янь не успевал осознать одно название и сразу же переходил к другому. Очередной корешок, темно-синий с золотистыми буквами. По очертаниям Ся Янь признает французский и вытягивает книгу из плотного строя. Он листает ее бездумно, ничего не понимая. Когда дверь звучно скрипит, и хозяин входит с подносом (чистое серебро), Ся Янь спокойно ставит книгу на место. Будто бы имеет разрешение лапать здесь все, что только увидит. Мужчина ставит поднос на низкий столик. Вместо изучения фарфора чайничка и чашечек, Ся Янь рассматривает его фигуру. Подтянутый, но в тоже время излишне худощав. Такому мужчине больше идет мышечная масса, чем ее отсутствие. Гладковыбритый, точеный подбородок. Четкое очертание губ с ложбинкой по верху в центре, у которой слегка заостренные края. Глаза светлые, считай прозрачные, от того кажется, будто бы тебя видят насквозь. Если бы это было так, Ся Яня вряд ли бы пустили в дом. Мужчина зачесывает волосы пятерней и кивает на кресло. И почему-то в этом больше от приказа, чем от предложения. Ся Янь снова улыбается и проходит к предложенному месту, чтобы взобраться в мякоть кресла с ногами, скинув разношенные кеды. Стук от правого, стук от левого. У Ся Яня носки в мелкий листочек конопли. Чай не одинок на подносе. Хозяин дома сгреб в одну миску все сладкое, что только нашел, иначе это разнообразие и не объяснить: печенье, шоколадные трюфели, ирисные тянучки и помадки. — Мне показалось, что такой как ты, любит сладкое. Ся Янь вскидывает брови, мол, надо же. Что это значит? Такой, как он? Это все из-за цвета волос или побрякушек? Ся Янь тянется за помадкой, закидывает ту в рот и, жуя, уточняет: — Вы так и не назвали свое имя. Так и чего бы вы хотели за умеренную плату? Мужчина кивает, наконец-то занимая кресло напротив. До этого он замер в странной позе, слегка сжимая спинку и словно рассматривая Ся Яня. Тот привык наслаждаться такими взглядами, а не пугаться их. А, наверное, стоило бы? — Меня зовут Рэймонд. Можно Рэй. И конечно же я хочу секса. С тобой. Это ведь первое в твоем списке услуг? Реакция могла быть какой угодно. Но Ся Янь улыбается снова, дожевывая свою сладость. Все складывалось так легко и должно было идти как обычно. Вот Ся Янь ускользает в душ, после согласования всех нюансов: трахаться Рэймонд хочет на этом самом кресле с видом на проклятый сад (он правда не знает легенду или какой-то абсолютный фрик?), конечно же принимать член будет Ся Янь (и со слов Рэя это будет его первый опыт анального секса с мужчиной, какая прелесть), Ся Янь просит не кончать в него (слишком много мороки после и мало ли, может эта скотина заразна) и напоминает про презервативы, Рэймонд соглашается и говорит, где ванная, а сам идет за виски, ведь Ся Янь хочет полакомиться алкоголем к сладкому. Во всех смыслах. Ся Янь раскрывает рюкзак, вылезая из-под душа. Не мыть голову, обмыться и надушиться, проверить стратегически важные местечки. Медные трубы заводили свои тягучие трели, когда он делал воду погорячее. До сих пор звенит в ушах. Он проверяет кулон на шее, открывает сферу и аккуратно вкладывает в нее волшебный шарик. Как только он хорошенько обработает Рэймонда, желательно влив в него побольше виски и собственной слюны от поцелуев, он поделится с ним этим вкусом. Никто не бывает против. Ся Янь даже не рассматривает такой вариант — глотают, как миленькие. И сначала все правда происходит именно так. Рэймонд пьет виски, наблюдая за ним. Ся Янь не стесняется своей наготы, это просто не в его природе. Мягкий свет ламп выгодно оттеняет его кожу, дарит ей кремовый оттенок. Рэймонд пьет и считает чужие родинки, любуется всем, чем Ся Янь красуется, и реагирует совершенно правильно, ощущая прилив возбуждения. Пьет и подзывает ближе. Пьет, ощущая вес на коленях и наконец-то отставляет стакан. Поцелуй начинается с притирания губ друг к другу. Затем Ся Янь открывает их, но Рэй для начала пробует каждую. Прихватывает нижнюю, зачем-то прихватывает верхнюю. Ся Янь в самом начале понял, что этот тип странный, но осталось всего немного. Он знает, когда нужно остановиться. Он знает. Рэймонд наконец-то его целует, солод обжигает и горчит. Его ладони спускаются к заднице, сжимают ягодицы и разводят их. Ся Янь знает, что уже почти пора. Нужно продолжить отзываться на поцелуй, пальцами потянуться к золотистой сфере, улыбнуться и… Ся Янь ничего не делает. Кроме того, что стонет. В этот раз что-то определенно идет не так. Ведь чем больше Рэймонд целует его, тем больше он хочет еще и еще. Мир вокруг распадается, рушится, желание бьется о тело прибоем, Ся Янь ерзает и трется, дышит чаще и бесстыдно хнычет, будто бы у него отбирают что-то безмерно желанное. Постепенно мир замедляется, но кожа горит и требует к себе внимания. Воздуха не хватает, но почему-то дышится легче, если его рот по новой затыкают. Он слышит что-то смутное, что-то очень британское из-за акцента, пока ладони лапают его, но почему-то уже не так сильно, как раньше. Что-то про «не та помадка», «ох, мне жаль», «ты в порядке». Ся Янь только мотает головой и просит заткнуться. Ему нужно не это, совсем не это. Ему нужно, нужно… Они ведь все равно договорились трахаться, так? Так. Этот парнишка не похож на пай-мальчика и явно ловит кайф. Так что ничего страшного не случилось. Рэймонд говорит себе именно так. В его руках сейчас вертлявая шлюшка, но львиная доля этого поведения основана на…помадке. С гашишем и щепоткой порошка из его пилюль. То, что помогает Рэю пережить все виды боли. Иронично, но всю жизнь презирая зависимых людей, он стал таким же, только хуже. Вытряхнуть себя из одежды задача не из легких — Ся Янь не хочет его отпускать. Трется о него, хнычет, смесь китайского и английского невозможно понять, но интонации явно обвиняющие. Рэй все еще чувствует отголоски совести, но как только ему удается проехаться членом по ложбинке между ягодиц парнишки, все меркнет. Ся Янь так сладко стонет, порноактерам надо поучиться. Рэй раскатывает резинку по члену, натягивает со всей ответственностью, ведь задница перед ним явно может хранить в себе еще больше бед, чем и так есть. Сколько иностранцев пользовало эту дырку? Сколько раз этот Ся Янь, летний цветочек, раздвигал ноги и стонал так же сладко? Рэймонд убеждает себя, а еще немного злится. Чисто по-мужски. Эта задница у него первая, а сама она… Рэймонда уводит куда-то не туда. Но желание от этого только крепчает. Ему хочется засадить этому Ся Яню так, чтобы тот еще долго не мог трахаться и пихать в себя хоть что-то. Злость поднимается и нагревает все тело, Рэймонд ведет кромкой ногтей по узким бедрам, наклоняется, чтобы провести языком под лопаткой и куснуть. Смазки с презерватива недостаточно, но это ведь не страшно для такого, как Ся Янь? Тот поднимает и опускает зад, мелко и часто, затем плавнее, кажется, он пытается самостоятельно направить член в свой вход. Мелькает мысль ему помочь. Но что-то все равно останавливает Рэя. Он наблюдает, как Ся Янь продолжает мять коленями кресло. Как свисают его ноги, как он вцепился в зеленоватую кожу спинки. Пальцы побелели, волосы, жесткие и пушистые, кажутся сейчас персиковыми. Ся Янь тяжело дышит и оборачивается. Щеки и шея покраснели, крылья носа подрагивают, а взгляд — шалый, стеклянный, бездушный. Все для того, чтобы валить и трахать. Рэймонд внезапно думает о том, трахал ли кто-то из его предков точно так же азиатского мальчишку? Быть может… даже в этом самом кресле. Только вместо гашиша везде витал опиум. Рэймонд морщится. Член ноет, налитой и тяжелый, мошонка напряжена. Все тело сжато в пружину, надо только… Ся Янь несчастно стонет и отворачивается, снова вертит задом, кажется, пытается потереться членом о спинку кресла. Совершенно бездумный, до болезненного желающий быть выебанным, именно так. Если дать гашишу в смеси с опиатами такое направление, эффект будет именно таким. Будто бы Рэймонд это подстроил. Будто бы иначе ему никто не даст, да? Он тянет Ся Яня с кресла за бедра, привлекая к себе. Заставляет встать, но это лишь слово — Ся Янь виснет на нем, ластится, словно животное. Рэймонд целует, позволяет тереться. Опускает руку, чтобы помочь — дрочит ритмично и часто. Ся Янь встает на носочки через раз, продолжает хныкать и шептать что-то несуразное, гладить Рэймонда по груди поверх футболки, пытаясь задрать ее, но вечно не справляется. Оргазм под индийской коноплей достигается медленно, зато длится куда дольше. Рэймонд почему-то не хочет отпускать его, усаживать в кресло и помогать так. Ему нравится, как парниша на нем виснет, нравится то, что он — его единственная поддержка. Ся Янь кончает в ладонь, обильно, долго. Его трясет после, и Рэймонду не остается ничего, кроме как подхватить на руки. Вышло все совсем не так, как хотелось. Когда Рэй доносит своего гостя до постели, тот уже сладко сопит. Шанхай поглощен ночью.