Скорлупа

х х х

«Нормальные люди меня пугают»

надпись на футболке

Северный ветер, порывистый и жалящий, замешивал влагу в воздух. Тот становился всё плотнее, покрывал корочкой льда стволы деревьев, пленил прозрачной карамелью каждую веточку и высоковольтные провода, облизывал статуи в саду и особенно — фонтан с херувимом. Тельце ребенка с серьезным личиком, надутыми от явной досады щечками. Глаза покрыты белёсой глазурью, солнце отблескивает от наконечника стрелы. Солнце, сказать к слову, очень старалось. Но всё, на что было способно — дарить глянец закованному в тонкий слой льда Шанхаю. Велюровое покрывало сожрало Ся Яня почти что полностью. Выглядывала только взъерошенная, светлая макушка и часть лба. Парнишка прятался от затопляющего чувства позора, с которым никогда не умел справляться. Это что-то из прошлой жизни, они редко встречались последние года два. Позор был едким, подчеркивался желудочным соком — кислота хлестала по стенкам, напоминая о потребности в еде. Но ничего. Ся Янь был знаком с голодом очень близко, они могли друг друга терпеть довольно долго. Ся Янь тянет воздух носом, впускает глубоко в легкие, чтобы постепенно выдохнуть, добавляя углекислого газа в свою велюровую камеру. Как он мог? Беспечный дурак. Боги всегда щелкают по носу своих любимчиков, и это особенно больно! Ся Янь вздыхает еще раз, на этот раз совсем тихонько, и зарывается в покрывало поглубже. Теперь он в его бордовом брюхе. Спрятался и никто не найдет. Ему нужна еще минутка, чтобы понять, что дальше делать. План был провален по всем фронтам и вообще не ясно, какие цели теперь ставить. Убежать и обходить этот особняк десятой дорогой, как и советуют местные? Сделать вид, что ничего не было и попытаться довести дело до конца по новой? Сгустить краски и даже отомстить за эту «неслучайную случайность»? А может, все-таки… и случайную. Этот британец ведь ничего не сделал. Ся Янь помнил это четко. Ему только подрочили. Этой звезде третьесортного порно… Да, больше всего в этой ситуации Ся Янь был недоволен своей жалкой сучностью. Не сущностью, а именно сучностью. Он прекрасно понимал, что был под действием чего-то, и чего-то явно серьезнее травки в помадке, там было что-то ещё… что-то такое мощное и странное, что заставляло тебя отбрасывать все достижения эволюции и просто… просто… Ся Янь морщится, скидывая с себя покрывало. Теперь оно закрывает лишь его ноги. Придется смириться — этот случайный эксперимент доказал, что Ся Янь просто сучка. Будучи в неадеквате, ведомый, казалось бы, низменными инстинктами, он хотел не выебать кого-то, как положено мужчине, а быть вытраханным до бессознательного. Его постыдный, слабый мозг, плескаясь в дурмане, мечтал о том, как его хорошенько растянут. Да. Вопреки завещанию генетики и бессмысленности этого занятия с точки зрения природы. Он ведь её ошибка, так говорила тётушка, верно? Он всё пытался доказать обратное, дурак. Пора смириться. Ся Янь — сучка. И надо научиться этим гордиться. Ся Янь всегда так поступал — выпячивал свои недостатки, наводил лоску и тыкал ими в лица всем, кто пялился. Еще один вздох. Ся Янь задумчиво теребит кулон-сферу, в которой спрятан шарик тапиоки. Он ведь доводит дела до конца, верно? Почему этот случай должен стать исключением? Ему так понравились книги в библиотеке… ему так понравилось… Понравилось. Ся Янь не привык прятаться от себя. Он и так слишком запутался, чтобы добавлять новые петли. Он пытается отделить себя от действия веществ, проанализировать мысли. Те шипели на фоне тихим маслом. Стоит забросить в них… что-то вроде… Рэймонд — шипение усиливается, словно масло ухватило себе шмат мяса. Рэймонд. Эта дурацкая буковка «р», которая всё равно не звучит так, как надо. Ся Янь поджимает губы до боли, смотря куда-то перед собой. Мозг пробирается сквозь тину, вылавливает четкие кадры. Рэймонд так и не снял одежду, только спустил штаны с бельем. Так несправедливо. Рэймонд целовал его. Этот «никогда-не-спящий-с-парнями-до-этого» мял его задницу с нескрываемым удовольствием. Елозил своим членом. Вопреки этому он ничего не сделал. Просто подрочил. И уложил. Боже, какой ужас. — Твердый такой… такой…м-м. «Большой». Внушительный. Хреновина, которая вряд ли бы подарила его девственному заду приятные ощущения. Ведь её хозяин свято верил, что перед ним бывалая шлюшка и явно не мелочился бы. Как его пронесло, а! Ся Янь слышит свой осипший голос со стороны и хмурится ещё больше. Почему он сказал это вслух? Ясность пробуждение так и не принесло. Ся Янь снова накрывается покрывалом. Нет, он должен довести дело до конца. Просто ему нужен нормальный план. Хватит полагаться только на фортуну и благосклонность звезд. У них могут быть дела поважнее, хотя бы раз в недельку, чем Ся Янь. Желудок протяжно урчит. Ся Янь дослушивает его трель, хлопает пару раз по впалому животу. Повернув голову к окну, он до зуда хочет раздернуть шторы, чтобы впустить свет. В этой спальне слишком темно, но он видит, как солнечные лучи пытаются пробиться через прорехи тяжелых портьер. Ся Янь им поможет. Только немного разомнется, потянется… поможет свету, тихонько найдет себе, что пожрать, смотается… а затем — вернется. Зачем именно? Он ещё толком не знает, но зато знает почему. Потому что Ся Янь всегда доводит дело до конца. В жизни Рэймонда Беркли нет ничего сильнее боли. Он знаком с каждым её видом, проявлением, характером и местоположением. Рэймонд и боль ведут долгие бои. Когда-то благородное сражение, сейчас всё походило на вялую возню и даже торг. Только от этого боли меньше не было. Напротив, она изучила его от и до, знала, когда затихнуть и дать ему передышку, но только ради того, чтобы напомнить о себе во всей красе. Боль сильнее после паузы не потому, что она какая-то другая, а потому что её не было до этого. Рэй знал, что она победит. В один прекрасный день он скажет себе «Рэй, пора» и в последней схватке лишит боль её привилегии — он умрет без неё, устроив себе передоз. Тот унесет Рэймонда Беркли на сладких волнах блаженства сначала в царство Морфея, а потом прямиком к Аиду. Пафосно, красиво, под стать Рэймонду, если опустить детали его непотребного вида после, когда все мышцы тела расслабятся, и… ну вы понимаете. Тело Рэя будет не только в шикарном костюме, но и в говне. Иногда эта деталь, глупая и обыденная, портила всю малину фантазий. Сейчас Рэймонд огребал по полной за более менее сносное вчера. Каждая клеточка взывала к нему, словно пытаясь вырваться из кокона тела. Каждый сустав горел и не было ясным, что хуже, замереть без движения или попробовать согнуть хотя бы руки. Рэй не просто ощущал боль, он был ею. Казалось, что даже веки подвергались легкой пытке и потому подергивались. Рэймонд ждал, когда подействует первая горсть таблеток. Он уже давно не вел счет их потребления, и возможно передоз был куда ближе. В такие момент Рэй посчитал бы это божественным избавлением, а не трагедией. Трагедия — жить такую жизнь, а не наконец-то её прекратить. Раненное животное добивают выстрелом в голову и это считается милосердием. Почему никто не может проявить его для Рэймонда? Медленно и основательно, Рэй накапливал слюну во рту, чтобы сглотнуть её, ощущая работу каждой мелкой мышцы, каждой жилы и связки. Почему? Потому что они болели. Боль обозначала наличие той или иной части тела, о которой никто и никогда не думает, если те не пытаются расплавиться. И хрен с ним, если бы тело смиренно принимало эту участь, но ведь оно борется. От боли сжимается челюсть, от боли сжимаются руки, боль заставляет то свернуться, словно эмбрион, то выпрямиться надтреснутой жердью. А бывает и выгнуться дугой. Но всё это бесполезно, ведь ни одна поза не облегчает этот ад, а просто демонстрирует разные варианты его продолжения. Поэтому Рэй не двигался. Док когда-то советовал ему учиться расслабляться в любом состоянии, чтобы в такие моменты тело хотя бы не сжималось. Рэймонд хохотал. Он уже давно хохочет от всех рекомендаций и советов. У его недуга красивое название — фибромиалгия. Его ошибочно приписывают женскому полу, но на деле этой заразой болеет довольно много мужчин, просто их не диагностируют так часто. Возможно речь как всегда о постыдности, стереотипах и прочей лабуде. Один хрен. Никто точно не знает, что это и откуда берется, никто не знает, как это лечить и никто не знает, каким чудом оно, бывает, проходит без следа. Может затем вернуться через пару лет или не беспокоить до конца дней. На чудесное исцеление Рэймонд не надеялся. Он надеялся только на себя. Всегда. И эта ситуация исключением не была. Он всё возьмет в свои руки. Когда придет время. Он почувствует. «Пора». Но пока что таблетки растворялись в желудке, впитывались и всасывались, разнося по кровяному руслу иллюзию освобождения. Препараты глушили радары боли, распыляли помехи, затапливали онемением, начиная с головы и докатываясь до пальцев ног. Теперь тело казалось тяжелым, набитым камнями и песком, но не болело. Рэймонд даже смог открыть глаза. В таком состоянии он проведёт большую часть дня. Лежать, не двигаясь, не чувствуя как пылает нутро, пока мозг превращается в булькающий кисель. Всё это будет происходить, но без него. Рэй ничего не будет чувствовать. Иногда ему кажется, что его вот-вот настигнет паралич в таком состоянии, и тогда тело, будучи быстрее мысли, дергается, чтобы опровергнуть этот страх. Рэй знал, что эта кара настигнет его утром, иначе и быть не могло. Поэтому он подготовил всё, как только уложил «гостя» на кровать. Полную пыли. Он не ожидал, что кто-то будет оставаться у него на ночевку. Пришлось вытягивать простыню из-под разморенного тела, искать чистое покрывало, чтобы укрыть, приоткрыть окно, разбавляя затхлость свежим воздухом. Рэй оставил на тумбе клочок бумаги, где написал номер денежного перевода, достаточно только войти в нужную вкладку вичата или приложения банка. Проводя все эти нехитрые манипуляции Рэймонд запрещал себе смотреть на Ся Яня. Ворох нечитаемых чувств, среди которых улавливалась лишь кислятина из досады и отвращения к самому себе, не предвещал ничего хорошего. Рэймонд спустился на кухню, оглядел свои запасы и оставил еще одну записку. «Ешь, что хочешь». Он посчитал, что Ся Янь вряд ли съест что-то приготовленное им после инцидента с помадкой. Если вдруг гость вообще дойдет до кухни, а не сбежит, как скорее всего и будет. Это ведь логичное предположение? Но Ся Янь явно не дружил с логикой. Как и с головой в целом, это очевидно. Когда боль замьютилась до достаточного уровня, Рэй ощутил укол любопытства. Он подтянул к себе планшет, который валялся под соседней подушкой, и открыл приложение «слежки». Это входило в стандартный пакет покупки дома такого размера. Система видеонаблюдения. В каждой комнате, чулане, туалете, даже на чердаке, были спрятаны мелкие мушки камер. Китайцы в этом деле не знали меры, и если уж следить, то по полной. Рэй тычет стилусом в первую комнату, но та пуста. Портьеры и тюль раздвинуты, даже на таком среднем качестве видно, как солнечные лучи выхватывают столпы пыли в воздухе. Рэй перещелкивает пару окошек, пока не доходит до кухни. Там камер несколько, так что и ракурсов немало. Ся Янь хорош с любого. Судя по огням на старом проигрывателе (раритет шестидесятых годов), музыка играет на всю. Рэй невольно прислушивается, хоть и понимает, что до его спальни от кухни слишком далеко. Он может лишь следить за ритмом через движения парнишки. Тот не стал заморачиваться, в одной майке, что была под худи, и трусах, он вилял бедрами, жаря что-то на воке. Видимо воспользовался разрешением, хотя, он не был из тех, кому оно было нужным. Даже если бы Рэймонд не оставил записку, Ся Янь вёл бы себя точно так же. Рэй увеличивает картинку, растягивая экран. Ся Янь завязал волосы, чтобы не лезли, переключается между помешиванием вока и резкой овощей, скользя в носках по плитке. Рэймонд наблюдает за этим некоторое время. Он не знает, что его губы скривились сначала в усмешку, а затем немного разгладились, потому что та переросла в обычную улыбку. Усталую, едва заметную, но улыбку. Ну что за безмозглый летний цветочек... Затем Рэй подмечает рюкзак китайца. Тот выглядит куда более плотным и набитым, чем до этого. Не говоря о большой икеевской сумке. Кажется, из неё торчит канделябр? Нет, Рэймонд прекрасно понимал, что этот парниша с пустыми руками не уйдет, он знает таких, как он. Но что-то… было другим. Этот парень явно был совсем… двинутым? Но в каком-то хорошем смысле. Как бы он объяснил, если бы Рэймонд ввалился сейчас на кухню и спросил за этот хренов канделябр? Наплел бы что-нибудь про долги, больную матушку? Или просто дал бы ему по морде, прежде чем наконец-то сбежать к чёрту? Эта бесстыдная непосредственность, наигранная наивность, всё вот это никак не клеилось с жестокой реальностью. Казалось, Ся Янь просто не брал её в расчёт или жил в другой. И оказывался прав. Ведь Рэй не спустится на кухню и не спросит ничего про канделябр. Он будет наблюдать, как Ся Янь ест свои овощи с лапшой и мясом, сидя на кухонном столе, игнорируя стулья. Он будет наблюдать, как почти-что-выебанный-им китаец неопределенного возраста листает спизженный том Шекспира, и на страницы, которым без малого сотню лет, упадет кусочек перца в масле. Ся Яня это не расстроит. Он уберет его мизинчиком, захлопнет фолиант и вернет в свою сумку. Рэймонд наблюдает, как тот наконец-то одевается, все ещё на кухне. Собирает вещи. А затем… вымывает всю посуду. И только после этого уходит. Рэймонд видит, как закрывается за ним дверь в сад. Видит, как Ся Янь идет по дорожке, нагруженный рюкзаком и своей торбой. И думает, что это его первый и последний гость, который никогда не вернётся. Рэймонд Беркли редко ошибается. Но сейчас ошибся по-крупному. х х х Пахло жасмином и зеленым чаем, но всё это пронизывал запашок эпоксидной смолы. Старик Ву кряхтел на своей лесенке, пытаясь пристроить пузатый горшок на самый верх. Не разбить бы. Седая бородка была заплетена в тонкую косичку, на конце которой красовалась алая бусинка. Лохматые брови вразлёт придавали старику суровый вид, но зря — глаза Ву были слишком улыбчивыми, а рот слишком мягким, как и слова, которые обычно старик использовал. Но не тогда, когда дело касалось Ся Яня. Тот вихрем ворвался в лавку со звонким «старик!» и «готовь свой кьюар!», треснув дверью по стене, как обычно с ним и бывало. От неожиданности Ву резко дернулся, и теперь, покачиваясь, крепко держал горшок в руках, ожидая, когда лесенка вернется к устойчивости. К этому моменту Ся Янь уже нашел его. Где-то послышался грохот. Парнишка коротко обернулся на основной зал и пожал плечами: — Не бойся, сумка грохнулась. Я принёс тебе кучу вещичек! И хочу отдать долг. Ма не заглядывала? Не отвечает на звонки, ей должок я уже перекинул, но мне надо бы закупиться… Старик Ву смотрит на парня нечитаемым взглядом. Затем медленно ставит горшок на самый верх, как и планировалось, а затем также медленно сползает с лесенки. Ощутив под собой твердый пол, старик вздергивает голову, ведь оказывается куда ниже Ся Яня, и тычет в него пальцем: — Сколько раз говорить, Янь-Янь! Будь плавнее! Будь нежнее! Кто так бахает дверью?! Твоя ци не в порядке, не в порядке, — старик отмахивается от него рукой, проходя в зал, — твоя ци нуждается в помощи…ты наверняка снова ел слишком много острого и кислого, Янь-Янь! Следи за тем, что ты ешь, оно становится тобой! Янь-Янь… Ся Янь фыркает, смех побеждает его на очередном «твоя ци никуда не годится», но он следует за стариком и послушно поддакивает его ворчанию. Взамен острой и кислой пищи, Ся Янь уминает безвкусную конги, которую старик заправил для него не менее постной телятиной и горсткой тушеных овощей. Как получать удовольствие от такой еды Ся Янь не знает, зато знает, что старик становится куда терпимее к нему, если съесть всё, прихлебывая и причмокивая через раз. Парниша подозревает, что старик Ву так добр по каким-то своим причинам. Быть может, Ся Янь напоминает ему кого-то или тот просто настолько верен своему пути, что видя заблудшую душу, без вопросов стремится помочь и направить. Не важно. Важно другое. Старик Ву полностью одобряет стиль жизни Ся Яня, ведь оббирать иностранцев — это святое. И давать новую жизнь раритетным вещам прошедшей эпохи — вообще правое дело, благословенное Небом. Пока Ся Янь наворачивает кашу, старик тщательно осматривает натасканное. Книги аккуратно разложены по огромному дубовому столу, белое золото канделябров лежит отдельно, бокалы и вилки — отдельно, как и табакерка с пресс-папье в виде крылатого льва. Кажется, это какое-то мифическое существо? Ся Янь его где-то видел, но зудящую попытку понять, где, он отбрасывает. Старик Ву рассматривает каждую вещичку через призму разных очков, к основной лампе добавляет свет мелких фонариков, и аккуратно выводит иероглифы учета в своем журнале. Ся Яню нравится то, что он видит. Судя по всему ноликов в суммах довольно много и он сорвал приличный куш. Старик Ву кряхтит, в этот раз от явного удовольствия, когда всматривается в глаза-изумруды медного льва. — Ты… Ся Янь…только что отдал мне все долги и я переведу тебе излишек… когда досчитаю. Хорошая работа. Где ты всё это достал? Новый особняк? На какой улице? Старик даже поворачивается к нему всем телом. Ся Янь как раз пихает в рот последнюю ложку рисовой жижи, жует, хоть жевать там нечего. Что-то внутри подсказывает ему умолчать о деталях. Ся Янь улыбается, заправляя светлую прядку за ухо, пожимает плечами: — Да, особняк. Во французском квартале, вы же знаете. Мне повезло. Старик кивает пару раз, будто бы всё понял, и возвращается к любованию-экспертизе. Ся Янь вовсе не соврал. Проклятое поместье и правда находится в самой заднице французского квартала, на его отшибе, куда не доходят ноги туристов. Совесть Ся Яня — чище латунной монетки. Правда, если попробовать на зуб, монетка явно расколется. Дом манил к себе, даже когда Ся Янь находился за множество кварталов от него. Лежа в своей комнатушке два на два, он листал интернет-магазины, подсчитывал коллекцию скидок и купонов, ведь «социальный рейтинг» позволял ему немало, и пытался вернуться в колею обычной жизни. Ма наконец-то ответила на звонок и обещала встречу завтра, Ся Янь хотел закупиться тапиокой с запасом. Заказать новые наушники. Купить очередные погремушки на шею, желательно брендированные. Кеды, он хочет новые кеды. Обновить гардероб, раз ему так подфартило. Но ведь у денег есть свойство заканчиваться, да? Он не может устроить себе каникулы от своих вылазок. Но мог бы натаскать еще побольше или… или даже… если этот Рэймонд употребляет легкую наркоту, то Ся Янь может стать его барыгой? Та дрянь, что он сжевал с помадками, явно бракованная. Для гашиша слишком странный эффект, даже если он сожрал их в приличном количестве. Да и такие как Рэймонд падки на всякие новые штучки, наверняка. Он ведь стремился попробовать то, чего раньше не делал — трахнуть парнишку. Что, кстати, не было доведено до конца! Стоп. Ся Янь же и не хочет, чтобы было. Что с его головой, а? Он все сделал хорошо. Да, быть может, и стоит вернуться. Наплести что-то поверх, может и правда стать барыгой на какое-то время, поднакопить, но тему секса больше не поднимать. Мало ли, вдруг он вообще ничего не помнит и уверен, что его выебали, так? Так. Ага. Рассуждение про прибыль были завесой, около-разумным оправданием тому, что Ся Янь желал на самом деле. Ему просто хотелось снова оказаться в том доме. Побегать по его скрипучим лестницам. Полапать старые книги. Хихикать от нелепости крутого холодильника рядом с образцом старой печки и музыкальным проигрывателем из какого-то салуна. Там были клёвые песни. Но и это было… просто более глубокой частью того же оправдания. Ведь кроме самого дома, Ся Янь постоянно отвлекался на мысли о его новом хозяине. О том нелепом, что произошло. О том, каким бы оно могло быть, если бы Ся Янь не был под кайфом и не хотел усыпить Рэймонда. Каким бы он был, этот секс с мрачным незнакомцем? Ведь Рэймонд действительно был мрачным. И дело не в бледности или худощавости. В этом британце было что-то, что Ма назвала бы «скорбной печатью», но вместо того, чтобы сломить, она словно питала Рэймонда. Делала его таким цельным, в чем-то хищным… точно. Рэймонд напоминал Ся Яню волка. Из сказок тетушки про бескрайние степи. Ся Янь наконец-то откладывает телефон. У него нет ни одной здравой причины возвращаться в тот дом, даже если он вечно доводит дело до конца, из принципа! Принципы… какие могут быть принципы у такого, как он. Ся Янь по привычке снова крутит сферу между пальцев, катает, придавливает, отбрасывает на грудь и тянет за цепочку до боли. То чувство, когда член Рэймонда прошелся между… то волнение, когда Ся Яня прихватывали за шею. Та странная безвольность и при этом невыносимое желание, которое заставляло буквально хныкать. — Позорище. Ся Янь припечатывает себя этим словом. По потолку гуляет звездное небо от проектора. Россыпь разноцветных мнимых звездочек поверх трещин на кофейной краске. Ся Янь должен всё это как-то исправить, иначе сожрёт сам себя и будет не в духе. А если он не в духе — дела на спорятся. А если дела не спорятся — он не сможет поправить свое положение, а значит не получится наконец-то начать снимать лачугу получше! Ещё пять минут Ся Янь тщательно высасывает из пальца аргументы, доводы и убеждения. Всё для того, чтобы начать одеваться. В этот раз Ся Янь ограничивается майкой, кожанкой поверх, очередными узкими джинсами и кедами. У зеркала он решает тщательно подвести глаза, чтобы те казались более глубокими, тушует подводку до классического smokey. На фоне, для поднятия духа и вхождения в образ, перекрикивают друг друга британские рок-группы. Ся Янь меняет сережку-гвоздик на красное перышко с золотистыми звеньями, тщательно стирает облупленный лак и подрезает ногти. Открыв шкафчик, он долго возится со своей коллекцией духов и по итогу выбирает нечто сладкое. Ведь если этот Рэймонд пихает коноплю именно в выпечку и шоколадки, то конечно же он не может не любить сладенькое, так? Так. Ся Янь шнурует ботинки, сидя на полу. Колонки продолжают призывать то к бунту, то к сексу, то, неожиданно, к совести. Ся Янь отрубает их, когда вокалист просит помочь найти ему его детку. «Детка», тем временем, вызывает такси. В конце концов, у него теперь есть на него деньги.