Часовщик

Полтора года, всего полтора года удалось поддерживать жизнь Инко Мидории. Она угасала с каждым месяцем всё быстрее и быстрее — лечение не смогло ей помочь. Мидория разрывался между школой и ночными «подработками», заработав хронический недосып и потерю концентрации на учёбе, но его это не волновало. Инко держалась первые полгода, уходя на работу каждое утро. Но болезнь подкосила её и вот она лежала у себя в комнате, украшенной капельницами, что ей помогали бороться. Раз в две недели Изуку отводил её на химиотерапию. Приходя со школы, он неизменно заходил к матери и, ласково держа её за руку, говорил обо всём, что произошло за день, поддерживая образ примерного школьника. Но Мидория-сан не была глупа или ненаблюдательна, она понимала, что скоплённых ею денег не хватило бы на оплату курса лечения, медикаменты и помощь сиделок. Поэтому в самом начале её заключения произошёл важный разговор. — Изу, пожалуйста, скажи мне, что ты не занимаешься ничем криминальным? Думаешь, я не замечаю, что ты часто ускользаешь по ночам? — она укоряюще покачала головой. — От материнских глаз такое не скроешь, мой мальчик. — Не хотел тебя волновать, — солнечно и совершенно «не наигранно» улыбнулся мальчик. — Но по ночам я прибираюсь в больницах и прочих государственных учреждениях, — на его лицо легла тень. — Не хотел, чтобы ты считала себя виноватой, вот и не говорил, — с извиняющейся улыбкой закончил он. Инко нахмурилась. Убираться по ночам? Но потом она решила, что, видимо, днём его не взяли из-за возраста, чтобы не привлекать внимание трудовой инспекции. Ей было так жаль, что её ребёнку пришлось с таким столкнуться в таком раннем возрасте. О себе она уже не думала, всё, что её волновало, — это будущее Изуку. Женщине некому было его оставить, ведь даже близких друзей у неё не было, как и родственников, так как она сама была сирота. Иногда вспоминался её муж… что так быстро их покинул, не оставив ни одного способа с ним связаться. Это было страшной трагедией для молодой Мидории-сан — остаться совсем молодой с крошечным ребёнком. А сейчас она даже не могла дать ему знать о сложившейся ситуации. Это тяготило её и заставляло снова и снова, сквозь горькие слёзы, просить прощения у сына. Но время не щадило семью Мидория. Настал момент прощания. Стоя у свежевскопанной земли, с покоящимся в ней зелёным гробом, одиннадцатилетний мальчик отрешённо смотрел за тем, как суетятся люди вокруг. Пришли коллеги его матери выразить лицемерные соболезнования. Почему лицемерные? Ни один и ни одна из них так и не пришли ни разу за всё время и не попытались хоть как-то помочь. Зато сейчас распушились и выдавали речи, каким прекрасным человеком была Инко Мидория. Изуку не мог уже сдерживаться, резко развернувшись, он сбежал к выходу из кладбища, надеясь, что хоть сейчас он сможет разрыдаться, сможет скинуть груз, что лежит на сердце. Но глаза, вопреки надрывным ощущениям внутри, оставались сухими, а лицо пустым и отрешённым. Второй раз он терял что-то безумно важное и второй раз не смог ничего сделать. Он был бессилен. Что перед героями, что перед неумолимой болезнью. Его нашли сотрудники социальной опеки сидящим у ограды, откинувшим голову к небу и бесстрастно рассматривающим облака. Когда он прибыл за вещами, то очень удивился, увидев хмурого взрывного одноклассника у ворот дома. Изуку подошёл к Бакуго, утопая в любопытстве, что от него нужно негласному лидеру класса. — Здоров, Мидория. Я, — он замолчал, мучительно подбирая слова, — знаю, что произошло. И знаю, что из школы ты переводишься, — Изуку вскинул брови. Он всё ещё не понимал мотивов. — Вот, — блондин протянул листок и, дождавшись, когда темноволосый возьмёт его, яростно засунул руки в карманы. — Буду не против совместных тренировок, — Мидория удивлённо смотрел на криво нацарапанные цифры мобильного телефона. Он покачал головой, возвращая листок обратно однокласснику. — Прости, — всё же смягчил он свой ответ, из-за какого-то непонятного порыва. — Не думаю, что у меня найдётся время сейчас на совместные тренировки, — парень ошеломлённо смотрел на протянутый обратно листок. Его лицо ожесточилось и он резко выдернул бумагу из рук, тут же разрывая её на кусочки. — Забудь, всё равно ты бесполезный, — злобно прошипел он, отворачиваясь и уходя. Изуку покачал головой и потёр виски. Та ещё головная боль для него. Социальная опека сопроводила его в приют. Дом, что был ему завещан, опечатали до совершеннолетия. Приют оказался вполне благопристойным, даже по-своему красивым. Стоило признать, что уровень заботы о детях, по сравнению с недалеким прошлым, значительно вырос, в основном из-за того, что героям приходилось часто делать пожертвования, чтобы получить положительную оценку массмедиа. Изуку даже рассмешило то, что те, кого он так ненавидел, обеспечили ему кров над головой и еду. Иронично, не так ли? Да, он грустил по матери, но не позволял хандре накрыть его полностью. Как раз недавно ему стали поручать более серьёзные задания и требовалось сосредоточиться на них, чтобы не угодить в засаду или ещё какую неприятную ситуацию. В кругах, где он вертелся, уже не удивлялись ни его уму, ни пронырливости, можно сказать, что он даже заслужил какое-никакое уважение. Пусть ему было всего одиннадцать, но его ум, отточенный прожитыми там и тут годами, работал почти как процессор, мгновенно обрабатывая и анализируя данные. Даниэль из раздражающего юнца превратился в юношу, что давно привязался к своему напарнику-ассистенту. Кажется, это случилось после того, как Изуку спас его задницу, просчитав намерения клиентов раньше него и, замедлив время, вытащил рыжего раньше, чем они вытащили пистолеты. Тогда пришлось хорошенько побегать и после, на адреналине, они долго вместе нервно хохотали. Конечно, Дэн постоянно напоминал, кто главный и после этого, но без былой неприязни. После заселения в приют стало даже проще, так как контроля за воспитанниками почти не было. Зато была прекрасная одиночная комната всего на втором этаже. Приходилось быть ловким и незаметным, чёрные вещи уже давно стали привычной одеждой. Сливаясь с тенями, ребёнок с изумрудными невинными глазами, поглаживая нож на поясе, сверялся с координатами, присланными на мобильный, и действовал согласно установленным правилам. Забрать предмет, письмо или что там ещё требовалось, незаметно пронести по городу и передать в надёжные руки. Незаметность была главным качеством Мидории, он был хрупким, несмотря на тренировки, низким и совершенно непримечательным в темноте, его волосы прекрасно сливались с сумраком, но он всё равно всегда носил капюшон. Главным же козырем была его причуда. Когда его замечали патрульные, он использовал её и скрывался с их глаз благодаря натренированной скорости и ловкости. В этот раз ему доверили конверт с важным письмом, наказав ни в коем случае не терять его, иначе потеряет что-то уже он. А именно свою жизнь. Такой заказ был редкостью, но и платили за него бешеную цену. И именно в этот раз он облажался. — Эй, мальчик! Ты потерялся? Стой, в такое время нельзя гулять одному. Где твои родители? — услышал он грозный бас позади. Изуку хмыкнул, активировал причуду, но… не успел скрыться за отведённые пять секунд. Тогда, когда он был уже готов нырнуть в тёмный переулок, крепкая рука полицейского схватила его за ворот, что больно вгрызся в беззащитное горло. Изуку захрипел, инстинктивно дёрнувшись руками к шее и выронив письмо. Полицейский отпустил его, удивлённо наклоняясь, чтобы подобрать документ. И Изуку понял, что нельзя этому дать случиться. Поэтому молниеносно вытащил нож и всадил прямо в открытое горло мужчины. Он захрипел и начал оседать, пачкая асфальт кровавыми каплями. Изуку молча наблюдал за агонией, склонив голову. В прошлой жизни он не успел полностью рассмотреть смерть того героя, которого успел достать. Поэтому сейчас впитывал каждый мучительный вздох и тихое бульканье. Письмо, конечно же, он поднял до того, как кровь бы залила его полностью. А так на нём красовались лишь маленькие разводы, и Мидория лишь надеялся, что кровь не просочилась внутрь конверта. Вытерев лезвие о траву, он кинул последний взгляд на застывшее в нелепой позе тело и продолжил путь, накидывая на голову капюшон. У него есть задача и он с ней справится. Как и обычно.