ноктюрн на малиновой

поцелуемся?

реванш 5.1.

улица малиновая. она с перегоревшими фонарями, с сжиженными, в лужу грязи и света, домами. если смотреть сверху, с неба, то всё расплывается. этот город в руках не удержать: он польется через щели пальцев, через края рёбрышек худощавых кистей. хван молится химере-химееру, своему верному псу, господу-богу. суёт ему пальцы в пасть, стекольно скалясь. в неприветливой россии царский вид покорного перед дворнягой хёнджина, блять, – самое пугающее в уже кошмарном. он принцесса лунных сколов. он ютится в однушке, он сливается с кастрюлями и плавится в ложках, он погрызенный железом натюрморт с изжеванными в кровь губами. распластавшись на полу, как мёртвая бабочка раскидывает крылья, в хвановых кистях кости перебирают спектакль. пальцы двигаются сами по себе. то плавно, то резко. часы мигают нервозно.

***

время за двенадцать. улица малиновая. фонари перегорели. волосы хвана тоже малиновые, скорее даже клубничные. лужи домов и лужи дорог. наступает он всюду, не боясь простудиться. кеды трещат по швам, но тихнут, когда хёнджин господне шипит. и если бы его возможно было вшить лоскутками в природу, то он стал бы закатом мёртвого художника. он красив! он принцесса лунных сколов. время за двенадцать, а улица сменилась лишь названием. богово. смешно, хвану смешно, течёт мрачной улыбкой, – он любит читать названия улиц и пересечения проспектов-домов, особенно ночью, когда он – опасность и он – жертва. ближе к облезлому подъезду его тошнит от энной затяжки на скорлупу выпавшей краски. "теперь жвачку искать придётся ", – сознательно констатирует у себя в голове. хоть одна мысль за долгое время. богово отсырело. хвану время прятаться в брюхе дома, в далеко за двенадцать по времени, под щемящим желто-болотным светом перемкнувшей лампы. а та скоро лопнет, чтоб было не так скучно. его встречают почти любезно. у этого костлявого парня с синей макушкой слова изо рта вылетают так же весело, как лопается лампа: – включим снафф-порно, чтоб твоя рожа обрела более счастливый оттенок? или как? – резко говорит хан, наблюдая за тем, как хёнджин пытается снять кеды. в коридоре пропахло улицей и старостью дома. зеркало треснуло. хван швырнул обувь в сторону комода на котором пыль явно постсоветская, а стоящие парфюмы точно принадлежат какой-нибудь мёртвой бабке. а хан лениво продолжает: – здесь уже все передохли, кроме меня. и теперь тебя. хёнджин снимает ветровку, закатывает глаза. – ты убил? – вяло, облокачиваясь на потёртую стенку. – они сами! как на свалке. если хочешь с ними, то вперёд. хан наврал. все живы, и хёнджин это слышит: музыка ебашит до импульсов в пустой желудок. в одной из комнат точно кто-то есть. хван плетется за джисоном по кривому коридору, пол которого выстлан линолеумом, а тот – вздут, потому что кто-то пролил чай. обои где-то отходят; вот-вот потолок на голову рухнет от шума и слабости. у хана дома странно…и чуть-чуть страшно. на деревянной двери висит огрызок бумажки, и какие-то слова начирканы зелёным фломастером. видимо, воспоминание из детства, которое джисон не хочет срывать. но за дверью – настоящее: матрас с иглами и разноцветные головы. – стрёмно. – тебе не привыкать, – с издевкой ловит хан, плюхаясь на кресло. где он уже успел найти стакан? хёнджину лень говорить, он устал. он рыскает по чужим карманам в поисках мелочи, а затем, найдя нужное, падает на диван. свет мигает, банки-пепельницы, острые углы, плавные движения, хрупкие кости и зубы. и ведь серьёзно некоторые уже в отключке на кровати, найдут под кожей иглы утром, тихо шипя вынут, и закурят очередную. на подоконнике сидит ли феликс, которого хёнджин не видел ни разу в своей жизни, но наблюдать за ним – единственное интересное, что существует в этой квартире. сколами своих колен, исколотыми руками, нежными движениями, ли будто кричит: убейте! его чувства похожи на вкрученный в нёбо штопор. феликсу здесь скучно как никогда. он соскакивает с края подоконника, проходит пару шагов напрямик к хвану, сжимая между зубами сигарету. – паршивый, – ёнбок цокает и заваливается рядом. – ты? – вяло очерчивая зрачками линии тела напротив, шепчет хван. – нет. хан уже показывал тебе снафф-порно? – откуда такая активная паршивка взялась? – хочу врезать тебе в переносицу. я видел тебя там. – шавка. ёнбок захотел – ёнбок сделал. а хван тупица: бьёт в ответ и это совсем не нежно. заезжая по скуле что-то сладко щебечет, а затем подставляет живот под кулак. но у ликса с собой ножик, блять. всё же странно. бей ножом! не бьёт. хан бы это снял. но сильно увлёкся, пока смотрел: думал, что это раскраска черно-белого фильма. много что думал, но не думал вставать. а зачем? они сами разберутся. вон! локоть влетел по кадыку. не больно? нет. лишь неприятно. больнее, наверное, выгрызать кадык. а феликс это проверил? нет. не успел: чан въебал обоих. они помешали спать. – уебаны, – тихим голосом вбил чан. даже по-отцовски получилось. и снова рухнул в постель. а между хваном и ликсом теперь чеширская лыба хана, лужа крови и сбитое дыхание в рассинхрон. – ты ахуенный. – ты танцуешь тоже…неплохо, – хрипит хёнджин, вытаскивая из кармана пачку сигарет. запнулся. достал две. – будешь? – буду. ты наврал. – да, наврал. танцуешь не неплохо, а ахуенно. как я, – спокойно говорит, полунежно пихая меж чужих, окровавленных губ, сигарету. – нам пора сваливать, – ликс успевает зацепиться рукой за запястье хвана, мрачно-настороженно процедив, а затем стеклянно улыбнувшись: – нас съедят. – ты воруешь мои мысли. – мы чем-то похожи, принцесса. хан вяло махнул им рукой, проводив взглядом. лень вставать, уснул на кресле. вместо лыбы на него взобрался ли минхо, там его называют чеширом. а джисон лишь украл улыбку.

***

промозглая улица их заждалась. ликс похож на новорождённого котёнка, когда щурится от света фонаря и сонливости. но все портит кровь, и хван её кое-как пытается стереть. получается плохо: слишком-слишком ласково. гадость. лицо окисляется от этого. они идут на малиновую. – щас бы делить полку пополам, а не ползти с каким-то..м-м..мальчиком…по грязи и лужам. –...мальчиком… – спокойно выделил хван, выдохнув дым. – хёнджин. у меня только выпивка. и сигареты. и ещё что-то. – …что-то, – передразнивая, зашептал ликс. – хёнджин, имя у тебя трахательное. мы уже у дома? – типо того. малиновая встретила лопнувшей лампой и мотыльками, а железная дверь оказалась недоброжелательной. они поднимаются по лестнице, изредка хватаясь за перила ( когда ноги уже совсем не держат). руки становятся пыльными. в пепле и крови. даже лизать как-то неприятно. дверь прожгли бычками сигарет. кстати, хёнджин курит мальборо под цвет волос. входная дверь открылась с трудом, а внутри так тихо и пахнет странно. химеер спит. ёнбок проходит внутрь аккуратно, шугается псины, а после садится рядом и чешет его за ухом. – ты собака, он собака, – весело замечает ли. – я собака. мы похожи! – в пасть не залезь случайно. сожрёт с зубами и не выплюнет. – боюсь-боюсь, – смеётся и отходит от химеера. хёнджин сказал правду, а убедившись, что ликс не будет съеден, ушёл в ванную. руки в крови, ебало в крови, всё в крови. ещё грязь липнет. дурацкие волосы просто сливаются с царапинами! хван искусан и пожёван не собой. вода из крана холодная, зеркало в подтеках, покрытие на полках лопнуло от влажности еще в недавних десятых годах. ну, когда он ел наркотики, а не они его. и когда запястья были целее, а глотка не расцарапана. он, шатаясь, вышел из ванной и практически затолкал ёнбока в комнату. уселись на полу. рядом с покоцанным диваном есть стеклянный журнальный столик. хёнджин высыпал на него горку порошка и делит кое-как, пока феликс ноготочками высекает на ладонях кровавые полумесяцы. и смотрит, смотрит, смотрит. он голодная дворняжка. – торопись. – зачем? – кинжально улыбнувшись, спросил хван, и откинул в сторону карточку. – ешь. на улице что-то скребёт по стеклу, а ёнбок шмыгает носом. хёнджин заводил ухом, а когда обернулся, ликс уже лежал на полу. кошки разгуливают в палисадниках, прыгают на подоконники; засыпают, свернувшись в клубок, в шинах-вазочках тюльпанов. хван дурно понимает происходящее, но наверняка знает: кошек нужно покормить. не сейчас, но нужно. затем хёнджин осознает, что он не чувствует своего лица, а после замечает ёнбока, что магически красиво стирает коленки об жёсткий пол, пока ищет зажигалку под диваном. – принцесса, помоги, – беспомощно обращается ли, по-странному хихикая. – мне нужно подкурить…сигаретку. зажигалка провалилась в тартарары. – пошли на кухню. – без проблем, – выдыхает и вскакивает с колен на ноги, еле как успевая тащиться за хваном, который схватил его за запястье и поволок. а на кухне есть цветок, хрустальная пиала, которая теперь пепельница, старый холодильник и липкий стол. хван рыщет по полкам в поисках спичек. феликс мотает ножками, сидя на подоконнике. потом спрыгивает и что-то шипит под нос. хёнджин нашёл спички и, с горем пополам, поджёг. прошло пять минут, как ли феликс закурил. он болтал ногами и ртом. по-всякому обзывался, будто ребёнок. он был похож на картину, потому что тусклый свет безумно красиво разливался по коже, растения почти срастались с ним, а псина сидела у ног. феликс потушил сигарету и сказал: – мне холодно. я щас умру. хван стукнул по столу костяшками. – валяй. ёнбок надулся, опять пробубнил что-то и слез со стола. ладошки липкие. отыскал спички и поджёг четыре конфорки. с довольной мордой согревал ладони, а когда оттаял, сел рядом с хваном. – а мы здесь надолго? – интересуется без страха. – да, – отвечает хёнджин и тушит сигарету в пиале. та чуть-чуть трещит. а потом было затяжное молчание. улица покрылась водой, а между веток втискивался рассвет, и феликс, выкуривая последнюю сигарету из пачки, с приступом тошноты, вдруг взглянул на нервные часы: три тридцать три. он проглотил слюну и сказал: – в это время демоны из всех щелей лезут. хван задумался: бог ведь любит троицу. – в смысле? – щас на небесах все расслабились на минуту и бесы полезли, – ухмыляется ликс, будто он самый мудрый старец. делает последнюю тяжку и ощущает подступающую рвоту. – это моя самая ужасная ночь, ёбанный ты чёрт. – ты мне тоже очень нравишься, – крикнул хван, хрустляво поднимаясь с табуретки, чтоб догнать ли, который уже, кажется, выблевал желудок. он заглянул в туалет. там всё то, что он представлял: ликс на коленях, у ликса кровь из носа, у ликса сквозные зрачки и дикий плач. а ещё у ликса рвота. выдох. это происходит как минимум в еще трёх квартирах на малиновой и в богово. это норма. хёнджин посмотрел и ушёл (за стаканом воды). через час? два? стакан был наполовину пуст. химеер свернулся в клубок на краю постели, а хван прижался к холодной батареи и грызёт пододеяльник. светает и становится неприятно. хотя неприятно было всегда. ёнбок спит; пальцы хвана перебирают прошедший спектакль: ни одного плавного движения. "кошек нужно покормить", – в который раз думает хван. кстати, он недолюбливает кошек. потому что если смотреть на минхо с закрытыми глазами, то можно услышать его шипение, а если открыть глаза, то он их выцарапает. причём лыба с лица не сойдёт до самого конца. отношения у них натянутые, но порой хёнджину приходится мириться с тем, что он до сих пор не в могиле только из-за того, что минхо его откачивал чуть ли не от каждого передоза. и потому что минхо засовывал ему пальцы в рот, когда хёнджин глотал таблетки, упивался до алкогольной комы и множество-множество раз "когда хёнджин…" возможно, минхо бесконечно спасает его, потому что знает, что тому не хочется жить. мучает. или он себя спасает? хван вылезает из-под одеяла, осматривает комнату. скрипло и пыльно. он проходит мимо шифоньера, который страшно открывать, потому что там наверняка поселились моли; замечает между стеллажом и диваном, стоящих предельно близко друг к другу, зажигалку, которую ёнбок так тщетно искал; багета скоро рухнет на вазу (бутылку из под пива) с цветами. полный беспорядок. он проходит снова на кухню, дым ещё не выветрился, а руки зудят. открывает холодильник и думает: "если убить минхо, ему это скорее понравится или разозлит?" – закрывает холодильник. из интересного в нём только мысли. кошкам сойдёт собачий корм? да похуй. хван накидывает олимпос с прожженой на рукаве дыркой и почти полностью трезвеет, ощущая запах краски в подъезде и холод с улицы. покормить и свалить в постель. стеклозубый такой. лампа правда треснула – весь асфальт усыпан осколками. кого-то задело: капли крови на лестнице и лужа малиновая. кошки грызут корм. хёнджину дико скучно и хочется спать. он праздно волочается до двери, гремит ключами и вваливается в квартиру. а потом падает в коридоре на пол. сладких снов?

***

ёнбок отпинал его поутру. доброе утро. слава богу, железную ложку для обуви не взял. у него, знаете, частенько перепадает возможность вырезать какой-нибудь сладкогниющий орган хвана, но он что-то мелочится без повода. а вот поводов пырнуть его тринадцать раз – три в живот, пять в сердце и пять в спину, – просто море. странный ли ёнбок, странный. хёнджину понравилось. он для пущей сласти поскулил, тогда и феликсу ещё сильнее понравилось. они будто взаимно друг друга калечат-лечат. всё. они устали. у хвана есть нездоровое желание вгрызться во что-то (он поэтому пододеяльник сгрызает и говорит, что постель язвит). ли протягивает ему руку, хёнджин хило поднимается. сильно отлежал спину. а то и не мудрено, если спать в коридоре на кафеле, который к тому же в песке и грязи. с улицы кровь в ковры принесли и, наверняка, осколки. опять эта кухня. опять этот человеческий натюрморт: феликс, как развалины домов, лежит на подоконнике; хван полусидит на табуретке и полулежит на столе с острыми рёбрышками, от которых на коже малиновые вмятины. последний мурлычет в переносное радио под сухими растениями, просит полёт валькирий и получает его. так натюрморт превращается в пейзаж. а феликс ловит короткий смешок. – мы в фильме? – мягко роняет изо рта, а тело мякнет. – ага. – подтверждает хван и с выдохом тушит сигарету, потом протягивает руки к ползункам радио. мурлычет на самом волнующем. ему хочется чего-то. – сейчас ты по подоконнику разливаться будешь. знаешь, кто мне подарил радио и пихнул в него классику? – он поворачивает ползунок вправо, спрашивает тихо и смотрит на феликса. хёнджин любит бурю. это семнадцатая соната бетховена. – не знаю. – ёбанный хан джисон, – нервно смеётся. он и не ожидал ответа на вопрос. – этот чёрт любит снафф, извращения и классическую музыку, блять. представляешь? а… ещё он любит минхо...и жёстко трахать его...но я этого не говорил. – а минхо что любит? – неподдельно интересуется ликс, прежде тихо хихикнув с уточнения о джисоне. – наркотики, котов, – что, собственно, почти одно и то же, хана… и вырывать меня из лап смерти, а я бы их расцеловал по-французски. феликс смеётся. радио шипит. хёнджин слабо улыбается. безумно хочется плакать и сломать хребет ёнбока по-случайности. это как потрошить рыбу или резать свои руки под ноктюрн. ликс так любит сидеть на подоконнике. локти у него как кинжалы. хёнджину наскучило. он медленно встаёт, ножки табурета скрипнули. – поцелуемся? – хван даже не ждёт отказа и как-то нагло стесняет пространство. будто давит. – ты паршивый, – кусаясь словами, отвечает ликс. руки заводит за спину хвана и переплетает пальцы своих худощавых кистей. – цвет лица у тебя болезненный. зелёный. плохо? – а у тебя губа порвана. больно? – да, – отвечает и вгрызается. ли перекусил ему язык и сжевал губы. рот в крови, поэтому хвану теперь тоже больно. он сдавливает кожу ёнбока пальцами. там будут жёлто-фиолетовые синяки и лопнувшие, как лампочка, капилляры малинового цвета. всё зудит. хёнджин продолжает целовать, ёнбок продолжает кусаться. живот сгорает. чувства похожи на вкрученный в ребро штопор. стекло запотело. ликс расцарапает хребтом окно, если продолжит так вжиматься? может, он вообще выпадет. а там такой красивый день и одна мёртвая кошка в палисаднике. дети её хоронят и не замечают, что происходит на третьем этаже пятиэтажки. хёнджина тянет к порезам, он их зализывает. а клыками тихонечко грызёт локти феликса. ему кажется, что тот к нему ближе, чем собственная сонная артерия (которую он так мечтает вспороть). то, о чем мечтал феликс – это трахаться с хван хёнджином. а вытрахать тело и проколоть сердце феликса – это то, о чем мечтал хёнджин. и оба ставили на то, что будут скулить. были правы. к тому же, когда ликс скатывается затылком по стеклу – тó противно скрипит. радио рычит баха и моцарта. феликс стонет, исходя на высокие ноты. он высекает по коже полосы. ощущение, что сердце сейчас лопнет. сводит межрёберные спазмы. хван режется (улыбкой, костями), когда трахается; ёнбок скрипит, расцарапывает зрачки своим видом и заостряет клыки. – кожа облезлая на бёдрах, – выдыхает и шепчет хёнджин. разглаживает тонкими фалангами подвздошные кости. он дышит на износ и горячо. – ты змея? – да, – рассмеяшившись, проводит рукой от кадыка до солнечного сплетения хвана. его шею сводит. – поверишь мне?.. – нет. это от наркотиков. – тогда и спрашивать было нечего, – возмущается ёнбок и его вдруг рефлекторно складывает пополам, – так, что он теперь прижимается своей грудью к груди хвана. позвонок трепещет и зудит. стекло стёрло кожицу на выступающем хребте. малиново. это к лучшему: ликс может сожрать и вылизать рот напротив, может перекрутить хванов язык в фарш, втиснуть пальцы меж его хрупких рёбер насквозь. но хёнджин решает засунуть в порванный уголок губ ёнбока сигарету. заворожительно прикурить её и не бояться что ликс потушит окурок о его шею. потому что даже если да, то так смотрится круче. на взвываниях вивальди – зима, тела феликса и хвана обмякли. словно поймали кончиками пальцев слабость, а на ресницы упали поцелуи. первые поцелуи, от которых было не больно. дети похоронили кошку. в сутолоке порезав ладошки об стёкла уличного фонаря, разревелись. феликс оделся быстро. ключицы покоцанные, грудина тоже. ему так нравится сидеть на подоконнике. он устало отключил хриплое радио. зевнул, достал кружку из шкафчика и сделал чай. хёнджин вылавливал в то время интернетные новости, безостановочно курил, заплетал себе нелепые косы наизнанку. будто ничего и не было. и день на малиновой стоял благородный. солнце скрылось. а в богово идёт гроза, но хану, в принципе-то, похуй. минхо только шипит на небо чуточку. – видел, как забавно дети похоронили кошку? – не вылезая из телефона, спрашивает хван. – нет… – а, точно..нужно было развернуть тебя лицом к улице. хёнджин стряхивает пепел, поднимает взгляд и продолжает: – она, наверное, отравилась.

***

смеркалось. химеер весь день спал. апофеозная псина. клубничный хёнджин, с подтёкшей тушью, собирается выгуливать дворнягу. накинул жженый олимпос и практически зацеловал химеера. феликс изумлённо наблюдает. он тоже спал весь день. – хочешь с нами? – сухо спрашивает, пока надевает на радостного пса ошейник. – сигареты, мороженое и что-то ещё…а, водку. запомни. – купить? – нет, посмотреть просто, – грубо, но он улыбается. чёртов хван. феликс пулей-дурой собрался и выпрыгнул в подъезд. сам как псина. в ларьке у дома на малиновой, дед заговаривает замки. это смешно. пролетая через переулки, они останавливаются на детской площадке напротив какой-то пятиэтажки. там тоже кто-то трахается? хёнджин вытягивает пачку к носу ликса. ковыряет носком кед мокрый песок. кто-то забыл формы для куличиков. химеер бегает вокруг скамейки, поводок тащится за ним. хван снова закуривает. курение и секс – самое безопасное в его жизни. он шмыгает носом и говорит: – в сумке есть шоколадка, достань, – вдох-выдох, – пожалуйста. ёнбок залезает в сумку, на улице темно. нащупывает ложку и достаёт. на лице рисуется что-то вроде удивления. он хихикнул и спросил: – ты колешься? – нет. это для йогурта. а вот ты колешься, сгибы в синяках…руки худые…м-м.. – расшатываясь на двух ногах, отвечает хван, – …ми-лый, ты дашь шоколадку? – я не колюсь. на этот раз феликс находит шоколадку и протягивает её в руки хёнджина. – верю, – успокаивает. выбрасывает окурок и вдавливает в землю. – домой пора. химеер! – подзывает псину. та ластится к ноге. – я лучше к себе, – не заинтересовано говорит ёнбок и тоже выкидывает окурок. – ты обиделся? – разве что...на то, что у тебя нет героина. не более, принцесса. если тебе понадобится что-то от меня, то можешь позвонить. имя у тебя трахательное, хван. – мне будет одиноко, – присаживаясь на корточки перед ликсом, внушает хёнджин. – подрочи. – я не о сексе. – я для другого не гожусь, – феликс пытается увернуться, тихо шипя. и у него получается. хван не держит, но цепляется, причём за внутренности. уйти всё равно получилось. это-всего-привязанность. нужно было сразу ножом в живот бить, феликс впервые ошибся именно тогда. цепная реакция. он псина и уже на привязи, но до сих пор не в апофеозе. хотя, кто знает. мысли хвана – сплошной мат. дома стало холоднее и неспокойнее. ёнбок будто впитывал в себя всё самое ледяное, смертоносное. а теперь он дома. наверное, дома. не факт, что дошёл. ключи звонко упали на тумбу у входа, на кровати скучно. хван снова похож на мёртвую бабочку, пытаясь дожить до утра. кошки мяукают. химеер лает. хван ест таблетки и запивает водкой залпом. это будет не смертельно, но чувства исчезнут. он наизусть выучил абсолютно все способы умереть. ноктюрн разрывает чувства, пока хёнджин в трипе рвёт вены, режет руки и тянется лезвием к шее, но не решается. каждый раз не решается, ведь рядом нет минхо, который спасёт. не сейчас. это должно случиться не сейчас. но, должно быть, хван не рассчитал: кровь льётся истошно, а вместе с тем – всё мутнеет. это должно было произойти. хван идиот. впервые своевольно ухватился за жизнь. но казалось, что она отпустила так же, как ёнбок или самый мучительный трип. это неприятно. на малиновой улице горит единственное окно пятиэтажного дома с пятью подъездами. горит тускло. на подоконнике никого нет, а хван на коленях, руки на табуретке, горло разодрано. история повторяется, но никого нет. дожить до утра? сложно. хёнджину кажется, что у него зависимость от подступающей смерти. поэтому наркотики лишь флёр. малиновая параллельна богово, а секущая – бархатная. там живёт ли феликс, который не дошёл до дома. он развернулся на полпути и почти выкрутил из ребра штопор, пока бежал к малиновой, где пятиэтажный дом, пять подъездов, одна квартира и один хёнджин. тусклый свет, кровь на кафеле, химеер – верная дворняга в хвановом апофеозе, слёзы на крови и под футболкой, разорванные вены. на липком столе разбитая бутылка водки, осколки (один из них в обездвиженной руке), раздолбанные таблетки клофелина – хван его нюхал и ел. а потом блевал им, пытаясь выжить, и поцеловать ёнбока в шею.

***

в богово снимают снафф-порно. разноцветные головы не перестали появляться в квартире под номером семнадцать. там вечная буря. джисон забрал радио и химеера. он хотел бы его убить. потому что он любит кошек, но минхо умер следом за хёнджином, потому что забава исчезла, потому что рано или поздно котёнок окажется в целлофановом пакете, потому что на самом деле это была забота и попытка дать шанс, шансы. в квартире номер семнадцать постсоветская пыль липнет к языку, хану некого гладить по голове. матрас в иглах. подоконник пуст. три котёнка в могиле. ёнбок буквально вонзил штопор в ребро, сердце лопнуло. рот был в крови. когда хану приходилось резаться трупьей сказкой о хван хёнджине, – все почему-то замолкали. а он без устали твердил: " девяносто, сто восемьдесят, двести семьдесят, триста шестьдесят, – так крутились его запястья. они так громко хрустели. хотелось заткнуть уши. я, кстати, больше не слушаю ноктюрн. и запомните: хван – побочка чего-то крутого, но считал себя лучшим. он убил то, что любит, мечтая умереть. побочка. он даже вонял в тот день таблетками и хлоркой. ёбанный хван хёнджин."