на четверых
28 июня 2022 г., 03:24
засунуть руку в пасть
своего горя пластикового,
– проплакаться с опаской,
что никто об этом не узнает.
от убийц за 09. – 10,…
ширево
существует и кесарево. это улица такая. вообще, минхо пришёл с неё, и что интересно: она – сечение трёх других улиц. богово, малиновая, бархатная, кесарево-сечение. «там много кошек и деревьев. пересекая арку в двор-колодец – начало улицы, – попадаешь в иной мир. в мир спокойный и солнечный...» на той улице, в зарослях лопуха, крапивы и высокой травы, игрались солнечные зайчики над однажды вспоротым брюхом котёнка. лучи переливались мелодией света. убаюкивали храбреца. минхо прогуливался за домом, ему было десять лет (сиял июнь). найдя котёнка, раздалась уже его мелодия. мелодия слёз над крепко-крепко спящим животным, поймавшим солнце через сечение на брюшке. горсти растений, можжевельник, жидкая кровь, неживые животные и книжки о них – это то, на чём взращен минхо. ему однажды показалась странной неизведанная любовь к хулиганам с битой за спиной. а у хан джисона, того самого хулигана, зияла (зияет) сквозная дыра в башке, запуская внутрь чужие и дурные мысли. но он прекрасно понимал, что вечные попытки минхо помочь чему-то мёртвому – выйдут ему же боком, поэтому спрятал его за пазуху и больше ни-ко-гда не отпускал. и не подпускал к мертвечине: уводил взгляд, кричал в самое ухо, иногда даже тыкал пальцами в рёбра. очевидно созданные друг для друга: хан с коллекцией динозавров, минхо с книжками о них; хан, обожающий слизывать кровь – минхо, предельно часто падающий с турников и лестниц. они были скреплены клятвой – порезом на большом пальце и нелепым поцелуем в пятнадцать лет. рецидив любви имел неумолимые последствия. а всё началось с песочницы и громких визгов, когда минхо насыпал хану песок в глаза, чтоб увидеть отблеск слёз. они тем вечером кувыркались по всему песчаному полю, пытаясь влепить друг другу сочные синяки, а когда разошлись по домам, ощутили странный летний зной, но он был не снаружи, а где-то в грудной клетке. напоминало стрекот насекомых или верещание птиц. …бабушка хана была чудесной и вкусно готовила; редко ругала: лишь однажды. а минхо воспитывался ласковой женщиной с тонкой кожей. она более шипела, нежели бранила, и то это было редко. умерла она быстро: когда минхо стукнуло шестнадцать. было больно и слезливо. хан таскал ему шоколад, поцелуи по щекам, держал его трясущиеся руки, старался залезть минхо под рёбра, чтоб самолично разогреть обмякшее и обледеневшее, горем утраты, сердце. он пытался собрать его слёзы и развеять по ветру, чтоб они унеслись и засияли в небе. чтоб сияли грустно и напоминали вечную мерзлявую тоску. а когда умерла уже бабушка хана, – он почему то не придал этому значения. лишь сохранил её кассеты, пару парфюмов и ремонт в коммуналке. тихо собрал свою сухую печаль, разгладил сочащиейся жижей раны, ободранные губы и, кажется, не сдержался, громко заплакав. минхо рядом не было. минхо ни разу не видел его слёз (кроме того раза в песочнице), но хан плакал так же часто, как ли разбивал локти и раздирал живот. время бежало не в угоду волосам и паутине капилляров в глазах обоих. хан собирал уже коллекцию людей, которых бил с журчанием в желчном пузыре. на самом деле, он всегда был жесток. даже когда бегал от богово до ларька с мороженым, где дед заговаривает замки, а оттуда – до кесарево. он калечил практически всех, кроме минхо. хотя, ему казалось, что эта испарина крови, вечные налитые жёлтой синевой синяки на его коже и странно хромающие одноклассники, ранили минхо куда больше, чем джисон тех самых одноклассников. и он был не прав. сечение, тотчас, как минхо пробрался дикой кошкой в брюхо богово, превратилось в скопление аллергичных трав, солнечных лучей и подбитых камнями животных. в общем, ничего не изменилось, только ли начал таскать в кармане ножики и всё звонче бренчать кровавой капелью. джисон стал таскать ему шоколад, рецептурные бланки и просить протирать пыль с комода у входа. а минхо ни разу не протёр, но хан его за это и любил, возможно. в семнадцать лет ему врезалось с размаху в дифрагму, так – исподтишка, кольями, – первое убийство. джисон не налажал: он изумительный, ленивый и фантазийный герой чьих-то кошмаров. …тэхён был нафарширован восьмыми снарядами. он блистал, мерцал, визжал в сыром подвале. точно салютуя смерти, взрывались органы. от него остались ошмётки и вспыхнувшая, от капель крови, лампа. ликвор и грязь, на полу мерзость – влага, тараканы; труп, точнее, остатки, наверняка съели крысы и тоже подохли. а подвал навсегда остался закрытым в домовых катакомбах, но происходящее в нём – запечатлено на плёнке ласточки. и, пожалуй, это было в первый и последний раз, ведь кость в глотке хана, на которую облизываются все дворовые собаки, была той колющей болью убийства над телом человека. он лишь хочет сохранить свою шею. и стоит добавить, убийство над телом – не убийство духа: тэхён был редкостным ублюдком. в нём могла существовать душа? нет. он просто мясной мальчишка с пустыми глазами и шрамом во всё брюхо. от человека лишь потроха да морда. вскармливаясь плотью, раневым отделяемым, различного рода поцелуями и болью, джисон однажды ослаб. он нашел успокоение в мурлычащем минхо, в наркотиках и съемке кино. ну и в музыке. его поэзия фольги и хриплых стонов – особенная, его любимый актёр – ли минхо. он искренне считает, что все избитые – массовка, – не более. хан любит кормить минхо с рук, а минхо любит открывать рот для хана. в кармане его джинс лежит пятисотка, зиплок и ключи. нарубая на магнитоле в дряхлой машине чайковского, одновременно с тем забивая косяки, он чувствовал себя лучше всех на свете. и был таковым. а рядом с ним вечно, словно юркая и режуще острая тень, плёлся минхо, обвиваясь вокруг, дыша, и практически ничего не видя, не чувствуя. зато знал он всё. любимый наркотик хана? амфетамин. почему? потому что выбрасывается дофамин. до-фа-ми…-н!***
в коммуналке на двери висит огрызок бумажки, зелёным фломастером обиженно накорябано: « вампиры боятся вербены и моих колов, так почему мне нельзя спасти мир?» – а за дверью настоящее: сухость комнаты сбивается влагой, проступающей легкой испариной по коже, пока хан и минхо трахаются. трахаются на матрасе с иглами, ни разу не заострив мысль о том, что иголки – это, как минимум, неприятно. а тем более иголки под кожей. им важно лишь то, что изыскание некой жажды жить, кроется в набитых сочных синяках, в жаре костей, не скупых обгладываний тела сверху донизу; хоть сухожилия грызи и вены клыками медленно вдоль препарируй – они устало или резво внушат: гонимые к любви – отыщут ту в гонении за болью. и так рухляди рта хана, когда он целует минхо, становятся невыносимо влажными; язык – лоскут, ловкий и будто обволакивающий каждый зуб. особенно хану нравится лизать клыки, стараясь напороться. хоть бы раз получилось. он прикусывает губу. в комнате тихо, если речь о пространстве, а вот минхо взвывает. ей-богу, он есть та не изверженная симфония, однажды подохшего гения-композитора. поэтому хан его так любит, так вылизывает, так целует, так лелеет и хранит каждый его вдох-выдох на плёнке; съедает его тело и как-то истошно вбивается внутрь: всё старается то ли выбить дух, то ли вынудить кончить – ему неясно, но и то и другое выходит отлично. по телу будто гроза пробежала, а раскаты грома отзвучали где-то над панелькой в богово и в мигренной голове минхо. ничуть не сухо, больше – липко. в матрасе ни единой иглы. всё враньё, всё байки синей макушки. всё страхи разноцветных голов. минхо раскрытым, красным и жутко влажно-горячим ртом, улыбается. у него тонкая кожа. грудная клетка поднимается блаженно, и каждая косточка на ней, как изысканный шов. с виду он прозрачный, хотя и кожа поблёскивает, и дрожащее дыхание чуть слышно, – всё равно, его будто нет. тонкие пальцы неразборчиво перебирают ниточки пододеяльника, на грудину давит что-то тяжелое, вроде взгляда хана. минхо вновь улыбается. он предпочел бы руки джисона лезвию бритвы на шее. так или иначе, будучи живым призраком, долго с целёхонькой глоткой не протянешь. …он и не пытается. вдыхает скрупулёзно очерченную дорогу амфетамина и тотчас слепой дождь – есть то, чем он является. на птичьих правах строго верещит о том, что слабость не его порок, а лишь отголосок детских шалостей над ним. он выточен-отточен. лопатки-крылышки. насидает на джисона и плывёт страннейшей, кислотно-розовой нежностью, когда видит в глазах напротив десять искр и вытекающие из глаз зрачки. в серванте отражены изгибы его бедёр, белёсые предплечья и такое по-кошачьи податливое тело. хан тянет ручонки к дугам его грации. тоже лыбится, ему весело и неспокойное сердце практически лопается внутри от быстрых-быстрых сокращений. пока хан оглаживал локотки и дивился выпирающему позвонку в отражении – над богово сырел сизый дым и небо словно заменилось океаном: глубинно-синее. звёзды-иголки, в полотне небесной постели, практически не сверкают, – так, поблёскивают. они ни в коем случае не сравнятся с минхо, который сейчас неспешно вытирает тело краешком пододеяльника. это так: чуточку надавливая, неспешно-торопливо. на лице послегрозовое спокойствие, сравнимое со всеисцелительной силой. руки зябкие и треморные, будто смятые дрожжащие стебли цветов под ливнем. он точно пронизан мыслями, которые молниеносно пролетают и застревают в тяжёлых стенах панельки. хан в полуотключке, по-своему отбеленный, как выцветшее постельное белье. пахнет странно: влажно, удушающе, но даже так есть нотки приятного. может быть, стирального порошка. он искоса смотрит на занятого минхо, сам изнеможен, медленно протягивает к нему руку, осторожно гладит. после немого разговора, когда ли тягуче моргал, словно целуя глазами, а хан мягко улыбался, оба вмиг переместились туда, где всё реально. но реальность – это сознание. а сознание хана пропитано спиртом, пахнет сгнившими яблоками; сознание минхо просто расцарапано и зализывается густыми слюнями. выходит — у них одно сознание на двоих: неправильное. и одна реальность на двоих: неправильная. …минхо омыл тело в горячей воде до такого состояния, что если провести по коже – раздастся скрипка. намеревался так же отодрать (во всех смыслах) хана в ванной, но тот забавно надул щёки и захлопнул перед его носом дверь. он любит принимать контрастный душ и зависать на лазурную воду. лазурную оттого, что волосы голубые.***
богово, в сущности своей, напоминает запачканную грязной водой набивку детской игрушки. абсолютная обыденность – снег среди лета, кровь по асфальту, зуб, вбитый в лавку у подъезда. старожилы уже привыкли слышать во время дождя музыку хана. это так очевидно, что отдаёт сыростью некой. а в квартире прям сухо. кухонька высокая, но маленькая. минхо обычно забирается на холодильник, чтоб много места не занимать. после секса практически всегда они идут на кухню. у них часто бывают гости, но не бывает дома нормальной еды. у минхо тонкая кожа. они пьют кофе и что-то размышляют на непонятном для всех языке. хан, обожательно глядя на ли, вскидывает ноги на стол, в то же время тянется руками к краю, чтоб захватить блюдечко с печеньем. не любит крошки, поэтому сгрызает на блюдце. там же тушит сигареты. однажды! с бархатной, на другие три улицы, дойдут металлические пепельницы. но пока что богово, кесарево и малиновая умеют крошить пепел в свой и чужой рот, ну, и в любую другую посуду. минхо закуривает с непосильно невесомым трудом сигарету. свешивает ногу с холодильника и смотрит сверху на хана. кошки сами определяют иерархию. сейчас он, очевидно, выше. очевидно, увереннее. внутри себе он не даёт ни единого шанса воспользоваться, но нравится вытягивать из хана слова так, чтоб он связки напрягал посильнее. это чистый принцип, зацикленность или просто сдвиг по фазе. но в любом случае, это, как-никак, полюбовно-обоюдно. хана не особо интересует находящееся за гранью куба, в котором они обитают. его также не волнуют различного рода помехи или, допустим, боль в животе, оттого, что он не поел. а стоило бы. минхо сползает с холодильника и по-хозяйски гремит кухонными приборами. достаёт сковородку и замахивается на джисона, при этом рьяно смеясь – забавно же. хан тоже ловит смешок и успевает ткнуть минхо пальцем в ребро. щекотно! минхо свернулся вдвое и, всё ещё улыбаясь, опустил руку со сковородкой. чуть одышался, пока хан не сводил с него взгляд. после затрещали искры конфорки и минхо показал фокус с двумя спичками. джисон изумлённо наблюдал, хотя видел его уже тысячный раз. минхо пожарил яичницу и накромсал салат, даже пальцы не порезал, молодчина. вытирая полупрозрачную кожу рук полотенцем, наблюдал, как хан уплетает за обе щеки еду. всё таки голод его волновал. доев, он глубоко выдохнул и сказал: – нет, детка, я правда тебя люблю, – закрыл рот, чуточку подумал, минхо уже тихо хихикал, снова открыл рот: – очень сильно люблю. – и всё из-за еды, – тихо произнёс ли, потрепав синюю макушку. волосы у хана мягкие, как волны. – нет, детка…– не успев схватиться за запястье уходящего минхо, оправдывался хан. довольно забавно видеть как он намеренно притворяется глупым и разыгрывает драму. минхо это тоже нравится.***
хван шмыгнул кроваво-ржавыми ноздрями. хаотично, по сути не чувствуя рук, собирается в богово. ведь там штормит и много надгрызенных таблеток таких же разноцветных, как находящиеся там головы. …чонин сидит на столешнице, ловит тонкими пальцами дым и вообще редко говорит. на подоконнике сидит банчан, а не феликс. он наблюдает за движениями йена и с каждой секундой всё больше хочет вытащить его с этого притона прочь. он хочет его обнять мягко и познакомить с чем-то цветущим – не с ебучими дикими улицами, которые съедают заживо, по частям откусывая, а первым делом – вырывая глаза, чтоб все слепли и думали, что всё хо-ро-шо. всё хуёво. заберите каждого от туда, им там не место. там место пыли и развалинам. но люди постепенно сливаются с железобетонным пейзажем. люди становятся эхоловами, стремящимися добраться по развалюхе-металлическим-лесам до пика – неба, эйфории, и пронзить себя в живот торчащим штыком. люди служат напичканной шкурой для украшения полуживого чернильного города. хан не должен затаскивать минхо на стиральную машинку и вдавливать его голову в плитку, снова и снова трахая. не должен, но им нравится, и они это делают. а ванная такая мокрая, по сравнению с ними. и язык сухой, остря-острится: есть смутное чувство, что хан вот-вот порежет нёбо минхо и добёртся до его висцералов, хотя он там уже давно тусуется. вода льётся из крана навзрыд. в спальне орудуют ножевыми холодными и цепкими ручными: хван снова нарвался на драку. всё одно и то же. минхо не слышит, но нутром чует. у него феноменально быстро срабатывает первобытный инстинкт в обратном порядке: не спастись, а спасти. языки-липучки с треском разошлись, минхо оттолкнул хана, который уже намеревался войти в него так глубоко, что по стонам все рефлекторно представили бы их раздетыми. но хёнджин снова всё испортил. – да пусть его уже пырнут, блять! – в сердцах вскрикнул джисон, пытаясь остановить минхо. он уже ухватился за рукав, не отпускает и продолжает гневаться: – нахуй ты его каждый раз вытаскиваешь, блядство, ебучее блядство, минхо! это неадекватно. блять…он сам с разбега запрыгнет в мясорубку, он ебучий смертник! детка… – каждый имеет право на жизнь, – отцепив кисти рук хана от рубашки, быстро тараторит минхо, тут же захлопывая дверь. а джисон вдогонку, оперевшись на стиральную машинку, уже как-то смиренно, но по-детски обиженно, вскрикивает: – на смерть тоже. определённо. однако хан после глотает мысль: «не мне об этом глагольствовать», – и побежденный идёт следом за минхо. …а там кадр любимого кино. наконец-то кто-то позволил хвану танцевать на собственных костях и вжаться в угол запуганным. сынмин заядлый и заёбанный, по факту – хван просто пританцовывая шёл к смерти от увечий. ким – цветная голова, он обычно спокоен, если обстановка покойная. когда минхо ворвался в комнату – оба разлетелись так хаотично, будто они броуновские частички. чанбин строго успокаивал сынмина, чан, вроде как, успокаивал хвана, но еще успевал покрывать трёхэтажным матом нравоучений. у хёнджина всё летит перед глазами. жизнь? нет, он не живет, а выживает. просто летит: ваза, ножка табуретки, сынмин с симпатичной розой…из стеклянной бутылки, целясь куда-то…в живот? ну, хоть не в спину. джисон пронаблюдал за цирком несколько минут, пока минхо поручал чану и чанбину отвести кима домой. он сам уж захотел. когда все на что-то отвлеклись. что-то, вроде мультфильма – хван вкачивал в себя пегасовскую дозу неизвестного ему наркотика. и что-то как-то сердечко приостановилось, ноги омертвели: хёнджин падает на пол, при этом задев стеклянную вазу. джисон визжит, минхо подрывается. хван на выдохе, полуживо утверждает: – о боже… и абсурдно так, мысль хана совпала с хвановым полустоном-полусловом. джисон неспешно подошел к разгневанному и одновременно испуганному минхо, при этом сложив руки накрест. оглядел полутруп. как же этот ублюдок напоминает щенка. оттого ли его минхо постоянно спасает? кожа обрела оттенок дорожной пыли, на лбу холодный пот и хван точно сейчас извергнет вместо симфонии, пену изо рта. поэтому хан присаживается на корточки и раскрывает его рот, придерживает язык. пена не морская. мерзко. из-за того, что джисон увидел, как небрежный шов грудной клетки хвана, вздымается – глаза загорелись. он тихо выдавил улыбку. вмиг её стёр и, обернувшись к минхо, сказал: – если не найдешь в аптечке марганцовку – твоя псина сдохнет в муках и ещё, детка, больше не собираюсь его… – спасать, – перебил ли, уже выбежав из комнаты. квартира-скрипка забита мёртвыми мошками, обвешана постиранным постельным бельем, множество проводов по полу и полутьма практически – вечная. минхо высыпал кристаллы марганца на стол, руки трясутся, отобрал три и вкинул в стакан с водой. йен не шелохнулся, это типа норма. особенно если в богово хёнджин. он, кстати, почти живой и даже глаза открыты, но сердце он мерзко ощущает внутри себя. когда болит – начинаешь чувствовать. хан постепенно вливает в рот хвана марганцевую воду, чтоб тот проблевался. он пил, его рвало, он снова и снова пил – его продолжало тошнить в какой-то металлический таз. большая пепельница. хёнджин робко ухватился за руку джисона, как бы отнекиваясь от очередного глотка. ему ужасно. – не сопротивляйся, – шипя, снова вливал хан. – ты проблема. – так прирежь меня, – хрипло и при этом ощущая подступающий ком в горле, выдавил из себя хван, улыбнувшись в тридцать два. костлявая улыбка как флирт со смертью. да джисон бы и прирезал, как котёнка например, или собаку…***
после хвановых реприз самоубийства, минхо и хану требуется встряска. а самому хвану – затяжной сон на малиновой, в квартире, брюхе снегиря, где всё холодное и по-трупьи белое. ли выпроводил из квартиры всех. отдышался. джисон закурил сигарету и снова врубил ноктюрн ми минор. он изящными движениями рук пританцовывал трагедии, а синий дым клубился над пожелтевшим потолком. минхо изнеможенно шёл к нему поближе. после завалился на стул, ножки невпопад скрипнули. резко выключил музыку и устало прикурил от сигареты хана. они молчат, молчит и дом. фаланги порозовели, гримасы хана кончились, и хочется, если честно, только покоя. синеволосый джисон аккуратно выдыхает дым, намеревается что-то сказать. хрупкость терпения постепенно раздается в тишине громкой сиреной, которая хуже всяких визгов и криков. – проще дать ему умереть. не переоценивай свои силы, ты не бог. ты моя вера, но не панацея, – спокойно почти шепчет джисон, стряхивая пепел и снова примыкая к губам сигарету. – знаю. – не понимаю этой настырности тогда. ты хуже меня? вылавливать самоубийцу с того света так же жестоко, как забирать жизни. но не мне об этом говорить, – набирая интонацию, твердит хан, но вдруг, сбавляя обороты, шепчет: – хотя признаюсь, я бы вспорол его сонную артерию. чтобы он не мучился? – его возможно спасти. минхо будто остеклён. лицо без единой эмоции и только руки отражают внутреннее: они треморные. – у него хуй да душа. а в карманах ворованные фантики. ты нас спасти не собираешься? – недоумевая, тушит сигарету и снова спрашивает: – думаешь, вытаскивать кого-то со дна проще, чем самому пытаться вдохнуть воздух, вместо воды? – я не думаю, хани. – ты о себе просто не заботишься, ты глупый... дай ему умереть хоть раз. …и больше спасать не придётся.***
две недели прошли как призрачное. им пришлось захлебнуться, буря разыгралась, минхо слышит вместо голоса – электро эхо, ощущает вместо прикосновений – что-то иное. это странно, это пронизывает и нет никакого желания прекращать. его нет, его нет. хана нет, нет, он есть. он встречает нежданного гостя. хван хёнджина. тот неаккуратно снимает с себя кеды, весь мокрый. воняет как-то…странно. хан признает: хёнджин неплохой, но до ужаса раздражающий и проблемный тип. сейчас у хана отличное настроение, он даже не хочет ему въебать. так, просто подшучивает над вечным недовольством хвана. он успевает выстреливать взглядом в тот же миг, как хёнджин на что-то медленно-медленно точит лезвия зрачков. ну, у кого какое оружие. вообще, в сердце у хана граната. если потрогать его грудь, начнет отчётливо слышаться стук, а на руках будут ощущаться сокращения и приливы крови. в ноздри хёнджина въелся запах стали. они бредут в комнату. в богово гости: юнги – мальчик с кислой миной, редко говорящий, но если да, то съедающий; он, вроде, старый знакомый тэхёна-кровавой-шипучки, отношения у них никогда не задавались хотя бы более-менее съедобными, поэтому зла не держит, но знает; бомгю, гиперактивная лайка, которая успела поймать в пасть седативные и отрубиться прежде, чем началось веселье, и этот…занявший место чана, больно пластичный и словно подтаявший час назад…ли ёнбок. так все же живы, выходит? –…ли-и ё-ён-бок, – распевает джисон, слащаво лыбясь, будто замоченную в приторном чае любимую игрушку детства показывает. – тебе понравится, влажный такой..ой, ну, как это сказать…он будто лакрица. надеюсь, твоя бредовая-бордовая секир-башка понимает, что есть его нельзя… понимает же? – понимаю, что ты жёстко объёбан. – вау! – восхищается, вскинув веерные пальцы на лицо. – верно подмечено, ты просто магический, хван, ма-ги-чес-кий! хёнджин раздражён: какой ужас — не взбешённый хан джисон. он видит, как того осыпает лёгкими касаниями минхо. смотреть некуда, в общем. темно и блёстки звёзд загораживает какой-то готический силуэт. ли феликс, ли ёнбок. парафиновый и ломкий. ли точно стонет слишком часто, ли точно здесь впервые, но ощущает себя практически дома. ой ли, он костяная баночка с наполнением-кровью? но если минхо танцует смиренно, уже на волоске от смерти, то феликс, ли ёнбок, танцует живо, молясь о ножах под рёбрами или о неожиданно лопнувшем стекле в окне за ним. он непременно свесился бы. у него красивые колени и локти. сочленения его конечностей клиновидны и окрашены в малиновый цвет. красиво, хвану нравится, он зависает на пустышках-мыслях, вглядываясь в ёнбока. хёнджин ощущает себя воздушным, но когда к нему подкрадывается ёнбок, – он резко проваливается в настоящее, в ветхое мироздание. делает это нарочно, чтобы глаза не блестели разноцветными конфетти истинного влечения. влечения, схожего с животным, кровожадным. а голод, кстати, и вправду к увечьям: когда слово за словом, пространство пошло на излом; руки вбивались, костяшки взвывали, за ними выли и раны, и голоса. а потом – спокойствие. вновь воздушное. призрачное. их встреча означала самый настоящий крах. их встреча была смертоносной бурей, которая выпотрошенные жизни превратит в вечный покой. запёрлось желание: чтобы малиновую, сочащуюся рану, не тронуло лезвие глубже. всё же, не хочется, потроша рыбу, распотрошить свои руки, не хочется. но делается. и когда покрытый тонкой одеждой и резвыми ранами феликс, уходил под руку с хёнджином, не дружелюбно, но разгоряченно, – закралось ничто иное, как страх. страх за обоих. минхо проводил их слабым выдохом, а после взобрался на хана. ему нужно успокоиться, а отголоски амфетаминого экстаза остались только в зрачках. хан протяжно выдохнул в ухо ли, огладил его бёдра. люди мешают, сердце чувствует чужое сердце: оба бьются, практически сталкиваясь друг с другом. так сильно. джисон хочет въесться в шею минхо челюстью, он вылизывает и слушает тихие всхлипы, скалясь. – сегодня он сам себя утилизировал, – укусив, густо, будто карамельно, шепчет хан в шею минхо. щекотно. – успех. – давай не будем о нём говорить…– ли спускается руками по рёбрам к паху, тяжело дыша, просит или утверждает. ему не хочется знать, что с ними; ему хочется насаживаться на хана и забыть совершенно всё, погрязнув в своём, – ничтожном, – совершенстве . – даже о том, как хван в который раз воспользуется кем-то? я показывал ёнбоку фильмы, – выслушав вопросительное молчание минхо, хан продолжил: – он такой наивный. знаешь, даже меня коробит, смотря на хвана. бывает такое правдивое чувство, что за ним остаётся только щёлочный след и еле уцелевшие кости. сколько бы он не выглядел принцессой, со своими глазами, будто щенячьими…он тварь. мне его жаль и не жаль, только вот я знаю: ёнбок уйдёт от него в слезах, а когда вернётся – развалится. минхо внимал, разглаживая синий загривок когтями. хану привычно говорить только правду, и когда её много. от голоса становится спокойнее, от сути – тяжелее. минхо не для того трётся об его член. ему впервые неинтересно. девственное желание думать не о окружающем, а о себе. он утыкается лбом в плечо джисона, острые плечи вздымаются, затем преспокойно произносит: – забудь про хвана, ты думаешь о нём чаще, чем сам он. это ли не волнение и жалость? мы можем просто отвлечься? хан цокает. и правда. зачем нужен хван? они тоже жертвенны и тоже больны. теперь джисон хочет извиниться, оставляя за следами сильных сжатий плоти, те постусловные волнения. ему простительно вгрызаться, ведь он готов продать свои глаза, выдавить из себя душу, ради улыбки минхо. джисон пойдет на эшафот, расположившись, как на цветочной постели, ради развлечения минхо. каждый вздох минхо напрямую созависим с счастьем джисона. может, им лучше никогда не знать друг друга? эхоловы и бармаглоты, взявшись за руки, спотыкаясь о воспаления пола, они бредут в спальню. хан заваливается на кровать, крошится. цитадель богово – кухонное крошево, парочка комнат с лопнувшими лампами, стоны минхо. хан тянет ручонки кверху, а минхо цепляется, смотрят друг на друга дурацкими глазами. а когда минхо снизу, исподлобья – полумесяцами, – выходит, как разбитое стекло: дрожаще и режуще. звёзды рефлексируют на звёздную кожу. это болезнь такая? кожа тонкая. – мы закрылись от всех. – наконец-то? – разрушаясь на тело джисона, мурлычет минхо. он до боли и чёса в глазах, чудесный. насидает и полосит худощавые окрестности тела хана. он всхлипывает, скулит не по-кошачьи. видится, как они проснутся в облаках распятые. время останавливается, а дождь выстукивает знакомую с детства мелодию. тревожно, но минхо не слышит. это, наверное, ложь, что всё кошмарно. если новый день не принесёт им пустоту, то они дождутся следующего. задыхаясь, засыпая. небо сыпется на асфальт. джисон приглашает ли на танец, такой странный, умиротворенный танец. между ладошек – животворящее тепло, а губы ошпаривают. им хочется сбежать из дома, упасть под звуки сирены, расстрелянными, лишь бы руки были накрепко сцеплены. лишь бы из глаз не выпало слезы. оба сверкают, не звёздами, а чем-то большим, засыпают в мечтах о ломтике здравости между зубов, о том, что всё станет хорошо. …и когда сон кажется настоящим, смерть привлекает вечностью. кошачье-собачье, нежное и скриплое, в обнимку и ласково, они, к сожалению, просыпаются на пике неблагородного дня. когда кошка похоронена, ли феликс жив, хёнджин – таит несбыточные надежды. минхо фальшиво улыбается, в квартире тихо, все сбежали. во время дождя на богово раздаётся классика, а ли шипит в самое небо, предостерегаясь. джисон шуршит и звенит, выкуривает пачку. на его лице что-то, напоминающее их ночное спокойствие. будто он беспроблемно готов к переливанию крови в пустой сосуд.***
улицу опоясывает гроза, когда на малиновой, у ларька с мороженым, где дед заговаривает замки, феликс непринуждённо хихикает, покрытый укусами и поцелуями. если феликса раздеть, и посмотреть, как их много, то в общей картинке получится малиновое варенье. минхо выглядывает в окно, почти что выпрыгивая. хочет съесть шаровую молнию? пасть разорвёт. – что ты высматриваешь? – спрашивает хан, неожиданно подкравшись сзади. в руках держит чашку с чаем. на кухне пахнет газом и овсяным печеньем. – мне тревожно. – отчего? – вновь интересуется и вытаскивает из кармана пачку, протягивая, через плечо минхо, сигарету. затем садится на стул, закинув ногу на ногу. пепельница звенит. – не знаю, хани. а тревога бьёт молотом по коленям и в колокол. на малиновой неспокойно, день скончался, за ним – попытка дожить до утра. химеер, лающий на мясо хвановых рук, вылизывающий кровь с пола; хван, скулящий,***
пусто. цитадель разрушена, всё вырвано, как зубы мудрости. хорошо, в земле много места на двоих, на троих, на четверых. химеер спит. у джисона порезы на запястьях, какая жалость. на двери висит огрызок, минхо однажды попросил оставить. джисон накорябал тот текст от обиды на бабушку, которая запретила точить колы. с тех пор зарёкся никого не спасать, а потом отыскал котёнка-минхо. зря отыскал, ведь в итоге потерял. цветная башка бомгю поймала холодный взгляд хана исподлобья. стало страшно, будто что-то взорвалось. одна и та же история о ебучем ублюдке – хван хёнджине. история о костях на триста шестьдесят градусов, о рыбах и птицах, о хлорке, о смерти. минутное молчание, они вдвоём в квартире. потому что бомгю отоспался к вечеру следующего дня. хану было не до гостей, он тихо взвывал о катафалке под окном. поэтому не тревожил спящего. выдохнув, неразборчиво пробираясь по джинсам в карманы, и достав сигарету, чуть надломленную, хан сказал: – все-е мертвы, сученька, — распеваясь, водит перед носом сигаретой и, скосив взгляд на огне, подкуривает, потом утверждает: – я тоже. брысь отсюда. и псину прихвати. бомгю стрелой отыскал свои вещички (не свои тоже), и вместе с химеером вышел вон. …джисон в ритме бури вьётся по квартире волнами, подхватывает пододеяльник, курит и вьёт петлю. кухонька высокая, но маленькая, минхо обычно на холодильник залезал, чтоб много места не занимать. он видит? чувствует, что кто-то умрёт? навряд ли. люстра с лопнувшими лампами. уберечь-свою-шею – не получилось. зато во время ливня в богово слышится только вода и скрип расшатывающейся туда-сюда петли.
Примечания:
целую всех кто прочел данную хрень
