ноктюрн на малиновой

бесплодие закисью азота, или мёртворождение, с затянутой на шее ленточкой-радостью от шарика с несбывшегося утренника?

– трезвость тебе не к лицу, – шныряя раздутыми зрачками и сыто улыбаясь, утвердил бомгю. – бледный такой, ха-а…я знаю, как это исправить. – я в твоих руках. чонин, не сводя трезвость взгляда с обмякшего бомгю, уже готов вытянуть худые ручонки-игольницы навстречу к поступающему острию. но чхве лишь смеётся и лезет тонкими пальцами к молнии рюкзака. расстегивает, затупив глаза на углу комнаты и вздохнув. – я долбоёб. йен громко рассмеялся, блики в белкáх заискрили подобием счастья. – не удивил ни капли. что, всё в одно рыло снюхал? – да…но, я всё равно смогу развеселить тебя. – я в предвкушении. – я детский аниматор. и снова смех. бомгю и вправду знает, как рассмешить. – я бы тебя к детям не подпускал, – вздыхая и поворачивая голову наискось, с лисьей улыбкой: остротой и нежностью, бьющей как бы исподтишка, но мягкими лапками, говорит чонин. – куда только работодатели смотрят… – в мои добрые, красивые, сверкающие глаза, йен, глаза…глаза! – растягивает слова, подвывая и водя пальцем перед носом чонина. – и зрачки у тебя размером с кольца сатурна. – не завидуй, мы сейчас сгоняем ко мне на работу, заберём там шары и будем дуть. – чего? – боже-е-е, – в исступлении эйфории и со стервозным подтекстом, выдыхает бомгю. будто всему учить приходится. – просто пошли. меньше слов!

***

если богово – плюшевая игрушка в полубескрайней луже дорог, то бархатная – синтепон на дне гранёного стакана, пропитанный кровавой водой. снаружи: бархат. красный бархат. внутри: птицы. птицы висят на проводах вверх тормашками. вместо скал распластаны белые бордюры; деревья напоминают лишь их тени; ветви вылезают из глазниц выбеленных осин. муравьи сжирают землю, муравейники стремятся вглубь. там все идёт от конца. там доска на четырёх табуретках – это лавка, а закат всегда визжит от пролитого на него кипятка. облака – бульканье,– налитые желто-красным, пузырьки ожога. травматичное и такое лопающееся, прямо как воздушные шарики. заусенцы погрызены, руки чисты от кончиков пальцев до запястий. дальше – больше. бомгю развалистый и торопящийся. праздношатание благородное, его жратва – рассекать воздух своими костями и спиралью осанки. йен самовнушает себе отсутствие чувств, чтоб казаться гармоничнее рядом. окружающий мир не то, что давит, он окутывает лёгкой дымкой и ощущением того, что всё так, как оно должно быть. всё верно. все размазанные по асфальту органы крохотных животных – правы, все пригинающиеся мягкие шейки – правы. всё есть разрушение; всё есть. …почти всё. чонину не хватает как минимум той же ситцевой кожи, как у бомгю, а еще не хватает вольности. вольности, основанной, в первую очередь, на зависимости. поэтому догоняя его, практически вприпрыжку, по-ребячески, он насыщается испарениями той материи, которая раздувает глазницы и полосит на груди крестики-нолики: нолики – за бесконечность, крестики – за смерть. католическую. умиротворенную. во время которой иконы потрясывает словно ручонки трипующего подростка. добираются до здания, виды серые и как обычно перевёрнутые. чхве невдомёк подхватывает баллон с оксидом азота. с веселящим газом, который действительно веселит. и происходит это, по меркам бархатной, за считанные миллисекунды. йен оглянуться на провода-паутинки не успел, как бомгю уже вышел, держа за пазухой железяку-баллон. – и что с этим делать? ты мог что-то более извращённое придумать? – мог. но не стал. я уже отхожу, йен-а, это весело будет, не стой на месте, шевели булками, давай, давай! – даю! – тут же развернувшись, утвердил он. и всё началось по-старой. дорога назад – как прохождение неизведанной территории. потому что всё-идёт-от-конца.

***

подъезд последний, первый. панелька родная, панелька больная. это своеобразный организм, внутри которого люди – метастазы. магнит прикладывается к домофону, всё звенит и пищит, дверь тяжко отползает от своей рамы и впускает в холодные внутренности дома. лестничная клетка и вправду похожа на вечное заключение в грудной. а окрашенные в бордово-оранжевый, больше напоминающий цирроз печени, цвет, перила, меркнут оттого, что лампочек в подъезде просто нет. их выкрутили. зачем? хуй знает. зачем думать, когда руки отнимаются под тяжестью железа? чхве задыхается в лифте запахом перегара и духов малолетней шалавы. на потолке тушили сигареты, а линолеум залит чем-то липким. неужели кто-то пил чай прямо в лифте? прямо из чашечки, привезенной, как сувенир прапрабабкой? может быть. у чонина подошва липнет к полу, звук при выходе похож на потрескивание раскалённой карамели на языке. а пока они ехали, шахта издавала звуки, больше смахивающие на драконий храп. квартира. она как будто выкроена из фетра, а кое-где сцеплена клей-моментом и цветным картоном. но внутри прохладно, на ощупь – твёрдо. бомгю кидает баллон на диван и тут же принимается надувать шар, йен садится напротив. – это в себя вдувать? – ну не нюхать же, кро-ха-а, – сжимая пальцами кончик шара, объясняет он, а после протягивает в руки йена: аккуратно, чтоб не сдулось. – поглубже вдыхай. это странно и неудобно. похоже на детские шалости, как гелий внутрь запускать, а после говорить на инопланетном тембре. но чонина сводит конвульсия по рукам, позвоночник сгибается. некий эмбрион, чуточку трясущийся от наступающей эйфории. а силы – отступают. конвульсия кончается тем, что тело валится в бессознательном сознании, в осознанном обмороке. чонину хорошо. он улыбается. бомгю догоняет его и, падая, прижимается ближе, хотя не чувствует конечностей ни своих, ни чужих. только окоченение и космическая невесомость. воздуха нет. и хочется ещё, оно повторяется и повторяется. кажется (?), что легкие сжались, что рот разодран. что улыбка бороздит своими скобами скуловые кости. что глазные яблоки превратились в кашу для стервятников. и им всё так же хорошо. – мы выглядим убого, – рассматривая себя в отражение зеркальца-раскладушки, которую давным-давно мама привезла с моря, говорит чонин. оглядывается на валяющегося чхве, вздыхает. его чуть-чуть отпустило. – видел бы ты себя. – видел и не раз. это нормально, йен-и, – он перевалился на живот, оперся головой на руки. – всё хорошо. ты ведь сам этого хотел после того, как чонин промолчал, бомгю продолжил: «убогость тебе к лицу, если ты это так называешь».

***

на бархатной время идет в обратную сторону, нумерация подъездов зеркалит на другие улицы, всё умирает изначально, ещё в утробе. всё имитирует мёртворождение: конвульсии, улыбки, убогость слизневой морды с пустыми глазницами и жалко трясущимися конечностями. йен умер вместе с бомгю. скрутившись в эмбриона, прижавшись друг к другу, как близнецы, задушенные друг другом и пуповиной на шее.