Заповеди

      И был вечер, и было утро. День первый.       Сизый полог из полуденного солнца подернулся, и капля дождя упала на землю. Кап. Где-то вдали заиграл дрозд, запел свою дивную песню. Накрапывал дождь. Сквозь полупустые коридоры замка потянулся запах прибитой пыли, осколков воспоминаний и знойного лета.       Июнь. Так сладко звучит это слово, так сочно.       Под аккомпанемент начинающегося лета школа восстает из руин. Ее восстанавливают самые сильные. Кучка подростков, которая едва ли знает, что такое взрослая жизнь, а уже нос к носу столкнулась с войной и, черт возьми, выиграла.       — Гермиона, ты в порядке?       Гарри заботится о ней, она это знает. Милый Гарри, какой наивный вопрос!       — В полном, — Гермиона меланхолично пожимает плечами, утыкаясь в раскрытую книгу. Ее ноги по самые щиколотки в ледяной воде темного озера, но Гермиона не чувствует холода, точнее вообще ничего не чувствует. — Дождь только этот… Не к кстати совсем.       Гарри хмыкает. Чтобы каплям дождя до него добраться, им следует пробиться через ивовые листья, которые, словно крыша, укрывают голову Гарри.       — А когда дожди могут быть кстати? — щурится Гарри, взлохмачивая волосы. Глупая привычка, доставшаяся ему от отца, словно кричит о том, что Гарри погода, в общем-то, не волнует: он просто хочет разорвать молчание, которое висит над ними дамокловым мечом.       Гермиона болтает ногами, пуская по воде неровные волны. Под кожей назойливой мухой зудит невысказанный вопрос. Она очень хочет задать его, но совершенно не знает, как это сделать.       — Хорошо, что мы тут, верно? Все вместе. Как в старые добрые времена, — идет ей навстречу Гарри. Хотя он говорит ерунду, но эта его ерунда звучит как никогда правильно и подходяще.       Гермионе снятся сны, что вместо школы теперь — огромный выжженный луг, совершенно пустой, сгоревший, весь в саже и пепле, и по нему как усмешка катится одинокое перекати-поле. Оно тормозит перед Гермионой и сканирует ее своим серо-голубым взглядом.       «Что, Грейнджер, действительно все тут?»       Гермиона со всей силы захлопывает учебник и еле сдерживается, чтобы не отправить его в плаванье. Сущую чепуху же пишут!       Дождь тем временем медленно и верно превращается в ливень, даром, что лето, и Гермионе приходится встать с берега и прошлепать босыми ногами пару шагов назад, ближе к Гарри, чтобы шепотом, как самый большой на свете предатель спросить чуть надломленным голосом:       — Гарри, а все, кто мог приехать, уже приехали? Больше никого не будет?       Гарри непонимающе смотрит на нее. Долго глядит, разглядывает. Смотрит на ее измятую юбку, на запутавшиеся в волосах травинки и на тонующие в печали глаза и чувствует себя виноватым, когда честно произносит:       — Да, Гермиона. Не будет.       — Но почему?       У нее нет правильных слов, чтобы высказать свою обиду, свое несогласие, свой протест, потому что таких слов не существует. Так же, как и без Него в школе не существует жизни. Все опустело, стало таким же серым, как помехи в магловском телевизоре. Для Гермионы ничего больше не показывают: все вещание отменилось. Остались Гарри и Рон, Джинни, Невилл и Луна, а еще Дин, Симус, Парвати и Падма, Эрни, Джастин и Чжоу. Все, кто не погибли, приехали восстанавливать школу. Даже Забини с Ноттом здесь. А его нет, и это единственное, что имеет значение.       — Мерлин их знает, — на выдохе произносит Гарри и поднимает вверх голову: на него упала капля, а значит, дождь перешел в наступление.       — Пошли, Гермиона, — велит Гарри, протягивая ей руку, чтобы через секунду побежать, пока они оба не вымокли до нитки. — Пошли быстрее! Гермиона наспех затыкает пробитую внутри дыру, чтобы Гарри не успел заметить в ней брешь. Его ладонь теплая.       Нет, Гарри, не Мерлин. Мерлин здесь совершенно не при чем. ***       И был вечер, и было утро. День второй.       Бледной кошкой заглянув в окно, над замком навис туман. Его бледные руки принимали в объятия домик Хагрида и подвесной мост, лодочную пристань и старый сарай. Из окна гриффиндорской гостиной почти ничего не было видно: окрестности застилала молочная дымка.       Рыжий вихрь показался из-за двери. В комнату влетела Джинни, вмиг разогнав сгустившуюся меланхолию.       — Ты почему еще не на завтраке?       Голос Джинни отскакивает от стен и осколками падает под ноги Гермионы. Она поднимает на подругу глаза и, не видя смысла скрывать, честно признается:       — Не выспалась. Сначала не могла уснуть, а потом…       — Кошмары? — понимающе подхватывает Джинни, опускаясь рядом с ней на диван и в дружеском жесте сжимая плечо. Кошмары! С кем не бывает? Это такая же распространенная причина бессонницы, как роса по утрам, от кошмаров не помогают ни зелья Помфри, ни свои собственные сонные чары. Посттравматическая стрессовое расстройство — нормальная реакция организма.       — Ага.       — А что снится?       Гермиона возводит глаза к потолку, скользит по стенам и долго-долго разглядывает бордовый гобелен.       — Мне снится поле, — своя собственная честность начинает пугать Гермиону, — все сгорело, а на нем… — но не произносить же его имя? — на нем сухая трава, и она… Она катится, а вокруг никого, и я…       Гермиона путается в словах, Джинни притягивает ее к себе и заключает в объятия, гладит по голове, успокаивающе нашептывая что-то на ухо. Мол, это временное, это пройдет, и ее сны не так ужасны, как ей кажутся. Вон, Невиллу снятся пытки. Рону — похороны Джорджа. А сама Джинни просыпается в поту от вида мертвого Гарри. Так что Гермионе еще повезло, если это можно назвать везением.       Гермиона же себя везучей не считает: его имя комом в горле застревает в ней, и ни выжечь, ни вытравить его не получается. И Гермиона действительно сомневается, что ее сны безопаснее, потому что даже мысленно она не может его назвать — грех же. ***       И был вечер, и было утро. День третий.       — Пятое, пятое июня, — как заведенные часы отстукивает свой ритм Гермиона.       — Пятое июня, — ее каблуки попадают в такт. — Пятое.       Пятое июня — восстание эльфов в 1809 году. Его подавили за восемь часов. Пятое июня 1711 года — второй подвиг Морганы. Ее казнили. 1667 год — война между Оппенгеймами и Боулами. Какая разница, кто там выиграл? 1882 год — начало великих сенатских реформ. 1900 год — борьба гоблинов за свои права. 1905 — день памяти Роланда Ривендельского. Пятое июня 1950 года — перестал существовать орден всемогущего великана. Пятое июня 1980 года — родился Драко Малфой.       Гермиона резко тормозит посреди коридора, ей в спину чуть не врезается нерасторопный Невилл. Наступает ей на пятки. Не больно, но ощутимо.       — Ой, Гермиона. Прости, пожалуйста.        — Какое сегодня число? — разворачиваясь, она впивается взглядом в розовые щеки Долгопупса. Его тело съеживается, просит пощады, и с трудом верится, что этот паренек пару дней назад отрубил голову огромной змеюке — сгустку темной магии. Но в том и сила Невилла — уметь вовремя прикинуться слабым.       — Сегодня… — осекается он, будто все мысли вытряхнуло из его головы неслучившееся столкновение, — сегодня пятое, — берет себя в руки. — А почему ты спрашиваешь?       — Да так, — загадочно улыбается Гермиона. Просто не может с собой ничего поделать. Губы складываются в уже позабытую замысловатую дугу. Она расцветает? — Просто захотела уточнить.       Все дни слились в сплошное темное полотно, а сейчас — то ли со словами Невилла, то ли с ее памятью? — в темное царство проник первый солнечный лучик и, лизнув ее по щеке, пообещал ей самый удивительный, самый прекрасный день в этой череде пустых, осиротевших коридоров. ***       И был вечер, и было утро. День четвертый.       От зеленого цвета начинает уже тошнить. А что? Это было бы забавно. Сблевать зеленым от зеленого, испачкать матушкин ковер, отцов диван и хлопнуть тяжелыми, дубовыми дверями так сильно, чтобы Мэнор ходуном заходил, как от дуновения ветра, от его ухода.       Руки — в карманы. Спину — ровно.       — Отец? — уважительно. — Ты хотел меня видеть?       Вместо волос у Люциуса — пакли, вместо глаз — тени.       — Да.       Отец никогда не отличался многословностью.       — Зачем? — Драко не отставал от него.       Отец с трудом поднимается из-за стола и, облокачиваясь на трость, не допуская даже мысли позволить сыну ему помочь, хромает до камина, берет с его полки сигару и пепельницу, снова добирается до стула и, тяжело опустившись, бросает трость на пол.       — Меня скоро заберут, и я сгнию в Азкабане.       — Знаю.       Для Драко это не новость. Заключение отца было лишь вопросом времени, хоть они с матерью и сделали все возможное, чтобы этому помешать. У Люциуса слишком бурное прошлое, слишком активное участие в обоих магическим войнах, и если из первой он вышел сухим из воды, то со второй такое не провернуть. Победители судят. Лишь бы они не тронули мать.       Люциус щелкает палочкой, пытаясь поджечь сигару, но из палочки не возникает и всполоха. Драко подходит к отцу и сам произносит: «Инсендио», и только тогда сигара в руках старшего Малфоя светится ржаво-красным огнем.       — Удивительно, как они полностью палочку не забрали.       — А зачем? Теперь она — бесполезное дерево, — кривит губы Люциус.       Драко его было бы даже жаль, если бы не осознание, что это с его легкой руки в их доме убивали, пытали и испачкали поместье Малфоя такой грязью, что вовек не отмыться. Люциус был отцом, но он не сберег, не сохранил, поставил не на те карты или цвета. Ставки были высоки. Ставки проиграли. Ставок больше нет.       В кабинете темно, и лишь настороженный взгляд Драко и тлеющая сигарета отбрасывают свет. В окно заглядывает луна.       — Так зачем ты меня позвал? — когда молчание становится невыносимо, Драко повторяет свой вопрос.       — Чтобы поговорить, — просто отвечает Люциус, и снова повисает тишина. Слышно, как в большой комнате трескают поленья. Слышно, как домовики сервируют на ужин стол.       — Тогда говори, — спину ровно, голос —громче. — Хотя нет… — ядовитее, — ты же мне уже все сказал.       — Я и сейчас не отказываюсь от своих слов: Малфоям нечего делать в роли домовых эльфов, — кривится он. Одна мысль о том, что его сын будет работать — подумать только, на благо Хогвартса! — причиняет ощутимую боль.       — Но это же вы все разрушили, — Драко указывает пальцем в отца. — Ты и твой Лорд.       — Наш Лорд, — Люциус закатывает край рубашки и оголяет уродливое черное пятно на своем запястье. Смотрит на Драко, убеждается, что тот видит. И невербально велит ему проделать со своей рубашкой тоже самое. — Ты хотел сказать, наш.       — Не хотел, — Драко клацает зубами. Закатывать рукав ему нет нужды, потому что он ни на секунду не забывал, кто он такой. — Но должен был. Да, наш. С твоего позволения — наш.       — Ты же знаешь, что у меня не было другого выбора. Люциус говорит это без тени смущения, как будто читал всем известные мантры.       — Выбор есть всегда! — огрызается Драко впервые за вечер, а может быть, за всю жизнь. — Тебе ли это не знать?       Люциус делает затяжку и медленно выдыхает дым из легких. Его здоровье не позволяет смотреть представление чужих капризов. Он не разменивается по мелочам. Это у Драко кровь еще горяча и времени полно, у Люциуса — ни того, ни другого.       — Какой выбор, сынок? Отдать тебя на растерзание им? Или свою жену? Кто не за Темного Лорда, тот против него. Или ты думаешь, что нас бы принял под свое крыло Дамблдор? Как бы ни так! Он бы воспользовался нами, как воспользовался Северусом. А мы бы остались за бортом: ни в лодке победителей, ни в лодке проигравших. Мы бы утонули, сын. Такой у меня был выбор?       Голос Люциуса срывается на последней фразе, и он заходится кашлем дряхлого старика, рискуя выплюнуть легкие. Идея с блевотой уже не кажется Драко такой правильной. Он замирает в этом своем положении: со своей прямой спиной и с полностью отсутствующим взглядом. На столе тлеет почти сгоревшая сигарета. ***       И был вечер, и было утро. День пятый.       В час популудни возле замка стало шумно. Стаи птиц, уютно устроившись на кронах деревьев, мгновенно взлетели. Шум от их крыльев и недовольные крики окрестили Хогвартс новостью — фестралы.       Карета, запряженная черными лошадьми, подкатила к калитке и, скрипнув, остановилась. Из ее двери вышел приезжий и скупо окинул взглядом развернувшуюся пред его очами школу. Отсутствие западной стены, покосившиеся местами башни, съехавшая черепица, тропинки, превратившиеся в труху, заросли терна и всполохи давно потухшего огня. Картина являла собой зрелище пренеприятное.       Драко знал, что после окончательного ареста отца в Мэноре оставаться будет невыносимо. Люциуса забрали на самом рассвете, мама плакала так громко, что у Драко до сих пор звенит в ушах. У матери нервный срыв — она в Мунго, но это лучше, чем с отцом в соседней камере. А Драко теперь здесь. Потому что… Откровенно — это единственное место, где его ждали.       Неделю назад пришло письмо.       «Уважаемый мистер Малфой, хотим сообщить Вам, что Школа Чародейства и Волшебства продолжит свою работу на благо всего магического общества, в том числе и для тех, кто был вынужден заканчивать обучение в условиях столь неподходящих. Однако прежде, чем мы сможем приступить к занятиям, наша школа нуждается в ремонте. Убедительно просим Вас помочь с этим. Специальный рейс «Хогвартс-экспресса» отходит 1 июня от платформы 9 и ¾. P.S. Не важно, кем вы были в прошлом. Важно — кем вы станете в будущем».       Драко казалось, что именно эта последняя фраза заставила вернуться многих. Сам же Драко немного опоздал. Но это же ничего. Ничего. Верно?       Драко натягивает повыше воротник и ступает на мощеную плитку. Шаг, шаг, еще шаг. Драко быстро устает, его конечности наливаются свинцом. Шаг.       Порыв ветра доносит звуки — еле слышные, хохочущие голоса. Они звучат так, словно ничего не происходит. Будто каждый шаг Драко иголкой не впивается ему под кожу. Идти вперед сложно, но оставаться на месте и вовсе невыносимо.       Голоса тем временем неумолимо приближаются. И спрятаться от них можно было лишь в заросли колючего терна. Унизительное поражение. Драко слегка замедляет шаг и готовится ко всему. Ему навстречу летит свист.       — Малфой! — удивленное… — Какие люди и без охраны!       — А где твои прихвостни? — еще один голос.       Симус Финниган. От удивления встретить здесь Малфоя он не может сдержать эмоции. Такой славный шанс поквитаться.       Малфой останавливается и спокойно произнесит:       — Крэбб умер, Гойл — в Азкабане.       Ему в ответ — почти конское ржание. Что ж, если гриффиндорцев так радует чужое поражение, то Драко даст им насладиться этим сполна.       — А ты? Почему сам не с друзьями? — Дин Томас звучит осторожнее, но все так же дерзко. Никто не собирается церемониться с проигравшими.       — Почему я не в могиле или не в тюрьме? Поверь, мне больше тебя хочется это знать, — положа руку на сердце, честно признается Драко.       Ему в ответ вновь смеются, и их смех гремит в голове так, как будто начался гром. Безотчетно, неконтролируемо, опасно. Кровь в висках начала пульсировать.       — У-у-у, бедный Драко остался совсем один.       — И никто не поможет…       — Никто не заступится.       Стена из ошалевших гриффиндорцев наступает грозовой тучей.       — Что, Малфой, уже и папочка тебе не поможет? — до этого молчащий Рон поднимает голову. Видимо, не хочет отставать от товарищей, чтобы не разочаровать их. Ведь Уизли так боится кого-либо разочаровать. — Как тебе школа, кстати? Отлично вы поработали. Надеюсь, твоего отца в Азкабане отделают так же.       — Уизел! — гаркает Малфой. И даже те птицы, которые не испугались фестралов, от звука его голоса взлетают и теряются в сизом небе. — Отца я тебе трогать не разрешал!       — Да? — удивленно. — А кто тебе разрешил сюда вернутся?       — Так точно не ты!       Драко отбивает посланное в него «Инкарцеро». Мирок, доселе небольшой, сужается до размера трех оппонентов. Нерасторопного Уизела, юркого Томаса и прямолинейного как осел Симуса. Драко только и успевает бить и отбивать.       — Ступефай!       — Остолбеней!       — Экспеллиармус!       Пыль от битвы идет столбом, стелется по ветру и забивается в нос. Дышать становится невыносимо. Как загнанный в клетке зверь Драко мечется. Зачем он сюда приехал? Он что, рассчитывал на теплый прием? И кто его тут рад будет видеть?       — Протего! Эверте статум!       К сожалению, трансгрессировать в школе нельзя, и ты либо принимаешь бой, либо проигрываешь.       — Петрификус тоталус! Иммобилис! Импедимента! Левикорпус!       Финниган падает как подкошенный, прямо под ноги Драко. Дин Томас перестает двигаться и замирает, пораженный замедленным временем. А Рон, подхваченный невидимым крючком, оказывается подвешенным вверх ногами как попавшаяся на крючок рыба.       Драко перешагивает Симуса, свысока глядит на Дина и подходит к Рону.       — Если ты так хочешь знать, Уизел, кто разрешил мне сюда вернуться, то я скажу. Мне разрешило это сделать то, что я тебя еще не убил. Мог бы. Ты сам это знаешь. И тебя, и Поттера, да даже Дамблдора. Мог бы. Но не убил. И тебе пора бы это запомнить, Уизел. Я никогда тебя не убиваю, а вот ты с особенным остервенением пытаешься это сделать со мной. ***       И был вечер, и было утро. День шестой.       Он появился. Гермиона почувствовала это по дуновению воздуха, по особенной игре солнечных зайчиков в окнах, по столпотворению в Большом зале.       «Малфой вернулся», — об этом перешептывались на каждом углу.       «Малфой вернулся», — осознание этого затапливало Гермиону с каждой минутой, но она сама не поверит до тех пор, пока не увидит собственными глазами.       Малфой вернулся!       Рон, насупившись, наблюдал за тем, как Малфой с видом победителя входит в Большой зал и, ни с кем не размениваясь на приветствия, садится рядом с Забини и утыкается взглядом в тарелку. Спесь выигранного боя тут же сходит с него, и он пытается слиться со стеной, стать незаметным. Голова Рона еще ноет, а ноги сводит судорогой. «Левикорпус» Малфоя поработал долгих два часа. Хорошо, что Рона никто не нашел. Этот позор он бы не пережил. Симус с Дином обещали заткнуться. Обнародование драки было и не в их интересах тоже.       Старые школьные стены помнили, каким мог быть Малфой: дерзким, прямолинейным, почти бесстрашным. Сейчас он хотел быть невидимым, но Гермиона не могла оторваться. Она глядела на него во все глаза, забывая стесняться Гарри и Джинни, Рона, Полумны, Невилла и всех тех, кто еще мог заметить объект его странного интереса. Ей нужно было насытиться Им, пока Он снова не пропал, не сгинул, не исчез. Ей нужно было залезть под кожу, забить его в каждую молекулу, в каждый атом своего бренного, грешного тела.       — Сегодня у нас работа на заднем дворе! — объявляет Макгонагалл, и от звука ее голоса все вздрагивают. — Там поломанные горгульи, а я думаю, вам известно, что просто так их не починить. Нам потребуется зелье мадам Помфри, — Минерва тепло улыбается в ее сторону, — и лопаты Хагрида.       — Мы их закопаем? — пищит Сьюзен.       — А как ты их поднимать собираешься, позволь спросить? Не на руках же, — отвечает ей Джастин, избавляя Макгонагалл от необходимости озвучивать такие само собой разумеющиеся вещи.       — Верно, мистер Финч-Флетчли. Общий сбор через десять минут во дворе. Школьники угрюмой вереницей тянутся к выходу. Гермиона немного задерживается — просто, чтобы убедиться, что он идет следом. И только потом, успокоившись, прибавляет шаг.       — Вы не знаете, что случилось с Малфоем? — спрашивает она, нагнав Гарри и Рона.       — А чей-то тебя интересует этот слизняк? — недовольно бурчит Рон, а Гарри вполне разумно отвечает:       — Его отца отправили в Азкабан. На пожизненное.       Гермиона переводит глаза в пол. Не то чтобы она не знала, что это возможно. Чисто теоретически этого и следовало ожидать. Но теория не готовит к практике.       — В самом деле?       — Нет, Гермиона, это же такая классная шутка. Червяки теперь наказаны, — не успокаивается Рон.       — Рон, — строго говорит Гермиона. — Так нельзя. Он же тоже человек. И он, и его отец — просто люди, а людям…       — Свойственно ошибаться, да-да, — подхватывает Рон, — но Малфой меня бесит.       Гермиона пожимает плечами и обгоняет ребят.       Хотела бы она согласиться. ***       Работа спорилась весьма лениво. Теплый, летний ветерок обдувал школьников, которые то и дело менялись лопатами, натирали каменные изваяния зельем, а потом долго разговаривали с ранеными горгульями, пытаясь их успокоить. Живая душа, как-никак.       Лето тем временем все больше и больше вступало в свои права. Небо было солнечным и голубым, таким ярким, что глаза слепило, приходилось щуриться и убирать прилипшую к лицу прядь.       — У нас закончилась настойка! — оповещает Луна мечтательным голосом. На ее слова сначала никто не отзывается, а потом Гермиона поднимает руку.       — Я принесу!       Школьные коридоры ее больше не пугают своей пустотой. Она, не дожидаясь ответа, вскакивает с нагретого места и, шлепая по траве, направляется в сторону замка. Прохлада и темнота замка притягивают, и Гермиона поддается этому притяжению. Она толкает дубовые ворота изо всех сил, но они не открываются. Она толкает снова — и вновь, никакого результата.       Возможно, Макгонагалл заперла школу?       Через секунду зыбка рассеивается, и Гермионе становится жутко. Школа кажется такой огромной, а она на ее фоне — такой маленькой. А что, если там за дверями творится что-то страшное? То, что Гермионе не под силу изменить?       Она изо всех сил дергает дубовую дверь, и та, наконец-то, поддается. С надрывным скрипом тяжелые створки открываются. В темноте не видно ни зги. Гермиона дает пару секунд глазам привыкнуть, а потом делает робкий шаг вперед. Звук ее каблуков прокатывается эхом. Гермиона бежит.       Она бежит так быстро, что волосы развеваются сзади как хвост перелетных птиц, как знамя победителей, как парус укрощающего волны судна. Она бежит, не замечая ничего вокруг, и лишь еле слышный кашель заставляет ее затормозить, остановиться на мгновение.       — Кто здесь? — насупленно, осторожно.       В ответ — тишина. Гермиона ей не верит и отстраняет висящий во всю стену гобелен. Ее глаза тут же натыкаются на агрессивный взгляд.       — Чего тебе?       — М-малфой? — голос тут же хрипит, голосовые связки просто сдаются. Гермиона дважды за это мгновение жалеет о том, что сюда пошла, а еще и о том, что остановилась. Малфой прятался за гобеленом Виндела Вздрюченного, стоял, прижимаясь к стене. Он не выглядел счастливо, наоборот, вся его поза выражала скорбь. По телу Гермиону пробегают мурашки, и она вспоминает, что у нее есть тело, а еще душа и сердце. Так вот, на, возьми его, забирай все! Но не выгляди вот так.       — Что произошло?       Малфой смотрит на нее как загнанный зверь и тут же отводит глаза. Пытается вырвать из ее рук гобелен, но Гермиона не позволяет. Она заскакивает к нему в нишу. Темнота поглощает их обоих. Драко Гермиона больше не видит, зато чувствует каждой клеточкой своего тела. Ей совершенно не нужно его видеть, чтобы чувствовать: вот он стоит здесь, дышит, и пару дней назад за такое присутствие Гермиона могла бы отдать все, что у нее есть, а сейчас ей неспокойно. Малфою плохо.       — А то ты не знаешь, — пытается съязвить Малфой, делая шаг назад от Грейнджер. Слишком близко она стояла.       — Знаю, — отвечает она. Теперь правильнее было шептать, чем говорит вслух. Они все-таки прячутся. — Отец.       Драко кивает. Гермиона этого не видит, но почувствовала. Чувствует так же остро, как и то, что:       — Это же не все, верно?       — С чего ты решила?       — Если бы дело было в отце, ты бы не стоял… Вот так.       Драко поднимает бровь вверх. Она что, настолько хорошо его знает?       — Ну тогда скажи, чтобы я делал, раз ты такая умная, — отвечает он. От Грейнджер хочется отделаться, но Малфой лучше всех понимает: просто так она не уйдет.       — Ты бы работал вместе со всеми. Потому что труд, знаешь? Он облагораживает. И успокаивает.       — Да что ты говоришь, Грейнджер! — восклицает Драко. — А что, если я не хочу со всеми? Что, если я видеть никого не хочу?       Гермиона смотрит вниз, но не заметила ни пола, ни своих собственный ног — до того темно, даже свет шального факела до них не долетает.       — Меня ты не видишь, — шепчет она.       — Верно, — соглашается Драко. Тут с ней не поспорить. Она была права. Каким-то образом нашла его, будто бы знала, куда бежать. Почему-то залезла в его укрытие и сейчас стоит тут, пытается его разболтать. Это точно та самая Грейнджер, которую он знает? Невыносимая заучка, подруга Поттера? Тогда почему она, как и Уизел, не ненавидит его, а, наоборот, пресыщает свой голос сочувствием и участием?       — Тогда что же ты хочешь? — снова шепчет она.       Драко теряется. Вряд ли Грейнджер умеет исполнять желания, да и вряд ли его собственное он в состоянии сформулировать, но в планы Драко больше не входит терпеть на себе косые взгляды, в спину летящие обвинения и платонические пинки. Если Блейз с Тео с этим справлялись,то у Малфоя вообще это не выходило. Та радушная встреча, которой его наградили гриффиндорцы, теперь ждала его за каждым углом. Бесконечные упоминания отца, никому не нужное сочувствие, статья в «Пророке»” о его матери… Когда всему там настанет конец?       Да еще и Грейнджер прицепилась. И как ее отвадить?       — Шла бы ты отсюда, — подобру-поздорову советует он.       Гермиона качает головой, однако это, ясное дело, от глаз Драко совершенно укрывается: он замечает лишь легкие колебания воздуха недалеко от себя и снова делает шаг назад. И упирается в стену. Гермиона слышит его отделившееся тяжелое дыхание и с упрямством, которым могли похвастаться не все пуффендуйцы, что уж там — гриффиндорцы, делает шаг вперед.       Ногу обжигает болью.       — Осторожнее, — недовольно бурчит Драко, когда в его сторону как подкошенная начинает заваливаться Гермиона. Он успевает схватить ее за локоть в самый последний момент. — Там метла.       — Ты прилетел сюда? — лепечет Гермиона, вдохнув его запах. Мысли враз выскакивают из головы. Малфой все еще удерживает ее за предплечье.       — Ты что, дура? Метла для уборки. Наверное, Филч засунул, да и забыл о ней.       И правда дура. Как можно было так опозориться! Захотелось выхватить руку, чтобы тлетворное влияние Малфоя не уничтожило оставшиеся крупицы ее мозга, потому что в его присутствии Гермиона, видимо, думать была неспособна.       И когда это началось?       На втором курсе, когда Рон ел слизней? Или на четвертом, когда Драко танцевал с Панси? Или на пятом, когда Малфой вошел в вагон старост? А может быть, на шестом, когда они за ним следили? Сейчас было неважно.       Важнее другое.       Мозг Гермионы превращается в труху. И она снова спрашивает:       — Так чего же ты хочешь?       Что-то повисает в воздухе. Натянутая струна хлипкого мира готова порваться: Малфой начинает закипать. Раздражение, смешанное с отчаянием, представляло собой ядреную смесь.       Она что, издевается?       Он сжимает ее руку еще сильнее и грубо дергает на себя. Грейнджер, ойкнув от неожиданности, врезается в его грудь.       — Тебя, — отчего-то отвечает он, наивно думая, что Грейнджер после этой фразы сбежит. Но она так и остается стоять, прижавшись, как каменная. Точно ей, как и горгулье, нужно тоже самое зелье, чтобы просто начать дышать.       — Что ты имеешь в виду? — уточняет она, полностью забыв, где она, что она и зачем. Просто фраза, чтобы потом было чем оправдать саму себя.       — Знаешь, а это, пожалуй, могло бы меня отвлечь, — отвечает Малфой и наклоняется к ее губам.       Поцелуй выходит сбивчивым, Гермиона чуть не задыхается от обрушившихся на нее чувств, точно само небо разверзлось и упало прямо на нее, и этот темный уголок замка, весь этот мир — все фальш: настоящий лишь он, а все вокруг — фикция. И ничего, кроме, разумеется, их не существует, никогда не существовало и существовать не будет.       Малфой прижимается к ее губам изо всех сил, точно от этого прикосновения зависит вся его жизнь, и перемещает свои ладони ей на поясницу, то оглаживая, то надавливая на нее.       — Грейнджер, — задыхаясь.       — Малфой, — задыхаясь в ответ.       Если бы кто-то из них знал, что оба будут так искрить, то дважды подумали прежде, чем соприкоснуться. Но поздно. Происходит пожар. Коридор на пятом этаже горит синим пламенем, и никто об этом не знает. Гермиона могла бы поклясться, что после них Виндел Вздрюченный будет сожженным. Малфой приподнимает ее и прижимает к стене как тряпичную куклу. Если бы он перестал ее держать, то она бы упала ему под ноги. Но он не перестает. Он целует ее губы, изучая каждый миллиметр, он шарит по ее телу руками, хватается как умирающий за соломинку. Гермиона тает, задыхается и мечется как пойманная в клетку птица. Но из этой золотой клетки нет выхода. Она трогает волосы на его затылке и ни за какие галлеоны не может отстраниться хотя бы на миллиметр. Малфой целует ей шею, задирает рубашку и принимается за юбку. В темноте легко забыть, кто он и кто она, и что они делают. В темноте остается только чувствовать, и все, что они делают, кажется правильным и само собой разумеющимся. Когда внутри горит возбуждение, Азкабан, социум и Темная Метка остаются где-то далеко, там, на другом берегу, до которого не доплыть и вброд не добраться. Здесь есть только темная каморка, притихшая в углу метка и Грейнджер — мягкая и податливая в его руках.       Он сходит с ума.       Он точно сходит с ума.       Иначе что это происходило?       — Стой, — титанических усилий стоят эти четыре буквы. Немыслимого труда стоит отыскать себя где-то между землей и небом, где-то между добром и злом. Грейнджер не может сдержать разочарованного вздоха, когда он, оторвавшись от нее и наспех пригладив юбку, повторяет:       — Стой.       Гермиона крошится, трескается, ломается пополам.       — Стой, — снова говорит он.       Они задыхаются. Будто оба пробежали немыслимую дистанцию, но оба — не выиграли.       — Стой?       — Да, Грейнджер, — сглотнуть слюну и перестать на нее таращиться, — стой. Это неправильно.       Грейнджер снова в сердцах вздыхает, потом открывает рот, чтобы с ним поспорить, но в голове не звучит ни единого звука, что уж говорить о многострадальных голосовых связках. Ее возмущение и разочарование повисают в воздухе и она, крутнувшись на каблуках, тотчас выскакивает из-за гобелена, чуть не сорвав его. Малфой съезжает по стене вниз и, все еще задыхаясь, таращится в темноту, ища ответ. Какого черта только что произошло? ***       И был вечер, и было утро. День седьмой.       Ему точно не нравилась Грейнджер. Ему определенно не нравилась Грейнджер. Тогда почему он смотрел? Не мог оторвать взгляд.       Какими чарами его прокляли? Если это особенная месть, то он заслужил ее сполна. Но не очень ли суровое наказание?       В его голове поселилась Грейнджер. И зачем она вообще приперлась за этот чертов гобелен? Почему он ее сразу не выпроводил? Ведь мог бы. Одно слово «грязнокровка» — и это всегда срабатывало. Одно слово, и она бы ушла. Зашагала бы той самой своей походкой, будто бы проглотила швабру, выпрямив спину, задрав нос. Но он вырвал себе язык, если бы после всего произошедшего дерзнул сказать это снова. Он не стал. И что получил взамен?       Обед подходит к концу, а Драко кусок в горло не лез. Она сбежала. Гриффиндорский стол почти опустел: Долгопупс доел свое жаркое, Уизли — любимую курицу. Поттер насладился пирогом с патокой, а его рыжая покопалась в своей тарелке и ничего не съела. Грейнджер не появилась вообще. Неужели из-за него?       Глупые мысли всегда лезут в голову тогда, когда и без них тошно.       Завтрак она тоже пропустила: Малфой видел, как Джинни заворачивает в салфетку кусок лимонного кекса, а Поттер вертит в руках яблоко, раздумывая, взять или нет. Прошел обед, а она так и не появилась. А если бы и появилась, то что бы это изменило? Ничего, ровным счетом, совсем ничего.       Грейнджер — предательница. Решила подкинуть ему пару сотен новых проблем в то время, когда ему и своих хватает. Появилась, перевернула все с ног на голову и исчезла.       Это же Грейнджер. Гром среди ясного неба. В ее честь должны назвать торнадо — самый суровый и самый безбашенный.       Она отвечала ему.       И на поцелуи отвечала, и на все остальное. Малфой голову бы дал на отсечение, что если бы он пошел дальше, то она не была бы против.       В чем дело?       В глазах начинало рябить от мыслей, а внутри из-за пустоты, образовавшейся после побега Грейнджер, что-то звенело колокольчиком, требуя ее возвращения.       Что за черт?       Что за пустота в грудной клетке?       И тут Драко понимает. Озарение наконец-то снисходит на него, отвечая сразу на весь рой вопросов, жужжащих в его голове. Грейнджер не предательница. Она — воровка. Украла его сердце. ***       И был вечер, и было утро. День восьмой.       — Гермиона, дорогая, что с тобой происходит?       Ласковый, как дуновение ветра, голос Джинни Уизли догоняет Гермиону посреди подвесного моста, который общими усилиями был восстановлен пару минут назад. Некоторые школьники все еще ютились внизу, укрепляли балки. Гермиона решила его опробовать первая.       — Ничего, Джинни. Все в порядке, как всегда.Ты же знаешь, — ложь стала обыденной для Гермионы настолько, что она была уверена: Джинни ничего не заподозрит. Сначала Малфоя не было в школе, и Гермиона была не в себе, теперь он здесь, и она не в себе еще больше. В целом, ситуация стабильна.       — Ага, да. — Волосы Джинни — это языки пламени, она откидывает их назад и упирает руки в бока. Именно в такой позе Джинни могла сопротивляться своим братьям. Именно в такой позе она собиралась добыть из Гермионы все ответы. — Сделаем вид, что я тебе поверила. А сейчас рассказывай.       Иметь подругу — это хорошо. Иметь такую проницательную подругу — уже хуже. Гарри тоже переживал, но он хотя бы не подкарауливал и не следил за ней. Однако Джинни, возможно, делилась с ними своими подозрениями и обещала разобраться сама. Именно поэтому Гарри не доставал. А Джинни упрямо ждала ответа.       — Рассказывать что?       Внизу стругаются балки, забиваются гвозди, стоит шум. Поэтому Гермиона не боится, что их услышат.       — Почему ты пряталась в комнате? — вопросы как летящие пули.       — У меня болела голова, — отбивает.       — Твоя головная боль как-то связана с тем, куда ты вчера пропала?       — Я ходила к Помфри за зельем, — тщетная попытка.       — Тебя не было час. Луна успела принести его. Дважды. А в больничном крыле тебя ни разу не встретила, — наотмашь. Приходится быстро придумать ответ, достать его из воздуха, соврать, сболтнуть лишнего — что угодно, лишь бы Джинни или кто-либо еще не узнали правду.       Она и Малфой. На что она рассчитывала? Что они будут жить долго и счастливо? Как бы не так. Он остановил ее в тот момент, когда она была готова на все, потому что видела: он нуждается в ней, и она поддалась.       — Я гуляла по школе.       Джинни смотрит на нее удивленно. Гермиона отводит глаза. Позади них шумит Запретный лес, а Джинни заходит на запретную территорию, поэтому пусть не винит Гермиону во лжи.       Командный голос Макгонагалл звучит фоном. Пару капель дождя были бы спасением. К тому же, если бы пошел дождь, можно бы бы сбежать от этого разговора. Но стояла жара.       — Гуляла одна?       — А почему это тебя так удивляет? Я люблю школу, — Гермионе приходится разговаривать, и она говорит честно. Почему в ложь верят охотнее?       Джинни окидывает ее скептическим взглядом и философски уточняет:       — Только школу любишь?.. Или какого-то конкретного ее обитателя?       Гермиона резко разворачивается вправо. Хочется покрутиться вокруг своей оси. Ля-ля-ля, я ничего не понимаю, речь не обо мне. Но Джинни неумолимо ждет ответа. Она не шутит. Она жаждет правду.       — Гермиона Грейнджер, — серьезно говорит она. — Ведь я же не отстану. Я же все выясню. Если надо, буду за тобой следить. Хорошо, что у Гарри есть карта, знаешь? И мантия. Но ты моя подруга, и мне бы не хотелось идти на крайние меры. Так что у тебя есть шанс рассказать все самой.       Угрозы Джинни звучат очень весомо. Гермиону почти что припирают к стенке, и она, приняв свою участь и смирившись с судьбой, недолго думая, быстро и довольно громко произносит:       — Да, я влюбилась.       Джинни ждет продолжения. Не говорить же ей правду?       — Я влюбилась в твоего брата.       От слов Гермионы кто-то внизу упускает бревно, и оно с характерным бульканьем падает в воду. Наверняка по воде ползут круги, которые никто не замечает. ***       И был вечер, и было утро. День девятый.       Игривое солнце заглядывало в Большой зал и лучше всех остальных видело насупленные брови Малфоя, его пронзительный взгляд и недовольное лицо. Он отмахивался от летящих в его сторону лучей и кропотливо пытался вымерить то место, в котором ему было больнее.       Серьезно: Уизли и Грейнджер?       Это не звучало, будто бы она шутит.       Тогда зачем она целовалась с Драко? Решила попрактиковаться или отомстить ненаглядному?       Ответа не находилось ни в лучах солнца, ни в размазанной по тарелке каше. День обещал был долгим. Студенты паутиной тянулись к выходу. Драко встал и зло зыркнул в сторону кудрявой головы. У него было чувство, будто его использовали, гадкое до омерзения и подвернутых рукавов чувство. Закатать рубашку по самый локоть, чтобы его Черная Метка была видна не только ему. Чтобы никто не смел к нему подходить.       В Большой зал залетает сова. Явно опоздав, она, неловко спикировав, падает на слизеринский стол и своими ясно-голубыми глазами выжидающе смотрит на Драко.       — Тебе еще чего надо? — зло бурчит он на ни в чем не повинную птицу, но все-таки протягивает к ней руку и быстро отвязывает письмо. Сова, благодарно ухнув, взмахивает серыми крыльями и поднимается вверх.       Драко тотчас открывает конверт. Готовый к любым новостям, даже самым ужасным, он смело глядит на неровные буквы: «Мистер Малфой, сообщаем вам, что ваша мать, Нарцисса Малфой, полностью здорова и выписана домой. Однако напоминаем, что прописанные ею зелья…»       Дальше Малфой не читает. С матерью все хорошо, и этот груз с его плеч мигом исчезает. Но радости не следует: освободившееся в голове место тут же занимает Грейнджер.       У Малфоя чешутся кулаки.       Она использовала его! Подловила в минуту слабости! Сделала это так нагло и так вероломно. Это было не воровство, а самая настоящая кража.       — Мистер Малфой, — пищит откуда-то снизу Флитвик. Драко даже не заметил, как тот подошел. — Вы идете?       Драко невербально заставляет письмо исчезнуть.       — О! — удивленно восклицает преподаватель. — Да вы талант!       Малфой выдавливает кривую улыбку.       — Так куда я должен идти?       — Сегодня мы работаем в холле первого этажа. Будем восстанавливать входные двери.       Драко передергивает. Он слишком хорошо помнит, как эти самые двери ломали великаны, как через них летали заклинания и как выносили погибших. Он догоняет ушедших вперед однокурсников и присоединяется к процессии. Головы, руки, ноги школьников, их одинаково черная форма, голоса, сливающиеся в один фоновый гул… Ничего интересного. И будто бы именно для Малфоя один из тех назойливых солнечных лучей притаился тут, среди гриффиндорцев, выстроившихся в ряд и подготовившихся к работе. Этот лучик и ярко, и нагло, и совершенно бестактно светит ему в глаза копной каштановых волос Грейнджер, ее осанкой, ее фигурой, ее взмахом руки и ее присутствием. Драко отворачивается.       «Вали из моей головы, Грейнджер, — шепчет он. — Я больше никогда на тебя не взгляну, — врет. — Люби своего рыжего, сколько влезет», — заключает. ***       И был вечер, и было утро. День десятый.       У Гермионой зудело под кожей. Она то и дело смотрела на то, с каким остервенением Драко использует «Тергео» и с какой силой поднятые его «Вингардиум Левиосой» камни падают обратно. Он накидал их уже целую кучу: так дружно они восстанавливали ступеньки.       Рядом работал Гарри, недалеко от него Рон, с Полумной суетилась Джинни, и сердце должно быть на месте, не стучать так, как оно стучит: будто бы вхолостую. Просто после всего, что было, находиться с Малфоем под одной крышей было ровно усмешкой над самой собой. Допустить, чтобы это произошло, но не довести до конца; даже не поговорить с ним, не спросить у него, какого черта это было и что будет дальше. Одна Джинни то и дело загадочно улыбалась, поглядывая на нее и на Рона.       Поцелуи с Малфоем были сродни тому, чтобы целоваться с кумиром. Приятно и вожделенно, но небезопасно. Никто не даст гарантии, что сердце выдержит нагрузку и не остановится. Или не лопнет от чувств, потому что они были в избытке и совершенно не хотели притупляться, когда Гермиона, в сотый раз кинув взгляд в известном направлении, замечает, как один из подброшенных наверх камней в общую кучу мусора, скатывается вниз и летит прямо на Малфоя.       — Драко! — вопит она с другого конца холла, не думая о том, что Малфой ее не услышит, а если и услышит, то, вероятно, ничего не успеет сделать.       Гермиона смотрит во все глаза, будто в замедленной съемке, как булыжник прокатывается по его ноге, рядом стоящие ахают, его начищенные ботинки исчезают под камнем, звучит треск и Малфой приседает от внезапно обрушившейся боли. Гермиона подбегает первая.       — Драко! — она встряхивает его за плечи, но он — в сознании. Смотрит на нее сквозь гримасу боли, моргает глазами так, будто только что проснулся. Но это действительно Грейнджер нависает над ним ивовыми ветками, закрывает от дождя, хочет взять его боль на себя. На них удивленно глядит весь зал.       Он хочет, чтобы она ушла.       — Мистер Малфой, что с Вами? Вам плохо? Вам нужна помощь? — Слизнорт появляется будто из ниоткуда. Раз — и он уже отодвигает Гермиону на второй план.       — Нет, профессор, — собравшись с силами, изрекает Драко. — Но мне ногу раздробил булыжник, а так я — в полном порядке.       Смешок от шутки Драко прокатывается по толпе.       Слизнорт достает палочку и наколдовывает костыли.       — Конечно, здесь нужен «Костерост». И вот какая удача! Он как раз у меня, — профессор копается в кармане своего малинового сюртука — Он как раз у меня есть! Пейте, мой мальчик!       Схватив протянутый ему пузырек, Малфой одним глотком осушает содержимое. В другой ситуации он бы мог побояться, что его отравят, но сейчас он воспринял бы это как награду. На него уставились десятки пар глаз, Грейнджер сидит перед ним на коленях и отходить, видимо, не собирается. На нее с другого конца класса метает молнии Уизли, и Малфой с трудом мог представить, какая ей предстоит взбучка от всех ее друзей и сколько объяснений…       Отвратительное на вкус варево попадает в желудок, и боль немного притупляется. У Драко получается встать, опираясь на наколдованных помощников.       — Профессор! — голос Грейнджер звучит уверенно. Она успела взять себя в руки. — Позвольте, я провожу его.       — Да-да, мисс Грейнджер. Разумеется. Проводите мистера Малфоя в его спальню.       — Разве ему нужно не в Больничное крыло? — невыдуманное беспокойство сквозит в ее голове, заставляя Слизнорта объясняться.       — Лекарство он уже получил. И смею заверить — высшего класса. И все, в чем действительно сейчас нуждается мистер Малфоя, — это сон и отдых. Не вижу смысла беспокоить Поппи по пустякам.       Гермиона неохотно кивает и подходит к Драко. Находиться рядом с ним казалось правильно. Они могли бы просто поцеловаться прямо перед всеми, и то тишина была бы не такой зловещей, как во время этого диалога.       — Не верю своим глазам… — доносится до ее слуха разгневанный возглас Рона. — Гермиона!       Но она даже не поворачивается в его сторону. Однако объяснений, действительно, предстоит много. ***       — Какого черта ты творишь, Малфой? — как только его бренное и невыносимое тело было доставлено до кровати, град Гермиониного гнева обрушивается на Драко. — Я видела, как ты работал! Ты не сосредотачивался. А если бы этот камень упал тебе на голову?       В комнате мальчиков тепло, рассеянный свет мягко и плавно подсвечивает полог, незастеленную кровать и небольшую прикроватную тумбочку. Изумрудный должен успокаивать, но с Гермионой это не работает: она злится. Такая безответственность! Ладно, о себе, а о ней он подумал?! Всего несколько дней без него в школе, а она чуть не сошла с ума! А если его совсем не станет? Ни в школе, ни на свете, то как? Как тогда жить?       — Ты не имеешь права так себя вести!       Гневный голос Гермиона отскакивает от стен и сыпется градом прямо на Малфоя. Он вальяжно разваливается на кровати: кости почти совершенно не беспокоят Однако перед его лицом все еще стоит перекошенное от гнева лицо Уизли — ее огромной любви, и Малфою это не нравится. Эгоистичное чувство собственного обладания или чего-то большего жжет затылок и побуждает высказать все, о чем он думал целые сутки подряд.       — И что ты мне сделаешь, Грейнджер? Натравишь на меня своего дружка? Так он еще прошлые синяки не свел, — а зелье точно было «Костеростом», а не «Сывороткой правды»?       — Что? Причем тут Гарри? — ахает Гермиона. Информация бьет под дых и заставляет ее остановиться и прекратить мельтешить по комнате так, будто она у себя дома.       — Уизел, — выплевывает Драко.       — Вы дрались?!       Воспоминания сладко разливаются по телу.       — Конкретно я — нет. Я защищался.       — Я поговорю с Роном. Этого больше не повторится, — решительная гриффиндорка. Как будто ему было нужно ее снисхождение. Она могла не появляться вообще: ни в школе, ни за гобеленом, ни сейчас в его комнате. Подумаешь, тогда Малфой окончательно сварился в своем киселе из обвинений отца, из-за пережитой войны и из-за замка, до краев наполненном воспоминаниями. Но появилась она, и теперь Драко жутко бесит рыжий цвет волос и ведьма, стоящая напротив него. Как-то по-другому бесит. Не чистотой своей крови и не сомнительными друзьями. А своим признанием в любви, адресованном не ему.       — Да больно мне нужны твои подачки, Грейнджер! — зло выкрикивает он.       Гермиона на мгновение теряется, внимательно смотрит по сторонам, а потом, почему-то улыбаясь происходящему в своей голове, осторожно приседает на краешек кровати и берет его руки в свои.       — А так?       Он выдыхает сквозь стиснутые зубы, удерживаясь от желания дотронуться до нее в ответ.       — Иди к своему Вислому. А меня не трогай. Мне и без тебя тошно.       Он пытается отвернуться, но она не позволяет. Приковывает к кровати одним своим взглядом.       — А почему я должна к нему идти? Уж просвети, — не отнимая ладони, спрашивает она. Ладони Малфоя на ощупь теплые и мягкие. И горящая на его предплечье Черная Метка ее совершенно не интересует.       — Так ты же его любишь. Больше жизни, наверное, — выдавливает из себя Малфой. Выдергивает, бросает к ее ногам как ненужный сорняк. Вот, делай с ним, что хочешь.       — Малфой, — охает Гермиона, — так ты подслушивал!       Почему-то мысль о притаившимся на мосту Малфое ее веселит, и она еле успевает подавить рвущийся наружу смешок. Потому что Малфою явно от этого не смешно.       — Еще чего, — фыркает он. — Я слышал. Ты же так орала. Гермиона отпускает его ладони и вновь вскакивает с кровати.       — А что еще мне было нужно сказать Джинни?! Ах, прости меня, пожалуйста, но я полжизни влюблена в человека, который ненавидит и меня, и всех вас? Это сказать, да? Это?!       В сердцах она делает еще один круг по комнате, даже не замечая в окне взметнувшую хвостом русалку. Ну вот, сказала. И земля не разверзлась и не утащила их обоих в ад.       Собравшись с силами и взглянув на Малфоя, она видит, как на его лице расцветает улыбка. Сначала осторожная, как распускающиеся после зимы подснежники, а потом — яркая и уверенная, как апрельские тюльпаны.       — Как же ты достал меня, Малфой, — качает она головой, собираясь уйти. Если он еще ее и высмеет, то она это точно не выдержит.       — Взаимно, — слышит она в ответ.       Изумрудная комната тонет в ее удивленном вздохе.       — Что ты сказал?       — Взаимно. Ну, то есть взаимно про «достал», конечно. А насчет остального не знаю-не знаю, — стреляет глазами он. — Посмотрим, Грейнджер, — уже серьезно. — Посмотрим. Но я тебя не ненавижу, если что.       — Спасибо, — фыркает она, возвращаясь и снова присаживаясь на край кровати. Он тут же притягивает ее к себе, обвивает руками и утыкается носом в волосы, вдыхая их сладостный и такой родной аромат.       Сон подкрадывается к ним незаметно. ***       Возвращаться всегда сложно. Драко намеревался ее проводить, но Гермиона наотрез отказалась. Она это заварила — ей и разгребать. Сложно представить, сколько на ее голову упадет вопросов, подозрений и обвинений. Сложно представить, что скажет Гарри, Джинни и Рон. Сложно представить, что будет.       Каблуки отбивали чечетку — так быстро она бежала в гриффиндорскую гостиную, чтобы не дать себе передумать.       Собрав всю смелость в кулак, она произнесла Полной Даме пароль. Полная Дама на нее тоже взглянула весьма сконфуженно, или это Гермионе только показалось.       В глаза тут же ударила знакомая картина: мальчики играют в шахматы, а Джинни лениво гладит Живоглота. А где вилы? Или с чем обычно встречают предателей?       Гермионе кажется, что она маленькая-маленькая, как дюймовочка, и поэтому ее никто не замечает. Она кашляет.       — О, Гермиона, привет! — поднимает глаза на нее Гарри. Улыбается. — Ты как? Как Малфой?       Гермиона еще раз внимательно смотрит на друзей. Они шутят? Однако в их поведении ничего не меняется. Ей в шею все еще не втыкаются отравленные острые пики.       — Он… в порядке. Кости уже срослись.       — Замечательно, — отвечает ей Гарри, улыбаясь снова. Рон делает ход ладьей и превращает в труху пешку Гарри.       — Ребята?.. — осторожно начинает Гермиона, боясь сделать еще шаг. Вдруг это марево рассеется?       — Да ты не бойся, Гермиона, проходи.       Живоглот спрыгивает с рук Джинни и топает к хозяйке.       — Мне кажется, мы все уже понимаем, что происходит, — продолжает Джинни.       Гермиона подходит к дивану и осторожно на него опускается. Ну, понеслось.       — Мы все понимаем, правда, Рон? —Джинни делает акцент на его имени, Рон нехотя кивает. — Поэтому мы не будем это обсуждать.       — Раз тебе нравится Малфой, то так тому и быть, — продолжает Гарри, ловя момент, пока Рон зазевался, и уничтожает его пешку тоже.       — Кто мы такие, чтобы судить тебя?       — Но если он тебя обидит, — Рон хрустит суставами кисти. Наверное, это должно было выглядеть устрашающе. — То он у меня отхватит.       Нервы у Гермионы начинают сдавать. Накатавшись на эмоциональных качелях, с нее оказывается довольно. Такой неожиданный поворот здорово снова ее качнул, и Гермиона, не сдержавшись, смеется так громко, что мальчики отрывают свои взгляды от шахматной доски.       — Эй, ты чего?       Гермиона хохочет от души — так, как не смеялась никогда раньше. Всего десять дней, а такие кардинальные изменения в ее жизни. Десять дней из бесконечного ожидания, из поцелуев, страдания и неуверенности, чтобы найти себя здесь в этой точке, с самыми потрясающими в мире друзьями, и сказать Рону сквозь смех:       — Так ты же ему уже…       — Это было впрок.       Ничего не становится проще и легче, и отношение Рона не становится к Драко лучше, но слова Драко, сказанные висящему кверху тормашками Рону, красной нитью прошили года взаимной неприязни и запали слишком глубоко, чтобы их так быстро забыть.       Гермиона, отсмеявшись, утирает выступившие на глазах слезы. Живоглот, улучив момент, прыгает к ней на колени и сворачивается потрясающе мягким клубком.       — И? — Джинни вновь нарушает тишину. — Что же делали вместе в его комнате так долго?       — Джинни! — ахает Гарри. — Я не хочу этого даже знать!       — Гарри Джеймс Поттер, — ее голос становится слишком сильно похож на голос миссис Уизли. — Мы все взрослые люди, и мы должны знать, чем они там таким занимались три часа, отчего Гермиона перестала быть похожей на призрака.       — И синяки под глазами почти исчезли, — подхватывает Рон.       — И глаза заблестели, — Гарри.       Гермиона скромно опускает глаза и из-под ресниц негромко признается:       — Мы спали. Просто спали — и все.       Джинни цокает языком, как Амбридж в свои лучшие годы. Качает головой и повторяет вопрос, заданный несколько дней назад, но теперь, в лучах закатного солнца звучащий совсем по-другому:       — И что тебе снилось?       И Гермиона снова честно признается:       — Мне снилось поле. Оно было все сплошь усыпано васильками. Они цвели, цвели. Такие синие, такие красивые. И живые. На них иногда дул теплый летний ветер, и они качались, как будто танцевали под его песню, а я… А я была счастлива, — проговаривает она.       Раны затягивались.