Видовая несовместимость

— Сидите?       Микаса на полкорпуса выглядывает из-за угла высокого бетонного укрепления, построенного много лет назад руками чужеземцев. Выходит погодя, и с любопытством смотрит на Леви, сидящего на песке. Тот опирается спиной на стену, вытянув босые ноги к воде.       Лунный свет, озаряя холодным сиянием, делает её кожу голубоватой, словно светящейся. Его же кожа, покрытая загаром, кажется и вовсе синеватой. — Сижу.       Микаса подходит ближе. Босые ступни вязнут в песке. Наклоняется немного, пытаясь поймать его взгляд. — Что с лицом, капитан?       Леви хмыкает. Неожиданная дерзость не удивляет, но веселит.       «Кто бы знал, что за этими пухлыми губами спрятался такой дерзкий язык» — Лениво думает он. — Вы как сыч, торчите тут с кислой миной. А у нас там танцы, между прочим! — Замечательно, Аккерман. Танцы там, а ты тут отираешься. Почему?       Она молчит, не знает что ответить. Леви усмехается про себя: «Перебрала, негодница — веет запахом алкоголя. Кто же наливал-то ей так, без меры? Пора сходить, призвать детишек к порядку, но так лень…» — Ступай-ка ты, да попляши с Кирштейном. — Он ногу подвернул, сегодня не танцует. — Ну с Армином тогда. Что тебе, не с кем что-ли? Никогда не поверю. — Я сама выбираю с кем мне танцевать! — Разумеется. Откуда столько злости? — Потому что вы мне опять указываете! Хотя мы сейчас не на службе! — Ничего подобного. — Тогда… Тогда вы! Идите и потанцуйте со мной. — Ты решила, что раз мы не на службе, то теперь ты можешь указывать мне?       Микаса захлёбывается возмущением. Хватает ртом воздух, выискивая в захмелевшем уме подходящее обзывательство. Да вот беда: как на зло словарный запас оскудел от выпитого, а дерзить про рост — оскомину уже набило. — Вы — неотесаный чурбан и сухарь!       Микаса встаёт прямо перед ним, уперев руки в боки, и ни с того ни с сего показывает язык. Леви хмурится, но внутри смеётся. Алкоголь делает его подопечную такой бойкой и… Игривой? — Наряд захотела? По сортирам или по конюшне — выбирай! Я сегодня жуть какой добрый. — Вы гадкий. И злой!       Микаса срывается. Столько обиды в ней обнажилось, столько претензий. Столько высказать ему хочется. А Леви всё мечет отрывисто, в своей равнодушной манере. — Ух-ты! Озарение настигло? И не стыдно обзываться на старшего по званию? — Вы уже столько раз заставляли меня и стыдиться и краснеть. Теперь ваша очередь! — Что творишь? Аккерман!       Пока Микаса кидается на ненавистного язвительного коротышку, со сжатыми кулаками, ей вспоминается от чего-то, сквозь пелену хмельного тумана, горькое клокотание ужаса в груди, когда она впервые оседлала бёдра капитана, на крыше разрушенного здания в Шиганшине. Она тогда спасала своего Армина, он же, не стал спасать своего Эрвина.       Микаса ни за что не осмелилась бы на такие вольности со своим начальником, не будь бы в ней сейчас добрые четыре пинты хмельного игристого.       Кулаки вдруг сами собой разжимаются. Признают ошибку.       Ни за что не решилась бы умная Микаса Аккерман, оседлать эти узкие крепкие бёдра во второй раз, тяжелым, развязно закинутым коленом проминая песок подле него. Ни за что бы не вцепилась в его плечи, ища опоры — плечи, такие горячие под рубашкой, увлажненной свежим ночным бризом. Не пропустила бы эти жёсткие чёрные волосы меж своих пальцев, стискивая и притягивая ближе — чересчур непозволительно ближе, чем в этой вселенной им положенно быть.       Ни за что не прижалась бы скромная и тихая Микаса, к вечно скептически сжатым губам своего недосягаемого капитана, своими — давно уже голодными, не прошлась бы по ним зубами, чуть цепляя кожу с едва намечающейся щетиной, желая прикусить и наказать за эту нерушимость его извечной выдержки.       Но хмель плескался внутри Микасы, золотистой игривой пеной захлестывая тело, разум и язык.       Язык капитана?       Как он оказался у неё во рту?!       Как её рубашка и брюки вдруг оказались так бесстыдно расстегнуты?       И эти цепкие горячие руки — как? Как они успели оказаться там, где им быть совершенно не подобает?!       И самое страшное, самое смешное и такое невероятно естественное — ей нравится! Нравится вкушать его влажные напористые поцелуи. Она не святая, целовалась уже с несколькими парнями из любопытства, но ни один ещё не целовал её так…       Ей нравится ощущать ожоги его ладоней на своей дрожащей, вмиг налившейся томлением груди, на ягодицах и на бёдрах. Кожа горит так, что хочется сбросить одежду и кинуться опрометью в холодные воды, что плещут у неё за спиной. Уверена — бросится, и пар, как от титана повалит.       Дурман рисует в голове Микасы капитана заморским многоруким божеством плотского порока, потому что она прямо сейчас чувствует сотню сжимающих, гладящих, шлепающих, ласкающих и сдавливающих ладоней на своём теле одновременно.       И все эти руки, все эти страстные, дерзкие бесстыдные пальцы — его, в ней, лишь для неё.       Он точно знает, куда и как надо нажать, где мягче касаться, а где грубее. На ощупь, безошибочно, попадает куда нужно, будто бы и нет ему никакой вовсе разницы — разгоряченную хмельную девушку своей рукой ласкать, водя по грани, или этой же самой рукой сечь вражескую плоть в смертоносном полёте. Мастерски.       Микаса ощущает маленький ревностный укол: а скольких он вот так ласкал? Сколь многих расплавлял, как мягкое текучее олово? От скольких женщин сам с ума сходил?       А стать ли ей, в этой жизни той, кто сможет вырвать стон из его острого горла? Такой же сдавленный и распутный, как тот, что покидает всё её естество прямо сейчас. Сейчас — вместе с первой настоящей полной разрядкой, к которой её привел именно он.       Море шумит и плещет за её спиной, вечное, глубокое, тёмное. Вечность Микасы остановилась, в этой точке невозврата, в его руках. — Дайте мне… — тело такое непослушное, дрожит, изгибается, стремясь догнать утихающие волны. — Что дать? — его шёпот будоражит, и кожа на спине становится из нежной девичьей — гусиной. — Больше. Хочу большего… С вами, — шажок в пустоту, и пусть всё сгорит до чёрного тла. Она только что предала Эрена, но горечи совсем нет. Есть только Леви. Прямо перед ней, под ней, в ней, но всё ещё не её. — Полчаса назад ты меня кислым сычом нарекла, а теперь просишь о большем? — Простите… Вы не кислый. И не сыч. Вы замечательный…       Леви издаёт тихий смешок. Как же мало нужно, чтобы из гадкого, злого чурбана и сухаря стать замечательным.       Глаза Микасы так ярко горят, влажным блеском отражая Луну в темноте, что сердце капитана невольно сжимается.       «Весь мир бы — тебе, несносная. С морями, реками, песками, островами, солнцем, звёздами и луной — тебе…» — Не дам, Микаса. — Почему? — Потому что ты пьяна. Сама не ведаешь, какую глупость совершаешь. Да и я уже дров наломал. — Не аргумент. Меня не проведете! Ох… — всхлипывает, когда его рука покидает её расстегнутую наспех ширинку. — Ну хорошо. Давай пройдёмся по аргументам, если ты так просишь… — Знаю я ваши аргументы!       Она перекатывается вбок, закидывает собственнически на него ногу, устраивается на его плече щекой, и ему, вопреки здравому смыслу, совсем не хочется стряхнуть с себя блаженствующую девчонку. — Да ну? — В первую голову, вы скажете что-то вроде: " Тебе ещё нет двадцати, а мне уже давно под сорок… " — Допустим. — Потом, обязательно напомните, что у нас тут война, пусть и с передышками. — Продолжай. — Укажете мне на Жана, на Армина, на Конни, да на всех парней легиона разом — мол иди, с ними… танцуй. — Так. — Припомните про долг перед родиной, или про то, что мы можем быть близкокровной роднёй. — Ещё? — А что ещё? — А ты забыла уже про свои чувства к Эрену? Я вот, не забыл, что они есть у тебя.       Микаса молчит, морщится, смотрит в даль. Леви чуть поворачивается к ней, очерчивая взглядом её юный профиль. — Мне странно, что ты с его уходом погоревала полгодика, а потом вдруг начала за мной по пятам ходить. — Так вы заметили… — становится серьёзной и собраной, поправляет свои брюки, распахнутую блузку застёгивает. — Я же не слепой. Даже лестно. — Они и в правду есть и будут. Чувства к Эрену. Всегда, пожалуй. Но это всё вне реальности. Это не для меня всё. С ним — ни для меня, и ни для кого-то ещё. И никогда иначе не станет. Он сам так решил. И я подчинилась.       Она поворачивает своё лицо к нему, почти соприкасаясь кончиком носа с его. Шепчет в губы горячо и покаянно: — Я на вас всегда иначе смотрела. Эрен, он как будто бы с неба. Недосягаемый и великий. А вы… с земли. — Из-под земли, тогда уж… — Не портите момент, капитан. Я в вас видела всегда то, чего в других не вижу. Ту силу. Разве это не смешно? Вы точно как я сама: прямолинейный, ответственный, добрый… — Я? Добрый? Проверь-ка голову в лазарете. — Ещё бы говорили, когда нужно говорить и молчали бы, когда молчать стоит. Вы же всё наоборот вечно делаете.       Леви дышит глубоко. Вспоминает. Осознаёт.       Видел всё, конечно же. Взгляды её, вздохи, дерганность и взвинченность, мечтательность и робкость — всё рядом с ним. Видел, чувствовал, но до конца верить не смел. — Хочешь удивлю, Аккерман? — Попробуйте. — Я не против. — Чего не против? — Нас. Но с условиями. — Ох… Вы меня убили сейчас.       Микаса прячет лицо на его груди, сжимает складки рубашки, и Леви кажется, что она вот-вот подскочит, даст пощёчину или ещё чего выкинет. А он всё стерпит. Он теперь сам себя уже узнать не в состоянии. — Планировал просто удивить. Что, сдашь на попятную? Призналась, и бежать теперь будешь? Смотри, я для догонялок староват — следом не брошусь.       Грубит девчонке, чтобы в случае чего, не было столь обидно самому. — Помолчите пожалуйста. Я никуда не бегу. Я просто не рассчитывала на взаимность. — Совсем? — Угу. — Странно. Сама ведь знаешь, как хороша. — От вас — не ожидала.       Они сидят в обнимку, безмолвно, на прохладном песке, у самой кромки морской глади. Луна танцует жидким серебром, приглашая их прогуляться по поверхности воды. Оба успокоились, сердца бьют ровно, возбуждение схлынуло, сменилось безмятежностью и покоем. — Вы сказали что есть условие. — Да, и тебе оно будет не по вкусу. — Говорите. — Мы с тобой — лучшие боевые единицы, Микаса. Круче нас с тобой — только образина Арлерта. Нам на любовь отвлекаться нельзя. Воевать придётся, биться на смерть. Завтра или через год — я не знаю. Но точно знаю, что нужно нам этот шторм переждать.       Капитан легонько шевелится, и Микаса отстраняется. Садится рядом, в той же позе что и он: колени согнуты, а на них локти и вся опора усталого тела. Леви неспеша отряхивает руки от песка, поднимает лицо к небу, продолжая говорить: — Я простой человек, характер — не сахар. Нужно ли тебе на самом деле всё вот это — и со мной? Знать не знаю. Но я уверен, не вкусив страсти друг друга сию минуту, мы легче переживём с тобой предстоящие сложности. Сможем спокойнее перенести уход друг друга, случись вдруг что.       Её словно окатывает холодным пенным прибоем. Такие горькие и мудрые слова. Всё верно он говорит. Всё правильно. Но так нестерпимо тоскливо. — Давай будем беречь тот жемчуг, что сегодня нашли среди этого песка и морских волн. Беречь и хранить, у самого сердца, Микаса. Пока не придёт мир. Я буду. Даю слово.       Микаса слушает распахнув широко глаза и приоткрыв рот. Внемлет, впитывает, запечатляет.       Кто знает, быть может она единственная, перед кем Леви таким показался. Иным чем обычно. Живым? Чувствительным? Слабым, и в слабости той, человеческой — невероятно сильным?       Сильнейшим. — До той поры — будем добрыми друзьями. Лучшими воинами человечества, если угодно. И если наши чувства выживут в этой войне, если выживет каждый из нас — вернёмся вместе, построим большой просторный дом, хозяйство заведем. А там… Поживем — узнаем.       Леви смотрит на неё пристально, серьёзный, будто только что план атаки объяснял всему их отряду. И вдруг, сердце Микасы, трепетавшее под его губами минутами раньше, останавливается, чтобы забиться с новой великой и сокрушающей силой — то Леви улыбается ей.       Ей одной, в целом свете.       Леви Аккерман — сильнейший и хладнокровнейший — улыбается, совсем как мальчишка. — Видишь, что ты творишь со мной, Микаса? Совсем твой старый капитан разболтался, лепит тут тебе романтическую чушь.       Улыбка плавно угасает. Но Микаса запоминает её на всю оставшуюся жизнь. Прячет у сердца, как самое бесценное сокровище. — Один вопрос, капитан. — Давай. — Вы будете всё это время верны мне?       Леви смотрит на неё пристально, будто раздумывая, что ответить. Понимает, что Микаса-то давно уже повзрослела. Всё своей женской душой осознаёт и принимает эти его старомодные прихоти. Вздыхает тяжко. За руку мягко берёт и немного неловким касанием сжимает самые кончики её пальцев. — Я давно уже, Микаса. С твоих шестнадцати.       От этого признания ей становится душно. И в жар бросает, похлеще, чем когда его бесстыжие жадные губы дразнили её обнаженную грудь. — Не то, чтобы специально. Но если тебе это так важно...       Микаса не слышит его слов. Не вдумываясь в неловкие объяснения размышляет замерев.       Целых три одиноких года. Вечность. И вся для неё? Быть не может. Или может? Неужели не обманывает? А сколько ещё впереди?       Микаса теряется, смущается как малое дитя от столь интимных откровений, и брякает первое, что подвернулось на язык. — Так это же не давно.       Леви осекается. Чувствует нервную дрожь ее кисти, понимает всю конфузность ситуации и усмехается. Он притягивает её к себе за ворот рубашки и легонько целует в макушку, заставляя замолкнуть. Прижимает голову к своей груди и бормочет в смоль волос, пропахшую костром и брызгами шампанского. — Испортила такой момент, Аккерман. Беру свои клятвы обратно.       Микаса не дыша молчит. От переизбытка чувств, слезы бегут маленькими жемчужинками по щекам.       Её ещё никто и никогда не любил так. И она, похоже, именно так — никогда и никого.       Ей теперь ничто на свете не страшно. Готова, как никогда, к поворотам судьбы. Есть опора.       Микаса думает о морском жемчуге, который упомянул мгновения назад капитан. Невероятный, мягко мерцающий всеми цветами радуги жемчуг, который ей показывала госпожа Азумабито. Он годами нарастает — слой за слоем, ждёт своего часа в укромной раковине, на дне морском. Совсем как её странные чувства.       Твёрдый жемчуг. Красивый. Дикий и сияющий, редкий и драгоценный. Чем причудливее — тем ценней. Совсем как этот удивительный мужчина, с его принципами и решимостью. Как и она сама.       Рассвет брезжит на горизонте оранжево-розовым, но Микасе совсем не хочется, чтобы наступал новый день. Ей бы остаться навечно в этой точке невозврата, в раковине тёплых рук. Обонять морскую соль и простое мыло, перебирать и нанизывать его редкие важные слова на нить их совместного, неясного, возможного. Сбудется ли оно?       Ей очень хочется верить. — Вы же шутите, капитан? — Шучу, дурная, шучу. Не плачь, соли и так в море хватает. — Тогда можно я дам вам ответ завтра?       Море, вечное и бескрайнее, повидавшее весь этот необъятный мир, его смерть и рождение, розовеет от смущения, подглядев ненароком за двумя обычными людьми на берегу.       Море знает — ничто не вечно. Придет новый день и сменится новой ночью. Всё имеет начало, свой срок, и всё в итоге конéчно. Только жемчужин на дне морском не счесть. И каждый день зарождаются новые.