Видовая несовместимость

Каждый день я вижу знакомых. Знакомых мертвецов. Не совсем каждый, если быть точным… Каждый — вне стен, что стали мне теперь жилищем. В первый год всё время Зоэ мерещилась. Каштановые вихры, дужка очков, жилет в дурацкую клетку… На рыночной площади и в проулках бесчисленных палаток, у медблока и в очереди за пайком — везде маячила она. То махала руками, что твоя индюшка крыльями, то что-то высматривала, приложив ладонь козырьком ко лбу. А вблизи — оказывалась каким-нибудь тощим молодчиком или девицей из новомодного течения суфражисток. Потом Зоэ ушла. Совсем перестала показываться, даже в профиле энергичной прачки, что жила через две палатки от меня в гуманитарном городке. Прачка была похожа до страшного — пару раз в груди у меня взрывалось маленькое гром-копье от её вида. Одно славно — морок быстро развеивался, когда соседка затыкала подол юбки за пояс перед работой у большого корыта. Зоэ ляшками при жизни никогда и ни за что не светила. Мозги мигом приходили в себя, увидев подлог. Не Ханджи, нет. Хотя профиль в лучах рассвета точь-в-точь похож. Нос с горбинкой, губы тонкие, с хитрой ухмылкой. Зоэ ушла, когда я послал лесом прачкиного муженька. Тот полез с кулаками, мол, чего на жену мою глазеешь каждый день?! И элдийским выродком называл и ещё по всякому. А я просто уехал. Послал и уехал. На коляске тогда ещё перемещался. А Ханджи наверное обиделась. Но это временно. Знаю — она отходчивая. Потом Эрвин появился. В каждом высоком блондине мне мерещился. И ведь помню, что Смит умер одноруким. Но нет же, рад обманываться. Когда набирался смелости и окликал родной силуэт — снова ощущал странное разочарование и маленькую боль. Игры разума и памяти. Эрвин любил все эти мозговые штучки, изучал их часами, практиковал на мне и других разведчиках порой. А я жуть как злился, обзывался, огрызался и озверивался на него, как дворовый пёс. Не нравилось быть у него то на крючке, то на ладони. Всё мелким себя рядом с ним ощущал, да не физически, а… Духовно? Мозгами? Черт его знает. Только вот Эврин мне обратное часто говорил. Говорил, что под коркой подземной вонючей грязи, угрюмости и злости спрятана самая большая на его памяти душа. Моя, стало быть, душа. Душонка. Эрвин сменился Эреном. А Эрена я видел дольше всех. Его, Фарлана и Изабель. Десять лет минуло со дня гула, а Эрен всё не менялся. В каждом шустром пареньке его встречал. Слышал в звонком смехе и громком кличе. В девчачьем нестройном пении чуял голос Изабель, а в плутовской улыбке встречных дюжих молодых рыбаков — читал Фарлана. Видать, совсем рассудок потерял — вот и мерещилось всякое. И смотрел Эрен по ночам во сне на меня: молча, без укора и зла, лишь с лёгкой грустью. И Изабель о птицах пела. Тоже во сне. И Фарлан тихо смеялся. Эрен ушёл с приездом Армина и Жана. Может, с собой его забрали, как знать. Потом и остальные исчезли. Два года с тех пор я никого не подмечал. Решил, что призраки друзей и любимых ушли насовсем. Смерть есть смерть. Мёртвых не поднять из земли, не заменить похожими. Всё прошло. И хорошо, что прошло. И славно. Но вот что странно. Странно и страшно одновременно. Две недели назад я увидел Микасу. Увидел, и сам себя не узнал. Сердце в пятки упало, потом взлетело обратно и бешено, рвано заколотилось. Такого давно не случалось, а тут пожалуйста — едва не окочурился. Ноги сами за ней понеслись, да в горле пересохло. Хотел, против данных себе обещаний, проверить, окликнуть. Да куда там уж. С палкой не добежать, а она свернула в проулок и была такова. Но видел точно её. Шарф красный, смоляные локоны, широкий уверенный шаг. Точно она. Точно Микаса Аккерман. Шла по пристани, несла в руках пакет. Казалось, вот ещё миг, чуть оглянется, и приметный шрам на скуле увижу. И необычный разрез глаз. Неужели умерла? Быть не может. Хоть и мерещились мне всегда одни лишь мертвецы. Но только не она, ведь молодая ещё очень. Сколько ей там? Тридцать с чем-то? Да, около того. Ещё рано. Ещё жить и жить. А потом всё чаще стал видеть её в толпе. Умом понимаю — не Микаса. Не она, точно. Микаса ведь ни на шаг из Шинганшины. Это данность. Жан говорил, что пытался много раз с ней сойтись. Хоть бы и как друг. А всё одно — отказ. Говорила, что только Эрен её держит. И в Шинганшине, и на Парадизе, и в этом мире. Эрен и чёртов камушек над его могилой. Жаль Кирштейна. Парень хороший, но ему не понять Микасу. Не знает, каково это — терять того, к кому прикипел больше, чем просто всем собой. У Аккерманов это иначе. Болит долго, всегда. Пытаюсь всё понять, отчего так мне навязчив образ мрачной… Хотел бы сказать малявки, да ведь уже давно не такая она. Уже женщина. Взрослая, красивая наверняка. Всегда красивая была, что лукавить. И в шестнадцать, и в девятнадцать. Всегда выделялась среди других. Часто у пристани мне попадается, спешит куда-то. То идёт быстро, то бежит. Смотрю каждый раз в спину этой, до боли знакомой незнакомке, и чувствую тоску. Томлюсь даже. Считаю шаги, примечаю, во что одета. А окликнуть не смею. Наслаждаюсь наваждением. Приятно обманываться, что где-то совсем рядом, возможно даже в соседнем доме, или на соседней улице, живёт частичка моей прошлой жизни. Рационализм шепчет: ну откуда ей тут взяться? А надежда теплится. Да от каждой новой встречи всё ярче и жарче тлеет. Марли отстроили уже давно: есть новая гавань, и коммунальные квартиры с удобствами для элдийских беженцев, и больница большая, где мне всё ногу правят до сих пор. Всё вернулось к жизни, всё возродилось постепенно. Всё, кроме меня. Давно истлел, казалось, да вот… Видать, ошибся. Каждый раз, как вижу в толпе красный шарф — весна вокруг наступает. По календарю она-то и так сейчас, но то — иное совсем… Весна в Марли вообще-то та ещё мерзость — дождь без конца и края. Но солнце сквозь тучи тоже пробивается. Тёплое, мягкое. Пепел развеивается, а из чёрной золы пробивается что-то новое. Болезненное. Красивое. Прорастает и набухает странным неуместным бутоном. Зря огороды горожу! Давно пора выполоть с корнями, да всё рука не поднимается. Что-то мешает… Память о прошлом, видать. Было ведь в том прошлом что-то светлое? Свобода, родная земля, ясное небо, время с дорогими людьми… Было. Да прошло. Вот в дверь стучат. Два коротких, пауза, ещё три. Это Габи и Фалько. Кричу, чтобы входили. Надо чайник поставить, да заварку обновить. Шумят, бестолковые, бормочут, смеются в коридоре. — У вас гости, капитан! — басит Грайс. Совсем вымахал, шкет. Нет, не шкет — сердится, если так называть. Уже мужчина. И Габи тут как тут, не отстаёт, хохочет задорно, поправляя мужа: — Гостья! У вас гостья, капитан! — И в сторону куда-то тише: — Давно уж пора было придти! Кого черт принёс? Неужто лекарства из госпиталя теперь доставляют на дом? Или то зеленщица? Дверь тихо скрипит, скрипят и половицы. Гостья входит, улыбается мягко и сдержанно. Тихо произносит на выдохе: — Здравствуйте, капитан. Росток, что упрямо пробился сквозь гарь, трепещет на ветру перемен. А бутон медленно, но неумолимо расправляет нежные хрупкие лепестки. — Здравствуй, Микаса.