Эбонитовый закат

Нужно быть большим глупцом или совершенно не знать Харучие, чтобы решить, будто перелом заставит его торчать сутки напролет дома и не носиться как угорелый по улице, когда там пышет во всей красе только наступившее лето. Солнышко зовет — пусть и жарит нестерпимо, но смотреть на залитую янтарными лучами улицу тоже невозможно. Комнатная прохлада кажется неправильной, из-за нее на ум приходит лишь снегопад и лед на лужах, до которых остается еще полгода. Но думать об этом совсем не хочется… Серьезно, как вообще можно верить в существование зимы и осени, когда за окном такое, когда тепло и приятно?! А еще у Акаши была одна особенная причина, один серьезный повод, чтобы не оставаться дома ни на одну лишнюю минуту и по первому же остывшему лучу, ознаменовывающему собой вечер, нестись в парк, — это его новый друг, слепой мальчишка, живущий по соседству. Хулиган и сам не заметил, как в его жизни стало очень много Рана, как он стал заполнять собой все его свободное время, а мысли о нем — всю голову. А он, что удивительно, и не против. Не заметил, как стал дожидаться наступления вечера и постоянно поглядывать на небо, высматривая и анализируя положение солнечного диска. Часы на руках-то не очень удобно носить — мешаются. Не заметил, что желал встречи, даже если провел весь день весело и активно в компании Майки и Баджи. Не заметил, как стал раньше времени покидать их, сбегать с нелепыми отмазками под недоуменные взгляды товарищей. Не заметил, как стал все чаще оставлять дующуюся на него Сенджу дома с бабушкой и чаще получать от Такеоми. Не заметил… А если бы и смог сделать это, то вряд ли бы расстроился. И все равно следующим закатом побежал бы в столь знакомый парк. С Раном о беготне и резвых играх можно забыть, как и о любой дневной суете. Но Харучие никогда не скучал рядом с ним. Наоборот — такая компания казалась ему неожиданно увлекательной, интересной и какой-то комфортной. Они ни с кем не дрались, не делали чего-то, за их могли бы арестовать или просто наказать, и от этого парень чувствовал себя необычайно спокойно и расслабленно, уже не грызли совесть и ощущение, что в любой момент может прилететь по голове. Умиротворение окутывало, будто атласом, а стоячий воздух напоминал постепенно твердеющий янтарь — еще пронизанный светом и оттого золотой, — и казалось, в нем можно застыть. Кстати, а ведь именно благодаря янтарным камням до современных археологов дошли многие образцы доисторических насекомых… Это Харучие узнал вместе с Раном, когда читал ему какой-то научный журнал. Если бы Акаши еще месяц назад сказали, что он будет бегать по киоскам в поисках разной литературы по естествознанию, он бы не поверил. Если бы сказали, что ему это будет еще и интересно, — покрутил бы у виска. Однако потом юный хулиган опять же не заметил, как стал промышлять именно этим. Обычно с Майки и Баджи они покупали что-нибудь о мотоциклах, о драках, комиксы об американских супергероях, мангу, иногда прихватывали под плотную кофту что-то эротическое… Харучие совершенно не понимал, чего интересного в полураздетых девчонках, отчего-то листание подобных страниц вызывало у него лишь стыд и мысль о том, что лучше бы фотографироваться в одежде. Как и то, почему друзья перешептываются, посмеиваются, когда он озвучивает такие мысли, хлопают по плечу и уверяют, что Акаши еще не дорос до таких вещей. Ага, как же! А ведь он старше их обоих… С Хайтани все по-другому хотя бы потому, что он старше их на целых три года. Рану было уже тринадцать, и в силу своих особенностей он не мог читать комиксы и рассматривать фото с обнаженными моделями, как и заниматься многими другими вещами. Но зато любил музыку, особенно рок. Кошмар! Когда он впервые стянул с себя наушник и осторожно подал его новому другу, Акаши так и подпрыгнул на месте, стоило тяжелым басам ударить по слуху. Он бы и не подумал, что Ран слушает что-то такое, в голове представлялось что-то спокойное, как классическая музыка. Тем не менее именно с таким кошмаром в ушах Хайтани полеживал на траве, а устроившийся рядом Харучие не понимал, как у того может быть такое умиротворенное лицо, когда из наушников бьет самый настоящий ураган. В такие моменты казалось, он смотрит на небо, и глаза его такие прозрачные-прозрачные, как зеркальная гладь озера, где отражаются плывущие облака. Харучие ловил себя на мысли, что смотрит в них чаще, чем вверх, хотя и привык ходить с задранной головой. В них безумно красиво застывает закат — розовые, оранжевые, голубые цвета разливаются по лиловой радужке, подкрашивают ее, словно воду в стакане художника, рисующего акварелью. Акаши это казалось каким-то новым изощренным способом любования природой, потому что время от времени хотел просто сесть перед ним и… смотреть, делать то, его товарищу никогда не будет доступно. И казалось, что если однажды он позволит себе такую вольность, мир вокруг перестанет существовать. Исчезнет эта несправедливость, предрассудки, жестокость, и останется лишь взгляд Рана, обращенный на него. Возможности Хайтани хоть и сильно ограничены, но тот не унывает, изучает мир вокруг всеми возможными способами. Когда хулиган понял, что этот мальчишка слеп, отчего-то подумал, что он очень умен. И прогадал лишь слегка. Нет, Ран не был гением и всезнайкой. Скорее — просто любопытным. Когда сама жизнь отсекает что-то такое важное, лишает нормальной жизни, ничего другого не остается, кроме как адаптироваться и учиться жить по-своему. Ран не мог заниматься многими вещами, поэтому привык выжимать максимум из того, что ему доступно, — музыка, радио, прогулки, вкус, тактильные ощущения. Мальчик, вокруг которого всегда сплошной вакуум из темноты, больше всего хотел знать, в каком же мире он существует. И Харучие помогал ему, был проводником и экскурсоводом в городе бесцветных для него красок, был его глазами. Собираясь, парни много читали — Ран приносил свои специальные книжки, а хулиган самые обыкновенные — друг другу вслух. Акаши это казалось поразительным. Для него все это обычный текст, обычное прочтение, но для Рана — достоверный источник информации, целое фантазийное кино и спектакль воображения. Он не помнил, чтобы кто-нибудь и когда-нибудь слушал его так же внимательно, и сам зачарованно глядел, как товарищ ловко водит пальцем по белесой странице. Вместе парни исследовали ближайшие забегаловки и кофейни, заказывая что-то с максимально странным названием и сочетанием вкусов. Вот уж куда Акаши все карманные спускал… но — опять же — как-то и не замечал этого. Харучие привык, прикипел к этому мальчишке. Привык к постоянным прикосновениям, разговорам вместо жестов, к тому, что иногда они держатся за руки, чтобы не потерять друг друга в толпе, и ладошка у Рана такая теплая, в летней жаре кажущаяся совсем раскаленной, чуть грубоватая от мозолей, сплошь в мелких белых изъянах — заживших шрамах. Привык, что он никогда не просит помощи, иногда спотыкается и чертыхается себе под нос, иногда оказывается в пластырях и синяках, и лишь раздраженно кривится, стоит лишь попытаться подать или подсказать что-то. Привык к этому странному трепету внутри, будто имеет дело с чем-то столь же хрупким, как и человеческая любовь к закатам — она вроде и есть, но мало у кого в глазах можно увидеть этот детский искренний блеск интереса. Привык к этому потаенному чувству стыда, вины, будто несправедливо получил что-то, чем обделили другого, кого-то, кто больше всех это заслуживал. Дружба их крепла, и это ощущалось почти физически — будто на плечи ложится что-то теплое и мягко сдавливает, как руки близкого человека. Чудеса… а невнимательный Акаши и не заметил, как стал считать Рана именно таким человеком, важным, дорогим, близким, которому можно доверить что угодно. И именно поэтому он вот уже несколько минут стоял на крыльце соседского дома, ожидая, когда на его стук в дверь кто-то отреагирует. Небо давно размалевалось пастелью, начало смеркаться, а хулиган битый час простоял у забора, все ожидая, когда товарищ выйдет на улицу, и они вместе пойдут в свое излюбленное место. Но Хайтани так и не появился, хоть на то и был уговор. В коридоре послышались быстрые шаги. Уголок губ хулигана недовольно скривился, когда он понял, что идет явно не тот, кого он ждал и хотел бы видеть, — у Рана походка медленная, осторожная, часто ей аккомпанирует стук трости. Эти были быстрыми и резкими, довольно легкими, и юноша догадался, кто бежит, еще до того, как входная дверь распахнулась, вынудив его отскочить на ступеньки, чтобы не получить в лоб. — Ты, должно быть, Акаши Харучие? — хулиган едва ли рот от удивления не раскрыл, только взглянув на младшего братца своего товарища. Риндо был чертовски похож на Рана, просто как две капли воды: кажется, одинаковые, но молекулярный состав наверняка разный, но вот проверять это никто не будет. На Акаши удивленно смотрели глаза, настолько же фиолетовые и блестящие, только вот в них вдобавок была осознанность, сосредоточенное внимание, в них был взгляд. Младший Хайтани отпустил дверь и скрестил на груди руки, недоверчиво хмурясь. На нем были очки. Видимо, беда со зрение преследует всю их семью, но кому-то повезло куда больше. — Наслышан. Мой брат постоянно трещит только о тебе. — Ага, живу вот в соседнем доме. Рад знакомству, Хайтани Риндо. — Харучие постарался улыбнуться, и у него получилось очень даже чисто и искренно. Только вот глупая, как ему показалось, улыбка растянула его губы от вдруг ударившей в затылок мысли, что Ран думает о нем, рассказывает дома, что их дружба так важна не только ему. Риндо кивнул в ответ, и вдруг отчего-то усмехнулся, оставив парня лишь гадать, что же ему о нем рассказывали. — Мы с Раном хотели погулять, но он не вышел в оговоренное время. — А, его нет дома. Им с родителями пришлось отъехать кое-куда. Но не спеши бить его при встрече: он не врал, поездка эта незапланированная. — Все хорошо? — не сдержался парень. Лезть не в свое дело он не хотел, но чутье старшего брата, выточенное едва ли не до рефлекса непоседливой Сенджу, не позволяло так просто уйти. — Нормально, — заверил Риндо. Акаши по его тону сразу же понял, что не очень-то, но тот не хочет об этом говорить. В целом, выглядел он немного хмурым и явно менее дружелюбным, чем его брат. Или просто настороженным — хулиган понимал это. Сам внимательно присматривался ко всем друзьям сестренки и, наверное, тоже казался им злым и строгим старшим братцем. Лезть в душу к Хайтани он не собирался, поэтому спешно распрощался и хотел уже возвращаться домой, как его окликнули: — Подожди-ка. Харучие спрыгнул на дорожку и удивленно обернулся, не совсем понимая, что тому могло понадобиться от него. Риндо вышел на крыльцо и спустился к нему, не забыв прикрыть за собой дверь. — Да не пугайся ты так, я не кусаюсь, — улыбнулся парень, заметив настороженность Акаши, и легко шлепнул его по плечу. — Просто хотел попросить, чтобы ты был осторожнее, когда общаешься с Раном. Понимаешь же, он не совсем обычный, как бы ни пытался доказать обратное. — Я осторожен с ним, не волнуйся. — Смотри мне. Я просто не хочу новых проблем, — Хайтани слегка понизил голос, будто не хотел, чтобы в доме их услышали. Харучие насторожился, и не стал задавать вопросов, позволяя тому поведать все самому. — У нас уже была неприятная история. Там, в Роппонги, во дворе нашего дома братец поругался с одним уродом… Он утверждал, что может все то же, что и остальные ребята, но один выскочка посмеялся и сказал, что это нихера невозможно, и тогда Ран наглядно показал, на что способен, и хорошенько избил его. — Ран?! — Акаши нахмурился, не веря собственным ушам. — Ага, пацана забрали с сотрясением мозга и поломанным носом, а наши родители решили на какое-то время уехать оттуда, когда наконец более-менее уладили ситуацию. — хулигану отчего-то показалось, что он говорит о проступке брата с некой гордостью, но выражение лица у Риндо было довольно хмурым, ему явно не нравилась сложившаяся ситуация и переезд. — Хорошо, что у нас здесь есть бабушка… Но дальше Харучие не особо слушал. Слова влетали в одно ухо и тут же вылетали, не оставляя ничего в мозгу. Риндо, видимо, заметил замешательство собеседника и еще раз напомнил об осторожности, но в этот раз из его слов он понял, что если расстроит Рана, то ему ой как не поздоровится. Похоже, тот пытался предупредить его не в том смысле, что старший может снова выйти из себя и подраться, а в том, что сам неплохо так помашет кулаком, если его брата снова доведут до такого состояния. Акаши и это понимал — если его бойкая Сенджу побьет своего обидчика, и он окажется рядом, то наподдаст еще вдогонку именно обидчику, а не сестренке. Похоже, братья готовы рвать не только за своих младших, но и за старших. Ему ничего не осталось другого, кроме как согласиться, и парни распрощались, в этот раз окончательно и без брошенных в спину слов. Домой Акаши вернулся в самых смятенных чувствах. Он и не думал, что Ран способен на что-то такое… Сам не любил драки и не понимал, что в них так привлекает его товарищей. Хайтани казался ему спокойным и невозмутимым, совершенно невосприимчивым ко всему, что происходит вокруг. Казалось, это правильно, так и должно быть — сложно реагировать на мир, когда он для тебя представляется сплошным чернильным сгустком. Он казался неконфликтным и хрупким, как бабочка, у которой надорвано крыло, — летать может, но за сородичами не угнаться. Таким некуда податься — либо на булавку коллекционера, либо следом, унизительно принимая чужую защиту и жалость. Погрузившись в размышления и застыв в коридоре, так и сидя на ступеньке, пытаясь расшнуровать обувь, мальчишка не сразу и заметил пару кед, которая появлялась в этом доме довольно нечасто в последнее время. Такеоми снова решил зайти домой. Почему-то от этой мысли ему стало необычайно радостно, но в то же время кольнуло чем-то досадным. Старший братец практически постоянно отсутствовал. Раньше его приходы радовали, Сенджу и Харучие вместе ждали их, однако сейчас юноша ощущал лишь болезненное равнодушие, и от этого становилось грустно. Раньше отдалялся лишь Такеоми, а они с сестренкой придерживали мосты, однако сейчас юноше казалось, что цепляться и требовать внимания для него куда хуже, чем успокоиться и принять как данность то, что старшим для своей сестренки является именно он. Смириться и успокоиться, кстати, ему тоже помог Ран, ведь только с ним он мог позволить себе поделиться сокровенным, не только как друг, но и как старший брат. Вот уж кто спец по смирению… как бы плохо эта мысль ни звучала. Хулиган лениво поднялся по лестнице, с которой недавно скатился кувырком, всеми матерными словами поминая каждую ступеньку, после поцелуя с которой на руках и лбу остались ссадины. Дверь комнаты старшего была распахнута, оттуда доносились звуки возни и грохот. Юноша помялся несколько секунд, но все же решил войти. — Привет, — поздоровался он, несильно постучав о дверной косяк и тем самым сообщив о своем появлении. Старший Акаши коротко ответил на приветствие и вновь вернулся к своему занятию — выискиванию чего-то на полках своего серванта. — Надолго на этот раз? — Нет, — ответил Такеоми, не оборачиваясь. — Только книги кое-какие взять хочу. Харучие молча кивнул, особо не задумываясь, увидит его жест брат или нет. Удивительно, как он еще не разучился жестикулировать после общения с Раном… Неудивительно другое — братец снова заскочил домой лишь за какими-то вещами, после чего снова исчезнет до поздней ночи, чтобы потом ранним утром укатить куда-то в неизвестном направлении на своем драндулете. Ничего нового. Мальчишка неторопливо вошел в комнату, без интереса рассматривая пыльный письменный стол и стул возле него, на который уже давно никто не садился. — Что-то спросить хочешь? — и снова не обернулся, увлеченный вычитыванием корешков. Это просто ужасная мысль, но в данный момент хулиган больше всего хотел, чтобы это его брат ничего не видел, чтобы это он не седлал свой байк и почаще оставался дома, а Ран бы мог бегать и резвиться вместе с другими ребятами. Харучие скривился, хотелось ударить себя за такую фантазию. — Да, — немного подумав, выдал парень, решив, что Такеоми старше, умнее, опытнее, и сможет подсказать что-нибудь. — Скажи, братец, если человек полностью потерял зрение, есть возможность вернуть его? Вопрос поставил мужчину в тупик, наконец вызвал достаточное внимание к младшему, чтобы оторваться от своего дела. Акаши аккуратно закрыл стеклянную дверцу и удивленно посмотрел на братишку, уже, похоже, не совсем маленького. — Есть такие вещи, Хару, и такие болячки, которые медицина пока что не научилась исправлять. Разные глазные болезни лечат, при ухудшении зрения прописывают очки… Но вот вернуть полностью утраченное зрение еще никому не удалось. — То есть, эти люди вынуждены всю свою жизнь видеть ничего? — Харучие почувствовал странное волнение, горечь, разливающуюся по корешку языка, и… злость, резкую, но такую знакомую, будто испытывал ее уже долго, но не хотел так ярко выделять на фоне остальных своих эмоций. — И никакой надежды? — Понимаешь, — Такеоми и не скрыл того, как удивлен выражением лица брата, плотно сжатым кулаком здоровой руки, засверкавшими зелеными глазами, где плескался живой интерес и такая искренняя участливость, что сразу становилось понятно, о ком идет речь, — такие люди, как Хайтани, привыкают и учатся жить так, чтобы их недуг не мешал им быть полноценными. Есть разные методики и программы по адаптации… — Но это ведь все ненастоящее! Это не вылечит их! — Хару… Не вылечит, но поможет жить полной жизнью. Акаши кивнул. А что еще было сказать — разговор, который вообще не стоило начинать, в тупике, очевидно же. Хулиган и сам знал эту простую правду, однако теперь, услышав ее из чужих уст, она показалась ему оглушительно громкой и резкой, как предательский удар под дых. И на что он надеялся? Хотел быть маленьким и глупым и не понимать некоторых вещей, хотел наивно верить в собственное незнание и строить воздушные замки, где взрослые могут решить все проблемы, кажущиеся ему невозможными. Хотел надеяться, что многого не понимает в этой жизни и Ран не безнадежен, что ему еще можно помочь, а Харучие и не догадывается об этом, будучи полным профаном в медицине. Подсознательно он всегда знал, что Рану неоткуда ждать помощи. И так мечтал ошибаться. Но вот розовые очки, позволяющие смотреть на мир с детским интересом и оптимизмом, пошли трещинами и почти что раскололись, а такие линзы всегда сыплются осколками внутрь… Нет, глазам Харучие ничто не угрожало, оцарапалось его восприятие мира, будто оказались отсечены все ненужные фантазии, где его другу делают чудесную операцию, и он может жить, как все, может видеть Акаши. Все пропало. Растворилось в пресловутой темноте, как взрыв фейерверка, яркий, но оставляющий за собой лишь клочок быстро исчезающего дыма. На фестивалях небо всегда озаряется ими — сотни людей, задрав головы, глядят ввысь, отлично зная, что недолговечная красота быстро сменится мрачной скучной ночью, и пытаясь выловить тот миг, когда над ними расцветает прекрасное яркое зарево. Точно так же детство — знаешь, что скоро оно закончится, но пытаешься насладиться моментом, пока жизнь еще беззаботная и неомраченная ничем. Харучие в тот вечер показалось, будто он резко стал старше, и теперь уже не сможет так просто наслаждаться летними деньками в компании друга. И даже заглянувший в окошко закат не вызвал у него улыбку. ___ Если раньше голова Акаши была почти полностью забита Раном, то теперь там точно не осталось места для чего-то другого. И худшее заключалось в том, что ранее любая мысль о новом друге вызывала улыбку и игристые искорки веселья в глазах, то теперь мальчишка реагировал на это лишь тяжелым вздохом и погрустневшим взглядом. Кусок не лез в горло, сон не шел, а если и удавалось уснуть, Харучие видел лишь беспросветную мглу без сновидений. Неприятно и смутно на душе под утро, а вот у Хайтани вся жизнь такая… Темнота будоражила, пугала пуще прежнего, вынуждая хулигана просыпаться, проверять, не забыл ли он включить ночник, и ждать рассвета, пока солнечные лучи не пробьются сквозь тюль и не заставят зажмуриться. И только ощущая эту резь в глазницах, осознаешь, насколько тебе повезло видеть. Хмарь заволокла небо. Даже теперь, когда он снова встретился с Раном, энтузиазма и веселости не прибавилось. Если раньше парень бежал в их парк вприпрыжку, то сегодня плелся туда, точно на каторгу, до упора надеясь, что бабушка или Такеоми пристегнут его к каким-нибудь домашним делам. Все же лучше, чем встретиться лицом к лицу с человеком, омрачающим его мысли. Харучие было некомфортно, неловко, прямо как в начале их приятельства. Ему казалось, что он знает о своем друге куда больше, чем он сам о себе, что-то такое глубокое и потаенное, недоступное более ни единой живой душе. Как будто тот надеется на исцеление, а хулиган должен принести ему новость, что таких чудес не бывает. — Ты сегодня грустный, — заметил Ран, неожиданно прервав чтение, но все же продолжив придерживать нужную строку пальцем, — молчишь все время. Что-то случилось? Раскусил. Маленькая уловка Акаши, заключающаяся в том, чтобы не болтать много, тем самым не показывая свою грусть, не удалась, отчего мальчишка с трудом сдержал тяжелый вздох, который бы с потрохами выдал его настроение. Иногда ему казалось, что Хайтани эмпат или умеет читать мысли. Как иначе тогда объяснить, что, будучи незрячим, он может порой замечать то, что в упор не могут заметить в хулигане его домашние?! Говорят же, когда человек лишается чего-то важного, у него открывается шестое чувство. — У меня-то все отлично. А вот у тебя явно не очень. — Харучие даже улыбнулся пошире, лишь бы его голос прозвучал веселее и бодрее, обманчивее, хотя он был уверен, что товарищ все равно сможет распознать любую фальшь, поэтому решил сам пойти в атаку. Хайтани и сам сегодня был каким-то не таким, привычное спокойствие на лице сменилось непонятной озабоченностью и задумчивостью, отчего казалось, что его полностью черная одежда идеально отражает его внутреннее состояние. Хулиган не понимал, чем это вызвано, и не торопился спрашивать, прекрасно понимая, что сам бы не хотел таких вопросов, позволяя тому решиться на откровенность самостоятельно. Но зато его ладони, перемотанные бинтом, и пальцы в лейкопластырях он отлично рассмотрел, пусть друг и явно пытался прикрыть их расстегнутыми манжетами рубашки. Отчего-то хулиган сразу догадался, куда пару дней назад ему пришлось срочно отъехать с родителями. — Где ты поранил руки? — А, ты об этом… Ерунда, — отмахнулся мальчишка, показывая ему перебинтованные ладони и улыбаясь, убеждая, что все в своей норме. — Просто на днях разбил банку и немного порезался, пока пытался собрать. После этого Хайтани вновь вернулся к своей книге, быстро выискивая нужную строку и принимаясь вслух читать, будто отрезая собеседнику все пути для дальнейших вопросов. Но Акаши и не пытался. Хулиган почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, резко дернулось и тут же надорвалось, заставило лишь тупо уставиться в носки своей обуви. Просто он вдруг представил, как Ран ползает по полу, ничего не видя, елозит руками по осколкам, режется… Для чего? Даже ему должно быть понятно, что он не справится, и дело будет заканчивать кто-то из домашних. Для гордости? Или для иллюзии самостоятельности, нормальности? — Да почему ты раз за разом делаешь это… Сам же знаешь, что не сможешь без чужой помощи. Ран прервал чтение, замер с переворачиваемой страницей в пальцах. — Почему нет? Я же не инвалид какой-то. Бывают люди без руки и без ног, но даже они учатся обходиться без кого-либо. Мне очень повезло. Харучие стало особенно горько от этих слов. В чем везение Рана? Лишь в сравнении с гораздо более меньшим везением. — Если бы только была возможность… Если бы только врачи умели делать такие операции, которые бы возвращали людям зрение… — грустно пробормотал хулиган, ощущая как горят глаза, как что-то тупое и колючее то сдавливает, то распирает горло, как усиленно напрашиваются так долго сдерживаемые слезы. Как бы он хотел их — долгих облегчающих слез, как горькую пилюлю, необходимую для исцеления. Он даже не понимал, отчего хочется заплакать — от обиды, несправедливости, безысходности или бессильного гнева. Не понимал, почему вообще испытывает все это, почему чужая беда ранит его сильнее, чем собственная. Но Акаши не позволял себе сдаться, он же не девчонка какая-то, да и Майки плакс терпеть не может. Вряд ли кто-то, конечно, сможет узнать, если парень все же сорвется и безмолвно поплачет куда-то в подушку, но вот друзьям будет ой как стыдно в глаза смотреть. Ему, и правда, было ужасно жаль Рана. Это для него ведь темнота — ночной кошмар, временное испытание, так легко побеждаемое мягким светом ночника. Это он, дурачок, сломал руку, пытаясь пройти десяток метров по дому, в котором знает каждую половицу. Для Хайтани — это ежесекундная реальность, от которой ни спрятаться, ни сбежать. Харучие может просто открыть глаза. Ран — нет, ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Он вырастет, встретит женщину, но не сможет увидеть, как прекрасна она будет в подвенечном платье, и детей своих никогда не увидит, и даже сейчас не знает, как выглядят лица его родителей, брата… Да что там! Он и своего лица никогда не видел, и Харучие никогда не сможет рассмотреть, и… и даже закатом никогда не полюбуется. Гуляя в парке, Акаши всегда смотрел в небо, боясь упустить хоть один розовый луч. Для Рана даже самый прекрасный закат — тьма, такая же, как и все остальное в его жизни. Хайтани, конечно, рассказывал ему о звуковых, цветовых ассоциациях, о том, как он воспринимает окружающий мир… но разве это все настоящее?! Лишь фантазии и иллюзии! А у Рана ведь вся жизнь впереди, столько новых знакомых, мест, уроков… И все это будет черным, точно плотная повязка на глазах, которую не снять. Харучие столько хотел ему показать. Он бы познакомил его с сестренкой, с друзьями, показал бы самые красивые места в их парке, откуда лучше всего открывается вид на небо… Закаты. Как показать золотое зарево, ограненное в кольцо малинового света, оранжевое покрывало, накинутое на самый уголок небосклона, чернильное ночное небо, где так ярко блестят созвездия, слепому человеку? Наверное, от этого непонимания, бессилия и хотелось плакать, хвататься за голову, не понимая, как можно обойтись без этого. Акаши не представлял свою жизнь обернутой в кокон ничего. Но время от времени все же думал — чисто теоретически, — смог бы пожертвовать зрением ради помощи другу, хотя бы один глаз подарить, как в тех фильмах ужасов? Как бы абсурдно, по-детски и пафосно это ни звучало… Но Харучие и был глупым ребенком, который не понимал многих вещей, который только-только познавал на вкус мир со всеми его пряностями. — Не знаю даже, — задумчиво пробормотал Хайтани, чуть хмурясь, — даже если бы такая операция и существовала, то я бы все равно отказался. И Ран тоже был ребенком, уже привыкшим к своим лишениям, смирившийся с ограничивающими его рамками и миром постоянной черноты, и потому слишком гордым, чтобы расклеиваться и ждать чуда. — Что? — Акаши ушам не поверил, повернул голову и, пораженный, уставился на друга. — Почему?! Если бы это помогло тебе видеть… Разве ты бы не стал цепляться за любую возможность жить нормально? — хулиган уже привык, что Хайтани отталкивает любую руку помощи, что злится и шипит, когда что-то не получается, что при любой возможности старается показать, на что способен… Однако он даже представить не мог, чтобы этот белокурый мальчишка, с которым он читал книжки и, лежа на траве и наблюдая за мерным движением облаков, часами слушал музыку из одних наушников, мог ударить кого-то, вспылить. Акаши вдруг понял, что так мало, на самом деле, знает его, что, как оказалось, понятия не имеет о содержимом его души. И это огорчало, пугало. Сам-то он обнажал всего себя перед ним, свои мысли, страхи, мечты, заливал его голову лишней информацией, в то время как сам даже не представлял, что тот может чувствовать. Что он так похож на собственные наушники — по одному взгляду не определишь, что в них играет, пока не примеришь. — Все люди кругом видят. Разве ты не хочешь так же? Разве это не кажется тебе несправедливым и нечестным… — Хару, — прервал его Хайтани, резко и четко, и громко захлопнул книгу. По напряженному лицу было ясно, что поднятая тема ему совсем неприятна, и парень тут же пожалел, что вообще коснулся ее. — Что ты хочешь от меня услышать? Что я ненавижу всех людей, которые могут видеть? Или что завидую им? Или, может быть, ненавижу тебя? — Нет-нет! — спешно заверил Акаши, по привычке махнув рукой, сейчас даже не обратив на собственный жест внимания. — Просто меня удивило, когда ты сказал, что отказался бы от возможности зажить нормальной жизнью… Хулиган прикусил язык, подсознательно понял: осекся, снова влез на темную территорию, к которой не имеет карты. Ран отложил книжку на траву и медленно поднялся на ноги, отряхнул штанины. Сам не зная почему, но Харучие тоже подскочил, уже теряясь в дурном предчувствии. — Смотри, Хару, если бы тебе вдруг сказали, что у всех нормальных людей есть хвосты, крылья или по три руки… Если бы тебе сказали, что ты отличаешь ото всех, что ты калека и неспособен ни на что, разве ты не стал бы защищаться? Если бы тебе с самого детства вдалбливали в голову все кому не лень, что ты неправильный, больной, беспомощный, разве ты бы не хотел, чтобы эти люди подавились собственными языками, глядя, как ты можешь быть живым и всем чертям назло счастливым? — его голос дрогнул, как полоса на пульсоксиметре, поднялся, едва не сорвавшись на вскрик. Парень выпалил это на одном дыхании и замолчал. Но сколько же бури было в этом молчании, Харучие поморщился, словно от громкого крика, прозвучавшего у самого уха или звякнувшей тишины, давящей, отдающейся пульсацией в висках. Ран обернулся в его сторону, и в этот раз хулигану стало особенно не по себе от хмурого взгляда его пустых глаз, теперь больше напоминающих тонкую корочку льда на лужицах, в которых отражается холодный февральский рассвет. — Скажи, ты знаешь, каково это летать или дышать под водой? А если бы тебе предложили? Если бы сказали, что без этого ты не сможешь «зажить нормальной жизнью»? А для меня это все одно и то же! Я тупо не знаю, что значит видеть! И как, по-твоему, я должен желать этого? Акаши раскрыл рот и тут же закрыл его, даже не зная, что сказать. Стыд обжег щеки, хотелось провалиться сквозь землю, отмотать время назад, чтобы только сдержать язык за зубами, а свои мысли — при себе. Хайтани глубоко вздохнул, и юноше отчего-то показалось, что это было сделано с облегчением, будто тот давно хотел высказаться, позволить себе такой срыв. Отчего-то он был рад, что Ран сделал это именно перед ним, наконец-то открылся. Мальчишки делили общую тишину несколько долгих минут, никто не знал, что сказать или сделать дальше, тяжесть задавленных слов горчила, что особенно остро ощущалось в прохладном воздухе скорого дождя, который не заставил себя ждать. Мелкие капли посыпались на макушки, плечи, лбы — сначала мерно, но затем с все нарастающей интенсивностью. Первым сориентировался Ран: чертыхнулся и принялся собирать свои вещи в рюкзак. Харучие не мог смотреть, как тот елозит перебинтованными руками по траве в поисках книги, трости, поэтому задрал голову, позволяя прохладным каплям омывать лицо и совершенно игнорируя наставление доктора о том, что нельзя мочить гипс. — Прости меня! — бросил хулиган в спину уходящему Рану, что, постукивая тростью, двинул по дорожке в направлении знакомой беседки. Мальчишка замер на несколько секунд, но все более быстрое стаккато капель поторопило его, и он, еще раз выругавшись себе под нос, поплелся дальше. А Харучие остался мокнуть и все так же глядеть на хмурое сизое небо, в данный момент думая, что оно полностью описывает его настроение. Но небо дало себе послабление, пролилось дождем. Акаши даже сейчас, когда его лицо сплошь мокрое, не позволил себе ни слезинки. Домой он вернулся в самом дурном расположении духа, еще даже не подозревая, что именно там его настроение, упавшее до абсолютного нуля, пойдет в минусовые числа. Все началось с удивления — старший братец снова был дома. Продолжилось неожиданным его вопросом о гардеробе. Такеоми спросил, сможет ли брат одеться во все черное. — Ты не знаешь? Бабушка твоего друга, к сожалению, скончалась этой ночью, — пояснил старший Акаши, заметив немое удивление в глазах брата. — Завтра похороны. Харучие, к своему везению, сидел на стуле. Если бы нет — точно бы плюхнулся на пятую точку, даже если бы рядом не оказалось чего-то, на что можно опуститься. Больше всего на свете хотелось стукнуть себя по лбу. Он разом понял и почему Ран был так мрачно одет, и почему сам был в столь скверном настроении. Должно быть, он хотел рассказать ему об этом в самом конце, перед тем, как разойтись, чтобы не омрачить их прогулку, возможно, последнюю. Но вместо этого он получил лишь упрек и глупую болтовню мальчишки, которому не помешает думать, прежде чем лезть туда, куда не просят. Акаши любил закаты всем сердцем, однако сегодняшний показался ему просто ужасным — седые тучи рассеялись к вечеру, открыв страшное представление. Закат… Солнце умирает, и холст горизонта становится ярко-красным. Поэтому ночью небосвод и окрашивается в черный, в цвет скорби. Хулигану показалось, что он понял их истинное предназначение — расставание, прощание. Пусть закатное небо и связало их с Раном, точно красной лентой, но именно оно и должно их разлучить. Харучие решил, что если только будет возможность увидеться в последний раз, то он обязательно покажет Хайтани настоящий закат. И как хорошо, что для этого даже не придется ждать вечера. ___ — То есть, теперь вы возвращаетесь в Роппонги? — Ага, — безрадостно подтвердил Ран. — Мы же приехали только из-за бабушкиной болезни, но теперь нам здесь нечего делать. Родители продают дом, так что… Скоро у тебя появятся новые соседи. Харучие на это лишь задорно фыркнул. Не говорить же ему, что других соседей он и видеть не желает, что ему ужасно не хочется расставаться. На самом деле казалось, что с отъездом Хайтани от его жизни оторвется немалый кусок, без которого все уже будет не тем. Придется снова привыкать, учиться жить по-новому и, вспоминая, удивляться, как один слепой мальчишка стал так дорог ему за одно лето. Но это предчувствие тоски казалось таким далеким, как какое-то неприятное дело, отложенное на потом. Настроение сейчас было хорошим. Ран извинился за то, что чуть больше недели назад вспылил и потом оставил его мокнуть одного под дождем. Харучие извинился за то, что полез в такие вещи, о которых вообще не имеет понятия. В итоге, парни сошлись на том, что никто никого ни в чем не винит, и пошли в парк. Только в этот раз Акаши тащил на плечах огромный рюкзак и часто осматривался, уже предчувствуя нервозность и попутно взвешивая все риски, ведь за его прощальный сюрприз их вполне могли бы крупно оштрафовать, а то и вовсе отправить в исправительную школу для трудных подростков. Ну, что же, на то он и хулиган, чтобы рисковать. — Ран, — негромко позвал мальчишка и, придерживая натирающие при ходьбе лямки, чуть выбежал вперед, преграждая товарищу путь. Тот, уловив направление шагов, остановился, но, увы, в силу своих особенностей так и не узнал, с какой широкой улыбкой Харучие объявил ему следующее: — Сегодня я покажу тебе закат! — С удовольствием посмотрю, — беззлобно съязвил Хайтани, явно удивленный предложением друга. — Сегодняшним закатом ты точно сможешь полюбоваться, — бодро заверил Акаши и, все так же улыбаясь, осторожно взял мальчишку за руку, в этот раз даже не смутившись столь привычному для них действу. Сегодня он будет его проводником в мир чего-то интересного, его опорой, пусть и не сможет заменить трость. Вероятность споткнуться ведь никто не отменял. Ран, немного помявшись, кивнул ему, позволяя увести себя в неизвестном направлении. Хулигану пришлось по нраву то, каким податливым оказался друг, как он усмехнулся, услышав, что идти придется далеко. И то, как он не стал протестовать и задавать вопросы, полностью доверившись ему. А идти, и правда, было далековато и долговато, но к нужному моменту точно успеют. Харучие вел его в самую дальнюю часть парка, где просторно, где сплошной газон, где обычно не бывает людей в будний день, и делал это аккуратно, не подгоняя, останавливаясь у каждой преграды и убеждаясь, что Ран не споткнется. Разбитый нос точно не скрасит их прогулку. Отойдя на безопасное, по выверенной оценке Акаши, расстояние от людной части парка, хулиган предложил товарищу устроиться прямо на траве и взялся за приготовления, часто оглядываясь на всякий пожарный и поругивая свой гипс. Ха, пожарный… Как же кстати это выражение… Юноша нещадно выпотрошил свой рюкзак, извлек из кордурового брюха все внутренности — округлый металлический поднос, украденный из сервиза бабушки, прошлогоднюю тетрадь, в которой одни тройки, щепки и мелкие колышки, стыбженные из заготовок для камина, коробку спичек и грома-а-а-адную бутыль воды. Обостренное чувство ответственности, до идеала отточенное непоседой-сестрой и строгим братом, все же никуда не денется. Теперь он даже удивлялся, как смог донести все это. Ничего, завтра узнает, когда проснется с болью в плечах и спине. — Что ты делаешь? — почти шепотом, будто боясь сказать громко и привлечь к ним внимание, удивленно спросил Ран, когда ему в нос ударил запах серы и гари, когда после пары ругательств друга и звука рвущейся бумаги его слух уловил потрескивание язычков пламени. — Ты палишь костер? — Не волнуйся, я точно подготовил все, чтобы мы не сожгли весь Токио. — Да неважно, — недоумение на лице Хайтани сменилось спокойной улыбкой, — я в любом случае тебе доверяю. Сам не зная, почему, но парень смутился, — отчего-то из уст Рана все звучит особенно приятно. Маленький пожарик на блестящем блюдце разгорался аккуратно, охватывая лишь вигвам из колышков с бумажными стенами и не выскакивая за пределы. Легкий запах дыма быстро таял в вечернем воздухе, оставляя лишь терпкое щекотание в носу. Пламя отбрасывало оранжевые тени на лица ребят. Здесь был их момент, их парк, их маленький мирок, в который они не готовы впустить кого-то третьего. Он будет им мешать. — Эй, Ран! — когда костерок разгорелся достаточно, Акаши снова взял Хайтани за руку и осторожно поднес ее к огню, остановив на таком расстоянии, чтобы тепло чувствовалось, но не опаляло, после чего отпустил, воскликнув: — Это и есть закат! Ран недоуменно нахмурился, явно задумавшись, поднес ладонь ближе, будто и не слыша протестов товарища. И расплылся в довольной улыбке, такой светлой, что хулиган на пару секунд оторопел, будучи не в силах оторвать взгляд от его лица. Харучие был горд своей задумкой и ее исполнением. Он немного прочитал об ассоциативном восприятии мира у незрячих еще раньше, поэтому в нужный момент смог быстро сообразить, вдруг понять, как же описать горящее небо и его красоту без слов, которые никак не шли на ум. Ран все улыбался, его лицо будто озарилось не светом костра, а неожиданным пониманием. Постоянная темнота отступила, раскрыла свою занавесь и явила желто-красно-розовую палитру. И пусть мальчишка так и не увидел ее, так и не узнал, как же выглядят эти цвета, но почувствовал их. Это и есть закат, значит… Что-то теплое, приятное, покалывающее на ладони и вместе с тем умиротворяющее, точно горячая кружка в руке, точно согревающее касание близкого человека, когда пальцы совсем заледенели на морозе, точно дотрагиваться до Харучие. — Закат сегодня просто прекрасен, — зачарованно прошептал Хайтани. А настоящий закат тем временем все разгорался — небо зажглось прямо над ними, так близко, что, казалось, вот-вот упадет, накроет их мягким голубым одеялом, и его можно будет потрогать, поймать в руки, оставить себе кусочек на память. Акаши посмотрел вверх, любуясь и уже совершенно не думая о том, что их могут наказать. Если что, вода под рукой: хорошенько залей искусственный закат, и останутся черные головешки и крупинки серого пепла — как ночное небо. Кажется, именно в этот момент он был по-настоящему счастлив, ведь теперь они оба могли наблюдать лучший момент дня, самый прекрасный и чарующий. Акаши думал лишь о том, что сколько бы в жизни ему ни довелось встречать закаты, он бы хотел делать это с Раном. Предчувствие скорой разлуки омрачало, пугало, но парень упорно гнал эти мысли, заставляя себя наслаждаться долгожданным моментом. Он посмотрел на Хайтани, что был так близко, настолько, что мальчики упирались друг в друга плечами. Его голова тоже была чуть запрокинута, отчего казалось, он глядит в вечереющее небо. В его глазах так же волшебно отражался пурпур заката, точно сжатый и запертый в паре стеклянных шариков, точно служащий ядром аметистовых камушков и дарящий им свой цвет, а Харучие все так же хотел смотреть лишь в них и ощущать, как сердце с периодичностью аритмии пропускает удары. Хулиган не понимал, что так в нем меняется, стоит только оказаться рядом с этим парнем. Но каждый раз становится так неловко, однако от этой неловкости всегда как-то приятно — точно покалывающее тепло на кончиках пальцев, и его так хочется чувствовать снова и снова. Неловко от собственных мыслей, от того, как Ран представляется ему очень хрупкой материей, как хочется поддерживать его, помогать, изучать с ним мир и заслужить такое его доверие, чтобы Хайтани не отталкивал его руку на ступеньках, как хочется проводить с ним все больше времени. Задумавшись об этом вновь, Акаши ощутил, как щеки заливает густой краской. Ран сидел так близко к нему, что парень чувствовал необычный трепет и легкий страх, лишь усилием воли заставил себя перейти ко второй части сюрприза: — Ран, я могу потрогать твое лицо? — вполголоса спросил Харучие, ведь громче не позволило вмиг пересохшее горло. — Хочешь, чтобы мы стали квитами? — хохотнул мальчишка, тем не менее положительно кивнув и придвинувшись ближе. Ему-то ни к чему языка жестов избегать, его поймут. Возможно, в другой ситуации Акаши принципа ради выдавил бы из него словесное согласие, но он был слишком взволнован и неуверен, но отступить не желал, хотел получить максимум из их последнего вечера. Хулиган и сам не понял, как накрыл ладонями его щеки, осторожно и бережно, заворожено всматриваясь в глаза напротив, что напоминали ему пустые окна, где горит свет, но не видно человеческих силуэтов. Ран был очень близко, слишком, настолько, что ощущалось его спокойное дыхание. Спокойное, пока Акаши едва не задыхался, ведь собирался сделать кое-что страшное. А что — он сам до конца не понимал. Видел такое в фильмах, читал в комиксах и книжках, как девчонки и мальчишки целуют друг друга. Парень о таких вещах совсем ничего не знал, это казалось ему странным. Однако почему-то пару раз, задумываясь об этом, представлял на месте героев себя и Рана, и тогда поцелуй уже представлялся ему чем-то приятным, правильным, сокровенным, тем, что хочется разделить лишь с важным для тебя человеком, и тем, чего им так не хватало, как одной-единственной детали. Смущение ударило не только по щекам, не только по лицу, но, кажется, по всему телу, и Харучие казалось, что он сейчас сливается с розовым небом. Поцелуй? Ран хоть не девчонка, но если Харучие и целовать кого-то, то он хотел бы сделать это именно с ним… Ведь целовать можно лишь дорогого человека, а Хайтани был очень важен для него, и хулиган так сильно хотел показать ему это напоследок, чтобы тот знал. Это ведь так приятно — чувствовать себя важным и нужным. Акаши в полной мере ощутил это лишь с ним. Сердце бешено колотилось где-то в животе, точно проглоченное, требуя успокоения, в то время как решимость толкала его вперед, а страх не успеть блокировал любую здравую мысль. Уголок губ Хайтани дрогнул, и он чуть прильнул к его руке. Кожа у него была мягкой, нежной, без каких-либо изъянов. Акаши понравилось ее трогать, изучать, запоминать тепло на подушечках пальцев, легкую щекотку, когда они проходятся по ресницам и бровям, ощущение чужого дыхания, шероховатость обветренных губ, шелковистость заправляемой за ухо челки, металлический холодок серьги. Харучие прикрыл глаза. Нет, в этот раз он уже не пытался понять чужие чувства. Он ориентировался лишь на свои, которые сейчас бурлили внутри, скручивались и переплетались в единое желание. Пальцы хулигана осторожно соскользнули на подбородок Рана, придерживая его лицо. Харучие не хотел волновать его, и поэтому сам чуть приподнялся на коленях и оставил на щеке мальчишки поцелуй, бережный, чувственный, полностью отражающий его отношение к нему. Это продлилось всего ничего, лишь пару секунд, но им обоим хватило, чтобы насладиться мимолетным моментом. — Я думал, ты руками… — со смешком выдал Хайтани, хотя, как подметил хулиган, тоже покраснел от смущения, и теперь потирал пальцами скулы, точно пытаясь согнать краску. Но поздно, Харучие все увидел и запомнил. Он аккуратно коснулся своих губ, еще помнящих чужое тепло и мимолетную ласку. Все его ощущения, которые появлялись только рядом с этим мальчишкой, те особенные чувства будто разом обострились, словно того и ждали, и теперь вызывали лишь легкую улыбку. Неожиданно Ран зашелестел чем-то, пошарил в кармане и, наконец, протянул ему кусочек бумаги. — Что это такое? — спросил хулиган, удивленно смотря на надпись на листе, сделанную шрифтом Брайля. — Это мой номер телефона. Если расшифруешь, сможешь звонить мне в любое время, и так мы не потеряем связь, — мальчишка говорил быстро и чуть сбивчиво, видимо, все еще пытаясь скрыть смущение, хоть оно и было буквально на лице у него написано. Акаши это почему-то польстило, и он бы даже по-доброму посмеялся, если бы не заталкивал как можно глубже в кроссовку бумажку, опасаясь потерять ее как единственную свою ниточку, которая скоро будет их связывать. Нежданное облегчение коснулось души, отчего парень широко улыбнулся, подставляя лицо последним лучам заходящего солнца. Хайтани, сам того не зная, ответил ему тем же, после чего бодро поднялся на ноги и, подхватив свою незаменимую трость, протянул другу руку: — А сейчас, пока я не уехал… Может, погуляем еще по нашим местам? — С радостью, — не думая, ответил Акаши и бережно взял его травмированную ладонь. За спиной Рана догорал закат, его макушка прикрывала солнце, подсвечиваемая им, отчего казалось, что выбившиеся из кос блондинистые пряди горят, а Харучие не мог оторвать взгляд от этой картины, будто только сейчас увидев то, чего раньше не замечал. Закат сегодня особенно красивый.