love will save us

Tommee Profitt – Will I Make Out Alive

      Чонгук быстро поднимается по лестнице, перепрыгивая через каждые две ступеньки. Невольно прислушивается к собственному сердцу, которое бьётся будто бы в приступе тахикардии. Чёрные аспиды стремительно обвивают шею, ползут по артериям, путаются в лёгких, образуя там морской узел из ниточек страха. Парень нервно теребит края толстовки, когда доходит до нужной двери. Уже в коридоре несёт всем спектром чужого пьянства, которое обычно оставляет ещё один невидимый шрам на израненной душе среди таких же многочисленных. А порой невидимые шрамы проявляются в виде синяков и царапин на бледной коже, становясь абсолютно реальными.       Чонгук осторожно толкает дверь, которую всегда забывают закрыть из-за того, что в организме 60% жидкости занимает не вода, как требует природа, а дешёвое пойло. Тусклый жёлтый свет ударяет в глаза вместе с проникающим через дыхательные пути смрадом. По полу разбросаны тёмно-зелёные стеклянные бутылки, которые копятся со всех пьянок и месяцами не достигают мусорного бака. Однако вместо ожидаемого гогота и гадкого смеха кругом царит тишина. Внутри маленькой бабочкой мечется слабая надежда, что, возможно, хозяин квартиры уже напился до неходячего состояния с отключением всех органов чувств. В особенности слуха, чтобы Чонгук мог спокойно пройти к себе в комнату, не привлекая внимания.       Брюнет скидывает с ног кроссовки, которые знатно промокли вместе с носками от проливного холодного дождя, и медленно идёт по узкому коридору, внимательно прислушиваясь ко всем звукам. И видимо, сегодня судьба на его стороне, раз он достигает коричневой двери не столкнувшись с ним. Но спокойно выдыхает уже только за порогом комнаты, когда защёлкивает замок.       Чонгук снимает с плеч тяжёлый рюкзак, опуская его на пол, а сам падает на кровать, поджимая к себе замёрзшие ноги. В квартире чертовски холодно. Толстовка почти не защищает от неприятных сквозняков, свободно гуляющих по помещению и понижающих общую комнатную температуру. К горлу подступает неприятная боль — первые признаки простуды. Чон ненавидит свой организм за то, что тот так легко заболевает. Он через силу поднимается, чтобы поискать обезболивающее, и, направившись к столу, начинает перебирать мелкий хлам в ящиках, среди которого могла затеряться спасительная таблетка.       На деревянной поверхности лежит стопка учебников, которые невольно напоминают о завтрашней контрольной. И если Чон завтра будет ходить весь день как овощ, то точно ничего не напишет. А это приведёт к не самым приятным последствиям: лишним разговорам с учителями о его успеваемости, и что ещё хуже, может вылиться в требование позвать родителей, ведь не сдать контрольную — это как восьмой смертный грех.       Поэтому сейчас первостепенная задача — максимально затормозить дурацкую болезнь. И Чонгук облегчённо выдыхает, когда нащупывает блистер с лекарством. Закидывает таблетку под язык, морщась от горьковатого вкуса. По-хорошему, нужно бы закрепить действие таблетки ещё чем-нибудь, банально выпить стакан горячей воды и закутаться в несколько одеял, чтобы пропотеть. Но Чонгук опасается, что из-за холодной температуры в комнате всё может только усугубиться, поэтому решает просто завалиться спать.       А ещё, если быть уж совсем честным, мысль, что нужно выходить из комнаты, имея при этом вполне большую вероятность столкнуться с ним, неприятно тяготит органы. Лучше умереть от жара, если вдруг встанет выбор.       Уставшее больное сознание быстро поглощает сон. Чонгуку снится море — голубое и свободное. По водной глади плывут большие корабли, вероятно держащие курс на океан, а через него в другие страны. Дует тёплый солёный ветер, нежно щекочущий кожу. Чонгук подставляет лицо приятному воздушному потоку и улыбается, жмурясь от закатных лучей. Горизонт вдали сливается с морем, отчего оно будто бы теряет свои границы. Пушистые облака, словно кляксы на однотонном синеватом фоне, кажутся настолько близкими, что можно поднять руку и ощутить их бархатную структуру, которую описывают в детских сказках.       Только странно, что в такую хорошую погоду парень совершенно один на песчаном пляже. Однако одиночество не огорчает, даже наоборот, создаётся впечатление, что вся эта красота — исключительный подарок природы для него. А затем разносится негромкий родной голос отовсюду и ниоткуда одновременно, инстинктивно заставляя Чона повернуть голову. Вдалеке стоит до боли знакомый силуэт отца, размытый внушительным расстоянием. Чонгук двигается в его сторону сначала быстрыми шагами, а потом и вовсе срывается на бег. А пейзаж вокруг начинает вращаться, как на детской карусели, сбивая с пути. Небо сереет, становится неестественно тёмным, а величественное спокойное море плещется, бурлит в диком припадке, утаскивая на свои глубины тёмную фигуру. И весь мир меркнет, будто бы кто-то выключил проигрыватель или стёр ластиком все образы.       Чонгук неохотно разлепляет тяжёлые веки. Кости ломит так, как если бы по ним прошлись молотком, а в горло будто натыкали иголок. И обречëнно вздыхает: сильно простыл, значит, раз отлежаться не помогло. Возможно, стоило вчера рискнуть и всё-таки выпить стакан кипятка, тем более что практически любая таблетка требует запивания для активации. Но сейчас приходится смириться с тем, что есть, а именно с температурой, которая за ночь ни черта не сбилась, а, кажется, наоборот, поднялась.       Чонгук приподнимается с кровати, выискивая взглядом часы, стрелка на которых уже приближается к восьми, отчего он резко встаёт, быстро жалея о таком импульсивном движении, когда по телу прокатывается болезненная волна. Но в школу точно не хочется опаздывать, особенно учитывая тот факт, что сегодня, как помнится, среда, а значит, на входе дежурит завуч Ли — крайне мерзкая женщина, чересчур помешанная на дисциплине. Тот самый тип учителей, чья жизнь и интересы ограничиваются сугубо узким кругом, где школа имеет ключевое место и значение. Опоздания воспринимаются ею как нечто ужасное, губящее порядок во всём заведении и достойное серьёзного наказания для каждого, будь её воля. Наверное, поэтому она приходит за два часа и считает, что все должны следовать её примеру.       Чонгук прикидывает, сколько времени займут сборы и путь до школы, искренне надеясь, что никаких «препятствий» не возникнет и он успеет вовремя. Мысленно корит себя за то, что вчера просто свалился спать и даже не подумал о будильнике. В спешке натягивает форму, утепляясь сверху чёрным худи.       Чон судорожно ходит по комнате, собирая нужные вещи, пару раз несильно бьёт себя по щекам, чтобы привести затуманенную голову в чувства. А затем внезапно останавливается, цепляясь взглядом за отражение в зеркале. Там на него смотрит пара уставших карих глаз, что выделялась на фоне бледной кожи. Волосы, как обычно, вьются, но сильно спутались и похожи на солому. Чонгук усмехается, сравнивая себя с дешёвым персонажем комикса, чья роль не имеет большого значения, а потому и нет нужды в качественной рисовке. Или же на нём просто закончилась краска.       Брюнет подхватывает рюкзак и отпирает замок. Каждый раз дорога от одной двери до другой, как ходьба по минному полю — никогда не можешь быть уверен, что доберёшься. Первый шаг из убежища всегда самый страшный. Второй и третий даются с невыносимым желанием повернуть назад. В четвёртом и пятом промелькивает тень уверенности. А на шестом сердце сжимается до размера молекулы. Перед Чонгуком непроходимой горой возникает самый сильный страх, главный аспид с человеческим лицом — До Бонхван.       Человек, который столько раз резал на кусочки гордость Чонгука и закусывал ей после очередной стопки. Человек, который рисует своими грязными пальцами на мальчишеском теле отметины, упиваясь его беспомощностью. Та самая причина, по которой Чонгук не выходит лишний раз из комнаты и отсчитывает шаги до спасительной двери.       — Ты уже уходишь, зайчик? — До проводит большим пальцем по скуле, очерчивая её. — А как же поздороваться с папочкой?       — Ты мне не отец, — Чон отшатывается назад, собираясь обогнуть Хвана, но его грубо впечатывают затылком в стену, на что и без того больная голова отдаёт сильной пульсацией.       — А ты мне не сын, верно. — В глазах напротив вспыхивает пламя, которое отлично разгорается на пропитанных спиртом зрачках. — Вот только ты, малец, живёшь в моей квартире и являешься отродьем моей бабы.       От последних слов Чонгука непоказушно тошнит. Не от того, как конкретно его называет До, — у него к обидным эпитетам уже стальной иммунитет — от права называть маму «моей». Чон бы душу продал, чтобы узнать, какой частью воспалённого мозга думала мать, когда связывала свою жизнь с этим уродом. Почему с головой окунулась на самое дно духовной разложенности? Как вообще смогла разглядеть человека в этой сущности, вдоль и поперёк состоящей из перегара и животной похоти? Много вопросов, на которые Чонгук находит только один ответ — смерть папы так сломала её. Сделала другим человеком.       Все люди по-разному выносят утрату любимых. Кто-то стойко держится даже в момент, когда безжизненное тело опускают в землю, укрывая вечным сном из слоя земли. А кто-то вместе с родным человеком теряет остатки жизни, пускаясь в плавание по океану скорби. Тонет от каждого напоминания в общей квартире, оплакивает и не отпускает чужую душу, пытаясь спрятать её глубоко в себе и заковать там навечно в воспоминаниях.       И мама не отпустила.       Чонгук отчётливо помнит, как несколько женщин держали её под руки во время прощальной церемонии. А маленький мальчик, который был копией отца, стоял подле неё, уткнувшись носом в чёрную ткань.       Какая-то аджума неприлично громко обсуждала трагическую смерть молодого машиниста, говоря о том, насколько ужасными наверняка были его последние минуты в горящем вагоне, тем самым ещё больше сгущая и без того тёмную атмосферу. Другие переговаривались тише, но обсуждения ни на минуту не прекращались.       — Я слышала, — женщина косо взглянула на вдову, которая неживыми глазами уставилась на фотографию улыбающегося мужа, — что господин Чон был в тот момент в кабине не один.       — Боже мой, — другая женщина в ужасе прикрыла рот ладонью. — Неужели его убили?       — Да с любовницей он был. Развлекался с ней в кабине и проморгал момент, когда нужно было уводить поезд на стрелочный перевод. Вот и столкнулся со встречным составом, — вмешалась третья.       Произнесённые слова вышли за предел их небольшой компании, получившись слишком громкими на фоне остальных приглушённых разговоров. Пожилая дама быстро осознала свою ошибку, когда столкнулась взглядом с пустыми глазами госпожи Чон, которая явно всё слышала.       Рассудок матери ещё больше заполнялся тягучей смолой ненависти и боли, которые будто бы нарочно не дают затихнуть хотя бы на минуту.       Госпожа Чон погладила сына по макушке, заставляя того посмотреть на неё, и выдавила из себя подобие улыбки. Медленно покачала головой, безмолвно обозначивая: «Не верь грязным слухам». А сама внутри выла диким зверем, покрывая коркой льда кровь в бесцветных жилах. Ведь слухи правдивы. Отец Чонгука действительно был с женщиной. И до этого тоже никогда не отказывал себе в женском обществе.       Красивый и статный мужчина, с вьющимися каштановыми волосами и шоколадными глазами, в униформе, которая смотрелась на нём как кожа — правильно и гармонично, — всегда привлекал внимание представительниц прекрасного пола. Многие томно вздыхали в его присутствии, а некоторые осмеливались на недвузначные заигрывания, желая заполучить в свои коварные ручки. А он из сотен влюбился в простую девушку, что хоть значительно и уступала в визуальной составляющей моделям, предлагавшим себя молодому машинисту целиком и полностью без капли стеснения, зато была преисполнена искренностью и нежностью.       Так случился союз двух любящих сердец, но любящих разной любовью.       И если для госпожи Чон брак и семья — это целый мир, в который ты добровольно погружаешься без права перебегать в соседние, свободные миры, пускай и на одну ночь, то Чон старший стал главным нарушителем границ. Он любил, но не мог отказать себе в близости с другими женщинами, каждый раз позволяя похотливым демонам брать над собой контроль. Он много каялся за свои похождения, стоя на коленях перед женой, которая тихо всхлипывала. Иногда женщина отчётливо ощущала чужой приторный запах на их общей постели, делая в голове незамысловатые выводы.       Вот только ей не хватало духа отнести бумажку с просьбой об их немедленном разводе. Потому что любила. По-настоящему и сильно, как описывают в книгах, вручив при этом своё алое сердце в руки предателя.       А потом в один тёплый ноябрь появился их малыш с такими же, как у папы, шоколадными глазами. И тогда в госпоже Чон поселилась надежда, что они наконец-то перешли на новый этап их супружеской жизни, где нет места тихим предательствам под покровом ночи, а есть только три человека с переплетёнными судьбами.       Мужчина души не чаял в сыне, считая его своим сокровищем. Мог часами наблюдать, как маленькие пальчики собирают игрушечные кубики, умиляясь. Или стоять целую ночь рядом с кроваткой, вслушиваясь в тихое посапывание и сторожа чужие сны.       Когда Чонгук подрос, он взял на себя обязанность водить малыша в детский сад и специально выходил раньше, идя дорогой через пляж, где они могли целый час строить песчаный замок или играть в догонялки. Иногда госпожа Чон устраивалась в небольшом ресторанчике рядом с набережной и тайно наблюдала за ними, улыбаясь с их счастливых эмоций.       Вот только вскоре весы из состояния гармонии снова перевесили на другую сторону.       Не все люди способны меняться, даже ради любимых.       Измены возобновились. Об этом свидетельствовали длинные красные полосы на спине, старательно прикрывавшиеся рубашкой, отпечатки красной помады на белом воротнике, которые не получалось отстирывать, и аромат духов, что въелся в кожу. Большую часть месяца старший Чон проводил дома, а потом несколько дней пропадал на «рейсах», возвращаясь только к пробуждению Чонгука, чтобы отвести его уже на то время в школу.       А госпожа Чон терпела ради их общего малыша, которому она не желала трудной жизни с матерью-одиночкой, и прощала из-за идиотской любви, которой бы она с удовольствием бы свернула шею, обретя наконец себя с полноценным сердцем и разумом. Она тихо плакала у открытого окна в спальне, высматривая родной силуэт в ночи. Закусывала ладонь до отпечатков зубов, лишь бы своими всхлипами и полу-молчаливой истерикой не потревожить детский сон.       А потом всё вышло так, как вышло.       «Машинист высокоскоростного поезда П-134 Чон Сэгун, трагически погиб в ночь на 8 июля, допустив ошибку в управлении и столкнувшись со встречным составом. В результате в кабине произошëл пожар. Остальные члены экипажа успели эвакуироваться до полного возгорания вагона. Машинист другого поезда получил несколько лёгких травм, не представляющих угрозу для жизни. Приносим свои искренние соболезнования семье погибшего».       И где-то глубоко, когда последняя горстка земли коснулась деревянной крышки, обезумевшей птицей билась мысль — поплатился. В очередной раз не отказав своим демонам, которые в итоге забрали его душу.       Вот только ни свободы, ни независимости, ни любви с переломанной шеей не появилось. Вместо этого в клетках мозга поселился плотный туман, а в глазах неестественной пеленой отпечаталась боль от утраты, которые вместе подтолкнули молодую вдову и её сына в руки До Бонхвана.       — У меня плохое настроение, и ты знаешь, как можешь его поднять. — В колких глазах сверкает нехороший блеск, а потные руки давят на мальчишечьи плечи, заставляя опуститься на корточки.       Чонгук пытается подняться, бросая полный беспомощности взгляд на входную дверь, которая кажется как никогда недосягаемой, пряча за какими-то жалкими пятью шагами спасение.       — У меня нет времени, я опаздываю на контрольную, — не произносит, а шепчет как молитву.       Вот только демоны молитв не понимают.       — Что ж ты сразу не сказал? — лицо До искривляется, пытаясь изобразить что-то вроде сожаления. — Как думаешь, — мужчина с силой сжимает чонову коленку, надавливая всеми пальцами на кости, — если мы сломаем тебе ножку, времени появится больше?       Такими фразами обычно бросаются не как козырным тузом, а для напущения страха, не имея при этом желания или возможности выполнять обещанные угрозы. Вот только с прогнившими душами, которым место под самым адом, такое не работает. Чонгук неоднократно был свидетелем, как эти пальцы, безжалостно травмирующие сейчас плоть на его колене, держали в руках стеклянную бутылку с разбитым горлышком, которая в аккурат проходилась по затылкам собутыльников, чем-то ему не угодивших. А незажившие синие пятна на теле отзываются ноющей болью, напоминая, что До редко шутит.       Со звуком расстегивающейся ширинки оглашается беззвучный приговор. Чонгук шумно выдыхает, чувствуя, как грязные пальцы до боли сжимают его щёки, заставляя открыть рот.       — Ну же, сделай папочке приятно.       Омерзительного вида половой орган касается мальчишечьих губ и одним резким толчком проникает внутрь, выбивая остатки кислорода из лёгких. Горло, которое и без того ощущалось чрезвычайно болезненным, начинает до невозможности саднить, словно по нему проходятся раскалённым кинжалом и безжалостно вспарывают все мягкие ткани. Чонгук с трудом сдерживает рвотные позывы, а к глазам подступают солёные слёзы. По всему телу оседает ощущение скорой асфиксии, и парень инстинктивно пытается отстраниться. Но палач, наслаждающийся каждой минутой этой пытки, лишь издевательски усмехается и грубо давит на его затылок, заставляя насаживаться ещё сильнее. Чон жмурит глаза и про себя считает до десяти. Наверное, именно столько секунд он бы ещё смог протянуть без воздуха. Однако пытка кончается вместе с белёсой жидкостью на раскрасневшихся губах.       — Хорошо поработал, — так оценивают страдания Чонгука. До пару раз треплет кудрявые волосы мальчика, равнодушно смотря на его попытки отдышаться. А затем его силуэт отдаляется и растворяется где-то во тьме квартиры, словно ночной кошмар.       Вот только этот кошмар состоит из плоти и крови. Имеет конкретное имя и конкретную жертву, психику которой любит расчленять самыми изощрёнными способами, упиваясь хрустом чужой жизни.       Такая жизнь у семнадцатилетнего подростка. Лишённая всякого света. Лишь иногда по ночам в его сердце скитается, как хромая бабочка, мысль, что он сможет достигнуть освобождения.       Хотя, какое к чёрту освобождение?       У него нет возможности выбраться из этой одиночной камеры пыток, а даже если и найдётся ключ, он собственноручно вернёт его обратно. Потому что если сбежит, если спасёт себя, то на его месте окажется единственный оставшийся родной человек. А он этого не допустит, может, потому, что жертвенность ради любимых заложена в нём, как набор хромосом. Он будет обжигаться, будет тонуть и задыхаться, раз за разом подставлять душу под отбойные молотки, год за годом будет спасать не себя.       Такая у него философия. Возможно, неправильная, для большинства справедливо абсурдная, но из души исходящая. Чонгук живёт в пучине боли и знает, что ему не выбраться.       Потому, добро пожаловать в его жизнь — добро пожаловать в ад. Добро пожаловать в квартиру, в окна которой никогда не пробивается солнце.