Sky full of stars

На улице Эитаи Дори Авеню уже давно ничего не меняется. Вдоль широкой четырехполосной дороги выстроились рядами невысокие модные клубные дома, предполагающие комфорт и конфиденциальность своих жителей. Правда, стоят они вплотную друг к другу, и квартиры в них не самые просторные, но тут то ли жадность застройщика сыграла, то ли, наоборот, таким образом постарались снизить цену за квадратный метр. Застекленные балконы образовывают длинную равномерную линию вдоль всей улицы и создают ощущение одного бесконечного дома. Единственное, что отличает дома друг от друга — входные группы, часть из которых выходит на улицу, а часть во внутренний дворик. В одном из таких домов и располагается однокомнатная квартира Киришимы Эйджиро, за которую еще предстоит выплатить почти половину жилищного займа. В ней нет ничего изысканного: небольшая отдельная кухня да просторная комната, которая служит ему и спальней, и гостинной, и собственным спортзалом. И, конечно, балкон, дверь на который не закрывается ни летом, ни зимой. Хотя последнее время в этом нет никакого смысла. Потому что, скорее всего, Бакуго больше не придет. И теперь, в темный полночный час, бесполезно сидя на кухне с пачкой тыквенных семечек, Эйджиро почему-то в очередной раз листает их переписку в мессенджере. Старую переписку, потому что с тех пор, как Мидория выставил новые условия, Бакуго перестал писать. Последнее его сообщение, полученное в первую минуту злосчастного понедельника, Эйджиро до сих пор не знает, с какой именно интонацией было бы прочитать правильно: «Не ссы. Придумаю что-нибудь». Не придумал. Да и нельзя было здесь ничего придумать. Эйджиро разгрызает своими острыми зубами очередную нераскрывшуюся семечку и закрывает мессенджер. Хотеть обладать чем-то полностью и безраздельно — это нормальное желание. Вот только Мидория никак не понимает, что Бакуго не вещь и обладать им невозможно. Он словно дикий кот, что не дается в руки и яростно пресекает любое покушение на свою свободу. Его можно только ждать и радоваться, вдруг обнаружив рядом. Бакуго не спрашивает разрешения войти в чью-то жизнь, всегда вламывается с пинка. Эйджиро бросает взгляд на большую потертую кружку с изображением Всемогущего, которую он в шутку подарил Бакуго еще в старшей школе. Эта кружка так и обосновалась на его захламленной кухне, и теперь Эйджиро не знает, что с ней делать. Наверное, помыть еще раз, чтобы фанатично влюбленный в чистоту Бакуго не драил ее по возвращении, понося вечный бедлам на чем только свет стоит. Если, конечно, он вернется. Эйджиро невольно прогоняет в голове события последних месяцев и снова возвращается в теплый, уютный вечер, когда они с Бакуго в очередной раз растянулись на спортивных матах в углу его комнаты. Эйджиро был после ночной смены, Бакуго — после ночи в Золотом Драконе. От него привычно пахло мятным гелем для душа, и он лежал на спине, закинув голые ноги на колени Эйджиро и вытянув руки со смартфоном над лицом, лениво листая что-то в браузере. — Эй, Кири, — их фамилии еще со школьной скамьи заменяли им имена. — Что ты знаешь о Деку? Если бы Эйджиро знал, чем все это обернется, то он бы насторожился. Но тогда он этого еще не знал. А потому зевнул и ответил, не прекращая гладить щиколотки Бакуго: — Мы работаем вместе. Он классный парень, но в последнее время совсем расклеился. А что? Бакуго молча повернул к нему экран телефона с фотографией Мидории Изуку, и Эйджиро кивнул, подтверждая, что да, вот он, собственно, Деку. — Мой новый клиент, — пояснил Бакуго спустя несколько минут, и Эйджиро поспешно помотал головой, надеясь выкинуть эту информацию из головы. — Да ладно тебе, как будто это первый из тех, кого ты знаешь лично. Эйджиро рассмеялся в ответ: — И мне до сих пор стыдно смотреть некоторым из них в глаза. Бакуго презрительно цыкнул и не удостоил эту реплику ответом. Зато сдвинул ноги поближе к паху Эйджиро, так и не отрывая взгляда от экрана. А потом еще ближе. Но Изуку Мидория не стал одним из многих. Его имя все чаще всплывало в их коротких диалогах, мелькало в переписках. Мидория плотно вошел в жизнь не только как товарищ по агентству, но и как вечный источник каких-то новых приключений, которых Эйджиро не планировал. От внезапной покупки «шмота на стандартную М-ку» посреди ночи и подбрасывания шоколадок на рабочий стол до срочного фейкового обыска в клубе Семи Заветов, когда Бакуго не мог бросить миссию, чтобы лично забрать своего нерадивого клиента из этого гадюшника. Потом его стало еще больше, и вся размеренная, годами выстроенная жизнь полетела в тартарары. Эйджиро до сих пор плохо понимает, как именно Бакуго планировал втянуть в нее Мидорию, не изменяя двум своим главным привычкам, обеспечивавщим его собственное моральное благополучие. Наверное, оттого ничего и не вышло, что никто из них не знал, что с этим делать. В конце концов все закончилось тем, что именно Мидория Изуку остался в жизни Бакуго. Иначе ничем не объяснить гробовое молчание в мессенджере и по всем другим фронтам, на которых Бакуго мог бы пересечься с Эйджиро. У них еще остается шанс вынужденной встречи в следственном комитете, но это, наверное, не в счет. Эйджиро отодвигает от себя семечки, потому что здравый смысл утверждает, что это слишком уже даже для него, и идет мыть посуду, брошенную грязной в раковину еще сегодня утром. Странно, но он не ощущает ничего, кроме глухой, беспочвенной ревности, на которую никоим образом не имеет права. Когда Мидория спросил Эйджиро, любит ли он Бакуго, он ответил «да» просто потому, что не мог представить, как Бакуго можно не любить. Как можно не восхищаться его мужественностью, талантами, как можно не мучаться стояком от сладковатого запаха его пота и вида потрясающих, правильно прокачанных мышц. Да, Бакуго был сложным. Эйджиро безумно ценил в нем эту очень неоднозначную черту характера — в этом было что-то особенное. Бакуго мог сколько угодно делать вид, что ему нет ни до кого дела и друзей в академии он в принципе заводить не собирался. Но именно он пришел в класс с шикарным бело-розовым букетом и пригласил Мину на выпускной, когда ту за день до праздника бросил парень. Да, это не было изящно, потому что он принес букет на плече, но Мина была счастлива, и ни одна сплетница не рискнула бы что-то ляпнуть, потому что за Бакуго не заржавело бы поставить на место кого угодно. Когда Эйджиро оказался первым кандидатом на недопуск до экзамена на временную лицензию, Бакуго не произнес ни одного слова сочувствия и, более того, отпускал саркастические замечания, когда кто-то пытался Эйджиро подбодрить. Но именно Бакуго распинал его в шесть часов следующего утра, притащил в школьную библиотеку и заставил разбираться во всех непонятных темах, отрабатывая их по нескольким разным учебникам, которые не входили в обязательную программу. Бакуго выражал свою привязанность конкретными, очень четкими действиями, и Эйджиро это очень нравилось. Поэтому, когда Мидория пытался добиться от Бакуго искренности, Эйджиро наблюдал за этим с какой-то болезненной безысходностью. Потому что натура Бакуго не терпела насилия над личностью. Все те часы, которые он проводил в социожелаемом образе обязательно давали откат в виде скандала или драки. Раньше Бакуго мог выплескивать накопившиеся злость и жажду лидерства в Золотом Драконе, но с началом отношений с Мидорией этот способ стал ему недоступен. И эмоциональная стабильность Бакуго закономерно начала давать сбой. Первый удар нанес двадцать шестой выпуск журнала Pro-Hero. Эйджиро не знал, как это объяснить: талантливый во всем, до чего дотягивались его тренированные руки, Бакуго в упор не видел собственных достижений. И, когда еще недавно разбитый, морально беспомощный Деку взял «Прорыв сезона», Бакуго задавался только одним вопросом — а чем, собственно, занимался все это время сам Бакуго? Увещевать и доказывать, что тринадцать пунктов в Топ-100 и пять промежуточных достижений это тоже очень весомый результат, было бесполезно. Наверное, именно поэтому, когда Каминари принес с очередной тусовки слухи про налет на Китайский банк в ночь Церемонии Награждения, Бакуго принял дерзкое решение брать преступников самим. Они сделали все, чтобы их участие в инциденте выглядело случайным: забронировали столик в пабе напротив, успели немного выпить еще в обед, чтобы при проверке обнаружились промилле, но работе не мешали, не стали брать с собой костюмы, чем однозначно повысили риски. План был безупречным, задержание прошло успешно и каждый из Баку-банды, как они называли себя еще со школьной скамьи, получил свою долю признания и очков в копилку. Все, кроме самого Бакуго. Это был второй удар в крепость психологической стабильности. БэстДжинс в это представление не поверил. Обвинил Бакуго в целенаправленном нарушении субординации и жульничестве по очкам и в первые же пять минут после передачи преступников полиции отстранил от геройской деятельности на три недели. Все повторялось как в академии: все учителя были уверены, что именно Бакуго портит Баку-банду, но на самом деле все было наоборот — это они портили его. Они были причиной, по которой сейчас Бакуго разбирался в алкоголе, травке, знал и мог достать полулегальные препараты, знал все обходные пути в решении бюрократических вопросов и увлекался БДСМ-практиками. Тот же Каминари получал пятьдесят процентов с первой сессии каждого приведенного к Кацуки клиента. Правда, сам Эйджиро испортил Бакуго только в одном смысле: как ему казалось, именно его беззаветная привязанность доказывала Бакуго раз за разом, что ему можно все. У БэстДжинса на личность и стиль Динамита было прямо противоположное мнение. Эйджиро до сих пор не мог понять, почему такие разные, такие конфликтующие, они продолжали работать вместе. И если Бакуго еще можно было понять: он стремился брать опыт у лучших, а БэстДжинс был третьим в рейтинге, то к БэстДжинсу были вопросы. То ли играло честолюбие, то ли тщеславие, то ли обычное упрямство, но он год за годом пытался заставить Бакуго соответствовать своим собственным идеалам героя. Но пока БэстДжинс гордился постепенно проявляющимися результатами, Эйджиро видел обратную сторону медали. Можно было сколько угодно обтесывать манеры Бакуго — его темперамент и энергия не поддавались никакой огранке. Чем больше его загоняли в рамки, тем жёстче и яростнее становились их совместные тренировки по вечерам и выходным. Чем больше окружение пыталось подавить его натуру, тем более и более кардинально она проявлялась. Лидерский, яростный, слишком умный, чтобы просто делать так, как ему сказали, Бакуго бесился из-за выставляемых ему ограничений. Бомбил, сцеплял зубы и делал, как требовали. Делал, доводил до автоматизма, а потом выплескивал злость на тренировочных полигонах. Так же, как это было в академии. Третий, и наверное, самый жесткий удар случился в трущобах. Настолько сильный, что Эйджиро и сам его насквозь прочувствовал. Ему позвонили в два часа ночи, и вежливый женский голос медицинского регистратора коротко сообщил о том, что про-герой Динамит находится в реанимации. Эйджиро был доверенным лицом Бакуго на такие случаи уже давно — еще с восемнадцати лет, когда тот, наконец, смог вычеркнуть из анкеты свою мать — и знал, что нужно делать. Но здесь ситуация была из ряда вон выходящей. И Эйджиро плюнул на все правила, субординацию и привычки, и сразу набрал Жирножвача, как того, кто имел ближайшие связи с полицией, и буквально напросился в команду расследования. А потом были сутки долгого, беспросветного ада, когда врачи ничего не обещали и не говорили, а фотографии с места происшествия не внушали никакой надежды на хороший исход. Заключение хирургов им передали, как часть материалов дела, и по ним получалось, что Бакуго был вынужден буквально намотать на себя гибкие, острые лезвия, чтобы спасти ребенка. Как доверенному лицу ему выдали и диагноз, и Эйджиро потратил больше пяти минут в уборной, чтобы вернуть себя в рабочее русло. Пять сквозных рваных ран: пробитое легкое, исполосованная брюшина и практически в клочья разорванное бедро ставили крест на международной миссии в понедельник. Впрочем, как и слухи, и домыслы, и расползающийся в СМИ скандал. Международка была принципиально важна для Бакуго, уже потерявшего больше месяца из-за продленного БэстДжинсом времени отстранения, и Эйджиро не удивился ни на йоту, когда первым сообщением, прилетевшим ему на телефон было: «Притащи мне детринат». Эйджиро мысленно прикинул, что последний раз Бакуго прибегал к это препарату несколько месяцев назад и отправил подтверждающий смайлик. Отказывать не было смысла: Бакуго не запросил бы что-то подобное, не убедившись, что сможет эффективно это использовать. А, получив отказ, в любом случае достал бы желаемое, просто не через Эйджиро. Но хуже всего было то, что происходило пока вне ведома Бакуго. Расследование стремительно шло в тупик, и Эйджиро не знал, как на него повлиять. Совещание в субботу утром было собрано с целью подвести итоги, и эти итоги звучали как приговор. — Вы должны понимать, что факты говорят за себя: нет свидетелей, которые подтвердили бы версию Динамита. Он остановил машину вне зоны действия камер видеонаблюдения. Улица маленькая, прохожих не было. Пострадавшие — порядочные люди, имеющие все документы на ребенка и свидетельства своего родительства. Агентство БэстДжинса и Динамит должны принести публичные извинения, чтобы закрыть этот инцидент. Эйджиро чувствовал, что злится. Он переводил взгляд с шефа полиции на Жирножвача и очень ждал, чтобы тот ответил. — Извинения всегда можно принести, — миролюбиво ответил Жирножвач. — Но нам рано менять термины. Не пострадавшие, а подозреваемые. Давайте согласимся, что мы еще не отработали все версии. Мы должны полноценно проверить семью девочки. Дождаться результатов от психологов, которые с ней работают. — Но это дело получает все большую огласку, — шеф полиции устало потер виски пальцами. — Чем дольше мы его тянем, тем хуже настроения и тем больше слухов. Учитывая характер Динамита, это абсолютно нормально, что общество на стороне несчастных родителей. Он ведь очень вспыльчив, мог и промахнуться второпях. Эйджиро прекрасно знал, что его сюда Жирножвач взял просто по доброте душевной и по идее слова ему не давали. Но в комнате собраний вдруг стало тихо, и ему совершенно не понравилось то, как все молчаливо приняли это заявление: — БэстДжинс, — Эйджиро поднял на него взгляд, в котором не стал скрывать требовательного недовольства, — вы не имеете права промолчать на это. Бакуго работает у вас еще со школьной стажировки, и вы уж точно знаете — он не мог промахнуться. БэстДжинс был для Бакуго причиной и стремительного роста, и большинства нервных срывов. Педантичный, преданный своему идеалу настоящего героя, он неустанно лепил из грубого мальчишки социожелаемый образ, и за эти годы добился определенного успеха. Какой ценой — об этом знал только Эйджиро. И теперь он не собирался давать ему возможности отмолчаться, когда его протеже так нуждался в защите. БэстДжинс вздохнул: — Я не могу этого отрицать, Динамит работает действительно профессионально. У него отвратительный характер, но это никак не касается качества работы. Если верить результатам экспертизы автомобиля, пострадавшего от «лезвий» и медицинской экспертизы травм Динамита, и, могу сказать, окажись там кто-нибудь другой, то отца девочки судили бы за двойное убийство. Мы должны подойти к его показаниям как к не менее весомым уликам, чем те, что предоставила другая сторона конфликта. Эйджиро возликовал внутренне, но тут же себя одернул. Еще не все. Это отсрочка. Сейчас полиция не сможет закрыть дело по-быстрее, когда два топовых героя голосуют за продолжение расследования, но если не появятся улики, то ничто не помешает им смешать Бакуго с грязью. А СМИ добьют его окончательно — после последнего интервью эти стервятники только и ждали официальной возможности. После совещания Эйджиро догнал Жирножвача, чтобы извиниться за нарушение порядка. Жирножвач лишь добродушно хлопнул его по плечу: — Это нормально — беспокоиться за друзей, — Эйджиро логично ожидал поучительного «но». — Если ты так уверен в Динамите, то нам нужно хорошенько постараться найти доказательства его версии. — Вы… мне верите? Не спишете на эмоции? — это звучало как-то совсем непрофессионально и слишком хорошо, чтобы быть правдой. — А почему нет? У меня нет никаких причин сомневаться, — рассмеялся Жирножвач. — Пойдем, пора работать. Работы было много, так что Эйджиро было даже на руку, что Мидория не обрадовался его появлению в больнице. Бакуго мог побыть в палате один, с детринатом мог разобраться сам. Да, ему наверняка будет неудобно, но сейчас Эйджиро должен был обеспечить ему не только скорое выздоровление, но и допуск до геройской деятельности, который такими темпами могли и ограничить. Воскресенье и понедельник Эйджиро предпочел бы забыть, вычеркнуть из своей жизни и никогда не вспоминать, потому что так отвратительно он не чувствовал себя, наверное, никогда. Он был допущен к следствию, был допущен к прослушиванию допросов как подозреваемых, так и Бакуго, но не мог повлиять ни на одно слово. Стоял за непрозрачным стеклом и не мог ничем поддержать друга, которого профессионально разносили следователи. Они успели перекинуться несколькими фразами перед приездом в комитет, пока шеф полиции был занят разговором с Жирножвачем, но этого явно было недостаточно, чтобы передать всю имевшуюся у Эйджиро информацию. Бакуго не скрывал своего раздражения, огрызаясь на каверзные вопросы и отвечая так резко, что попади хоть одна фраза в СМИ, то не то, что на этом сезоне, на целый год можно было ставить крест на рейтинге. — Как вы поняли, что ребенок похищен? — Она била руками в окно и пыталась открыть дверь. — Как вы поняли, что это не обычный детский каприз? — Я не разбираюсь в обычных детских капризах. Но я могу отличить выебоны от страха. Этот ребенок боялся тех, с кем ехал. — Как вы это поняли? Бакуго посмотрел на молодую женщину как на откровенную идиотку: — Мне, что, лицом изобразить, чтоб до вас дошло? Слушайте, если бы там было все так гладко, то, наверное, эта девчонка не пыталась бы сбежать от них? Да у нее крыша поехала там, вцепилась в меня и лопотала так, что ни слова было не разобрать! Эйджиро вздрогнул. Лопотала. Несчастная девочка ни слова не произнесла ни в полиции, ни в реабилитационном центре, где ее содержали до выяснения обстоятельств. Но если Бакуго утверждает, что с ним она пыталась говорить, то, может, стоило попытаться? Он не стал слушать допрос дальше, сразу бросился к Жирножвачу и шефу полиции. Если ребенка пытались отобрать у законных родителей, то будь она под гипнозом или нет, она восприняла бы эту ситуацию как угрозу. Испугалась бы его. — Честно говоря, эта идея звучит сомнительно и негуманно, — задумчиво пожевал губами шеф полиции. — Вряд ли психологи одобрят очную ставку девочки и Динамита. — А зачем очную ставку? — тут же включился в разговор Жирножвач. — Покажите ей его издали. Это будет не так стрессово, но по реакции что-нибудь да поймем. Хотя я не думаю, что какая-то реакция будет. Она ведь совсем закрылась и даже на появление предполагаемых родителей не реагирует толком. Эйджиро убил два часа на то, чтобы собрать нужные документы и разрешения. Сам съездил к куратору ребенка, чтобы не дать отложить запрос на завтра. Мобильный всю дорогу разрывался сообщениями от Баку-банды. «Что там?», «Еще детринат нужен?», «Ты почему молчишь, блин?». Не до них, как же сейчас было не до них. Следственный эксперимент решили провести в общей игровой комнате на первом этаже реабилитационного центра. Здесь играло десятка два детей, и вся их ватага с радостными воплями бросились к Динамиту, стоило ему войти в зал. Эйджиро позволил себе улыбнуться: дети есть дети, для них герои всегда были событием. Бакуго детей не любил, но выбора сегодня у него не было. Поэтому он отчаянно сдерживал недовольное выражение лица, стараясь выглядеть спокойно и не вздрагивать, когда малышня нахально вторгалась в его личное пространство. Эйджиро только усмехнулся с искренней нежностью, но ничего подумать не успел, как по залу сиреной разнесся истошный вопль. Миса — а именно так звали спасенную девочку по документам — вырвалась из рук приведшего его в игровую психолога и, громко рыдая и спотыкаясь, бросилась к Динамиту. Остановить ее никто не успел, да и не пытался. Ошалевший от такого Бакуго послушно подхватил Мису на руки, и она прижалась к нему всем телом, прячась от окружающих. Мир замер — слишком уж неожиданной для всех, участвовавших в этом эксперименте, была эта реакция. Бакуго гладил ее ладонью по голове, по собранным в две тонкие косички волосам, бормоча под нос что-то успокаивающее. Эйджиро поймал его блуждающий, шокированный взгляд и понял, что нужно подойти. — Переводчик, — тихо скомадовал Бакуго, прикрывая Мису широкой ладонью от многочисленных взглядов. — Срочно включай переводчик. Миса лепетала что-то совсем непонятное, но в этом лепете были повторяющиеся связки, и Эйджиро поспешно достал смартфон, включил онлайн-сервис. Записать удалось не сразу, но спустя полминуты переводчик все-таки выдал результат: «Верни меня к маме» — было переведено с тайского. Миса не слезала с рук Бакуго еще часа два. Вцепилась обеими ручонками в оранжевые полосы на его костюме и плакала при любой попытке как-то ее забрать. На третий раз Бакуго психанул сам, наорал на психолога и сказал, что будет сидеть с Мисой, пока она не придет в норму, а пиздаболы из полиции не добьются медосвидетельствования и анализа ДНК на установление родства. Потом уже она все-таки успокоилась, когда Бакуго отнес ее в ее комнату, помог съесть завтрак, от которого Миса уже не первый день отказывалась, и вручил свою плюшевую копию, срочно купленную Эйджиро, пообещав, что мини-Динамит будет охранять ее, пока он сам не разберется с злодеями и не найдет ее маму. Онлайн-переводчик работал так себе, но Миса понимала и даже немного улыбалась, прижимая к себе игрушку. И до вечера были долгие часы очных ставок, ожидания, допросов, заполнения документов, подписания протоколов. Но главный результат был получен: им удалось добиться детальной проверки семьи вопреки всем имеющимся у них документам. Публичная казнь откладывалась, агентство БэстДжинса готовило успокаивающие пресс-релизы, которые бы не раскрывали подробностей дела. — Блядь, — простонал Бакуго, рухнув на переднее сидение автомобиля. — Блядь. Эйджиро ничего не сказал, просто достал с заднего сидения банку холодного чая с манго. Еще бы не «блядь». Ему самому требовалось как минимум выпить, как максимум… Как максимум было недоступно ни ему, ни Бакуго уже с месяц. Но это был выбор Бакуго — соблюдать правила своих отношений, и Эйджиро был только рад, если это действительно их укрепляло. — До дома? — спросил Эйджиро через минут двадцать, когда чай был выпит и пара порядком остывших бургеров была умята без лишних разговоров. — Нет, — отозвался Бакуго, не открывая глаз. — В Семь Заветов, — и услышав многозначительное молчание, добавил. — Улажу одно дело и сразу домой на такси. Прикинув, что в облике Бакуго ничто не выдавало Динамита, Эйджиро решил не спорить, но помощь все-таки предложил: — Мне потом все равно в вашу сторону. Давай дождусь? Бакуго нельзя было говорить «давай помогу». Он бы не принял. И если в работе он научился взаимодействовать в команде и трезво оценивать свои силы, то в жизни Бакуго все так же яро отстаивал свою независимость и самостоятельность. Поэтому любую помощь нужно было вуалировать во что-то случайное, чтобы Бакуго не оценил это как свидетельство собственной слабости. Но Бакуго отказался. И Эйджиро, проверив по геолокации, что он действительно доехал до дома, с чистой совестью рухнул в кровать и заснул крепким, безмятежным сном. Проснуться ему пришлось меньше, чем через час, когда по спине и ногам потянуло прохладой сквозняка. Это было странно: такой ветерок мог появиться только открой кто-нибудь балконную дверь. Технически это мог сделать Бакуго, но он должен был быть с Мидорией. Эйджиро медленно открыл глаза и, не шевелясь, осмотрелся, на случай, если в дом проник кто-то посторонний. В комнате никого не было. Но балконная дверь была распахнута настежь, а на пороге сидела знакомая сгорбившаяся фигура. Эйджиро хлопнул в ладоши, включая свет в комнате. Ему не нужно было полностью оправиться от сна, чтобы понять, что с Бакуго что-то было не так. Он никак не среагировал на зажегшуюся лампу, просто сидел, уткнувшись лицом в запястья. — Баку-бро? — тихо позвал его Эйджиро, одновременно поднимаясь с кровати. — Что случилось? Бакуго не ответил. Не пошевелился. Эйджиро подошел ближе и сел на корточки напротив него. На Бакуго были те же джинсы, в которых он был, когда они расстались у клуба Семи Заветов, но выше пояса он был обнажен. Носки были грязными, словно он шел по улице без обуви, и это было не просто странно. — Баку-бро, — еще раз позвал Эйджиро. — Посмотри на меня, пожалуйста. Никакого ответа. Эйджиро поймал в себе чувство подкатывающей паники и безжалостно раздавил его. Нельзя. Сейчас нельзя. Его паника делу не поможет. — Я сейчас осторожно возьму тебя за руки, и мы зайдем в дом, хорошо? — обязательно нужно было предупредить, что именно сейчас будет происходить. Эйджиро видел Бакуго в таком состоянии лишь один раз, и даже представить себе не мог, что могло спровоцировать его повторно. А значит, одно неверное движение и вся квартира взлетит на воздух. Осторожно, медленно поймать ладони в ладони, чуть сжать пальцами. И вот в этот момент Эйджиро стало по настоящему страшно: кожа рук Бакуго была абсолютно сухой, как у любого нормального человека. Но это было невозможно — Бакуго столько лет развивал свою причуду, что теперь его руки были постоянно влажными даже зимой. Ему не нужно было разогреваться для мощной атаки, а для максимальной мощности было достаточно тридцати секунд подготовки. Взгляд вдруг упал на красно-фиолетовые, тонкие полосы на его запястьях, и Эйджиро на секунду потерял дар речи. Только не это. — Баку-бро, я сейчас подниму твою голову. Пожалуйста, посмотри на меня, — только бы не дрогнул голос, только бы быть сейчас сильнее и надежнее, чем вся ситуация. Бакуго не сопротивлялся. Повиновался аккуратным прикосновениям, но взгляд так и остался прикован к полу, так что Эйджиро пришлось самому приподнять ему веки. Зрачки Бакуго были расширены, и на свет почти не реагировали. — Ты под «тайсом»? — бесполезно спросил Эйджиро. Бакуго не ответил, но это уже было и не нужно. Эйджиро отчаянно старался не дать страху захватить его мысли. Для Бакуго «тайс» был опасен. Этот наркотик выключал причуду на час или два в зависимости от дозы, но причуда «нитроглицерин», развитая до высокого уровня не предполагала, что ее можно выключить. Нужно было как можно скорее вывести эту дрянь из организма. Спасало только то, что Бакуго сейчас был покорен как агнец божий: Эйджиро пришлось бы туго, будь он в «боевом режиме». А так почти без проблем удалось завести Бакуго в дом и усадить на край спортивного мата. На этом везение заканчивалось: его руки и ноги стремительно холодели, лицо побледнело, и дыхание потеряло свою продуктивность. Он периодически хватал воздух ртом, но этого было мало, и пульс под пальцами Эйджиро стал быстрым и неровным. — Пей, пожалуйста, просто пей, — Эйджиро вливал в него минеральную воду буквально по глотку, но было ясно, что этого будет недостаточно. — Сейчас все поправим. Даже если сейчас Бакуго не понимал, где находился, это было не так уж и важно. Ему хватило сил добраться до дома, дальше уж Эйджиро справится. Главное сейчас говорить. Предупреждать, объяснять каждое свое действие и быть абсолютно безопасным. В ход пошла система с детоксом и витаминами. Взгляд Бакуго не стал осмысленным ни на мгновение, пока Эйджиро возился со жгутом и спиртом. Так, вскрикнул коротко, когда игла пошла в вену. — Да, знаю, — сочувствующе проговорил Эйджиро, отстегивая жгут. — Больно. Потерпи немножко, пожалуйста. Сейчас пройдет. Хотелось орать в голос, но толку с этого? Все равно в голове Эйджиро не укладывалось случившееся. Хорошо, Бакуго упоминал, что сегодня собирался «отдохнуть». На резонный вопрос Эйджиро, а не понадобится ли какая-либо помощь, уверенно отмахнулся, мол, нашел выход. Видимо, этим выходом был «тайс», который должен был позволить отпустить контроль над собой и причудой даже в отсутствии Эйджиро. Но Бакуго не был идиотом, чтобы напутать с дозой или сделать что-то во вред себе. Почему сейчас его состояние было настолько плохим? И эти синяки на руках… Неужели кто-то в Семи Заветах воспользовался его временной беспричудностью? Да Бакуго бы не позволил. Никому бы не позволил. Даже без причуды он мог постоять за себя. Эйджиро включил упрочнение и с размаху хлопнул себя ладонями по лицу. Не время. Думать это здорово и полезно, но пусть думают умные. Мидория вон, или Бакуго. А себя особо умным Эйджиро не считал. Еще по академии сделал правильные выводы. Система с детоксом, вторая просто с физ.раствором, минеральная вода, мочегонное и тазик, чтобы никуда не надо было ходить. Ночь обещала быть длинной. Физически Бакуго полегчало часа через полтора, когда тело «вспомнило», как должно работать. Вернулся тонус, потеплели пальцы, сердцебиение начало приходить в норму, и Эйджиро перетащил его в горячую ванну, чтобы раскачать причуду и смыть лишний, активно проступающий на коже нитроглицерин. За окном занимался рассвет. Бакуго лежал в постели с открытыми глазами, но так и не спал. Он был вымотан: уже после ванной его долго тошнило, и Эйджиро снова пришлось ставить систему, чтобы справиться с обезвоживанием. Он резко осунулся и под глазами залегли темные круги. — Баку-бро, — Эйджиро провел пальцами по уже привычно влажной ладони и вверх по запястью, — тебе нужен отдых. Давай попробуем уснуть. Мне вчера попалось видео про миграцию черепах… У него ушел еще час отвлеченной, размеренной болтовни на то, чтобы все-таки убаюкать Бакуго и выдохнуть с облегчением. Теперь у него было минут двадцать на то, чтобы быстро прибраться, перехватить копченую сосиску из холодильника и приготовиться к приходу кошмаров. Это было их тайной еще с первого года обучения. Бакуго никогда их не рассказывал, никогда не объяснял, но Эйджиро достаточно пробыл рядом, чтобы догадаться и вывести зависимость: кошмары снились Бакуго после тех дней, когда он ощущал себя уязвимым. Не важно, было это ощущение физическим или же просто складывалась такая эмоциональная ситуация — ночью или спустя несколько часов обязательно случалась отдача. Особенно жестко было после тренировок, на которых нужно было поймать и обездвижить противника. Тогда еще стало ясно, что в таких спаррингах в пару с Бакуго лучше не попадать: он сражался как лев до последнего, так, словно от победы зависела его жизнь. Эйджиро столкнулся с последствиями в первом летнем лагере, когда возвращаясь ночью из уборной услышал его стоны во сне. Хорошо еще, что тогда все были слишком вымотаны, и никто ничего не заметил. Тихий вой возвестил, что передышка закончилась. Эйджиро поспешно активировал упрочнение и вернулся к постели. Бакуго спал, крепко стиснув зубы и сжав кулаки, все его тело было напряжено и дыхание снова потеряло ритм. — Все хорошо, Баку-бро. Все в порядке, — Эйджиро аккуратно подложил ладони под его руки. — Я здесь. Ответом стала жесточайшая судорога и крик, от которого мгновенно заложило уши. Казалось бы, прижать бы сейчас Бакуго к кровати, не позволяя дернуться и причинить себе еще больше боли, но Эйджиро знал, что этим спровоцирует только еще большее сопротивление. А потому только гладить по побелевшим пальцам и костяшкам и говорить. Перешагивать через собственное отчаяние и говорить. Взрыв. Еще один. И еще. Упрочнение не выдержало, трещины пошли по рукам, и Эйджиро заново восстановил действие причуды. Это была гонка на выносливость, а превзойти Бакуго в выносливости было невозможно. Говорить. Успокаивать голосом, не обращая внимания на боль в опаленных ладонях. И заново, заново включать упрочнение. Первый приступ закончился спустя минут пять или семь. Бакуго, весь мокрый насквозь от взрывоопасного пота, наконец обессилел и замер, едва дыша. Не переставая болтать о какой-то ерунде провести пальцами вверх по запястьям, до локтей, остаться гладить их на секунд сорок, и, получив такое молчаливое разрешение, двинуться выше. Постепенно уложить к себе на колени и протереть полотенцем, чтобы уменьшить урон от следующих взрывов. Эйджиро знал, что они будут. К рассвету в квартире было нечем дышать от запаха гари и жженого сахара. Стена возле кровати потемнела: за последние два приступа Эйджиро удалось погасить не все взрывы. Но теперь усталый, осунувшийся Бакуго, наконец, спал спокойно. Что бы ни происходило в его сне, теперь там не было никого, кто посягал бы на его свободу. Эйджиро прислонился спиной к стене и едва не отключился. В горле неприятно саднило — он, не переставая, говорил часа три и теперь голоса почти не было. Он не представлял, как сегодня выйдет на смену: оставлять Бакуго в одиночестве было страшно. По всем признакам было похоже, что опасность миновала, но кто знал наверняка? Такого тяжелого отката они еще не переживали. Эйджиро осторожно дотянулся до смартфона. Честно написал шефу, что перенервничал и плохо себя чувствует. Не указав причины, но и не соврав. Жирножвач великодушно дал выходной. Эйджиро, в очередной раз испытав прилив вины и благодарности, переключился в мессенджере на Каминари. «Дай, пожалуйста, название колес, которые тебе в прошлом году назначали». «Колеса» доставили через полтора часа. Сэро как-то смог это организовать. Капсулы были упакованы под видом обычного витаминного комплекса в пластиковую баночку, и никто не смог бы догадаться, что было там на самом деле. Когда в половине десятого утра телефон Бакуго завибрировал входящим вызовом от БэстДжинса, Эйджиро, скрепя сердце, переключил его в режим «не беспокоить». Он не стал бы будить Бакуго сейчас ни при каких обстоятельствах. Сейчас он нуждался в защите как никогда, и Эйджиро был готов разгребать любые последствия в будущем, лишь бы сейчас Бакуго дали восстановиться. «PR-отделу нужны твои свежие фотографии. Заедь до обеда». Эйджиро посмотрел на Бакуго и горько усмехнулся. Не в таком состоянии. Он знал, что пожалеет об этом, но это было лучше, чем жалеть об обратном. «Я не заеду. У меня выходной, и я восстанавливаюсь после больницы». БэстДжинс не ответил. Эйджиро медленно наклонился к Бакуго и невесомо поцеловал его взъерошенные, пропахшие сладковатым нитроглицерином волосы. Он отдал бы все за то, чтобы этой ночи не было. Потому что Бакуго, его Бакуго не заслуживал такого. И поэтому, когда вечером позвонил Мидория, Эйджиро насилу сдержал злость. А когда Изуку бессвязно промямлил про связывание, у Эйджиро окончательно сложился паззл. И, хотя Мидория наверняка не был единственным виноватым в случившемся, Эйджиро поторопился положить трубку, чтобы не наговорить лишнего. Морально Бакуго был измотан еще вчера вечером. Тяжелые травмы, крайне болезненное экспресс-лечение и двое долгих суток в полиции, переполненных недоверием и отчуждением, подкосили бы кого угодно. Раньше в такие тяжелые дни путь у Бакуго оставался один — в постель к Эйджиро, где он мог получить столько любви и принятия, сколько хотел. Туда, где не было ни одного вопроса к его чувствам и поведению. Где он мог материться до первого оргазма, чтобы потом к второму, третьему, в принципе, забыть любые слова, кроме «блядь» и «Кири». Чтобы в четвертый раз, кончая уже на сухую, почти без спермы, сорвать голос и потерять смысл думать, а потом лежать без сил пошевелиться. Но вчера… Вчера Бакуго поступил честно. Сделал все, чтобы быть безопасным для Мидории. Черт возьми, Эйджиро поверить не мог, что все могло обернуться так. Быть не могло, чтобы Бакуго согласился на подобное. Даже обсуждать бы не стал. А значит, Мидория его не предупреждал. Просто сделал сюрприз. Эйджиро снова посмотрел на потемневшие синяки на запястьях Бакуго. Вырывался. Бился до последнего, пока не порвал привязь. Руки оказались крепче веревок. Эйджиро заставил себя дойти до ванной и умыться холодной водой. Внутри неприятно саднило и тошнота подкатывала к горлу. Бакуго проснулся только к вечеру следующего дня. И первое, о чем спросил, был Мидория. Что с ним. Эйджиро насилу сохранил спокойное выражение лица и сказал, что все в порядке. Потому что сейчас Мидории однозначно было лучше, чем Бакуго. А на следующее утро они поцапались. Впервые за долгое время, но Бакуго был в ярости, обнаружив, что с Изуку все было далеко не в порядке. Эйджиро не спорил с ним. Знал, что поступил не слишком правильно, скрыв правду, но не раскаивался и не поступил бы иначе, представься ему возможность. Ведь сутки неведения Бакуго постепенно приходил в себя, просыпаясь только на поесть и дойти до туалета. Присланные Сэро антидепрессанты тоже пошли на пользу и позволили спать без кошмаров и восстановиться настолько, что после ссоры Бакуго хватило сил уйти так выразительно хлопнув дверью, что штукатурка над балконом осыпалась. Эйджиро не расстроился. Ну, как не расстроился — принял эти эмоции как нечто, что было частью Бакуго, и уехал в агентство, оставив балконную дверь открытой. Там было чем заняться, тем более, что расследование продолжалось и нужно было скорее возвращаться в рабочее русло. А потом был ад. Нельзя было назвать по другому их встречу в парке. Если бы Эйджиро знал, что Мидория пригласил его для очной ставки, то он бы не поехал. Смотреть на Бакуго, невербально отдававшего себя в руки Изуку, было невозможно. Он не умел выражать свои чувства иначе, никогда о них не говорил. Но сейчас, когда он сидел на корточках, уткнувшись лбом в колени Изуку и без остатка доверяя себя его воле, у Эйджиро сердце кровью обливалось. Потому что в этом жесте было слишком много покорности, вины и отказа от решения. И это совершенно не было похоже на Бакуго. Он загонял себя в рамки, подстраиваясь под Изуку так, как подстраивался в агентстве и в академии. И это должно было дать откат в будущем. — Каждый раз, когда возникает проблема, которую нужно решить, Каччан уходит к тебе. Но проблема остается. Если ты не будешь его привечать, то, наверное, мы сможем быстрее решить такие ситуации. У Эйджиро до сих пор перед глазами стояли фиолетовые полосы на запястьях Бакуго. Видел он, сколько эмпатии в этих решениях таких ситуаций. Привечать… черт возьми, Бакуго не был собакой, которую прикармливал нерадивый сосед, чтобы попросить перестать ее привечать. Мидория боролся за право называть Бакуго своим, Эйджиро не понимал, как тот может кому-то принадлежать. И видел, что он не может выбрать. Наверное, честно было бы сказать «хорошо» или «да, ты прав». Ведь это было нормально и давно принято, что пара это двое и третий всегда лишний. Но этот выбор должен был сделать не Мидория и не Эйджиро. — Я не буду инструментом налаживания ваших отношений. И я не отвернусь по твоей просьбе от Бакуго. Если вам для совместного счастья нужно, чтобы меня не было в вашей жизни — я это приму, — как же тяжело давались эти слова. Даже не потому, что Эйджиро не хотелось терять Бакуго, а потому как больно тому было их слышать. Эйджиро заставил себя улыбнуться в ответ на отчаянный взгляд, умоляющий не бросать и не уходить. — Бро, ты знаешь: что хорошо для тебя — хорошо для меня. Поэтому просто дай мне знать. Он просто хотел дать Бакуго понять, что дверь на балкон всегда будет открыта. Сегодня, завтра, через годы. И что Бакуго не обязательно ею пользоваться, если в отношениях с Мидорией он сможет быть счастлив. В тот вечер Эйджиро впервые от души напился в баре. Сэро, ошалевший от того, что, оказывается, есть доза алкоголя, способная свалить его, насилу дотащил его до дома. Утром Эйджиро поднялся по будильнику и поехал в следственный комитет. Расследование по делу Динамита продолжалось, и нужно было довести его до ума. Сон так и не приходит к Эйджиро в эту ночь. Как бы он ни хотел уснуть, ничего из этого не выходит. В голове последние материалы по делу, потому что Эйджиро заставляет себя думать про работу. Иначе мысли идут совсем не в ту сторону. Еще и Мина пишет про поездку на горячие источники, которую в очередной раз перенесли. Эйджиро думает, что пора уже отказаться, все равно он не планировал туда ехать. Он инициировал ее только ради того, чтобы Бакуго, фанатично вцепившийся в работу, взял перерыв и выспался после месяца бесконечных смен. Слишком поздно, наверное. Еще и это дурацкое сообщение от Мидории, звякнувшее в половине первого ночи в мессенджере с непонятным «Спасибо за все». Если всем был Бакуго, то благодарности нужно было отправлять далеко не Эйджиро. На часах половина восьмого утра законного выходного, и Эйджиро прикидывает, будет ли считаться алкоголизмом бокал виски, выпитый в одиночестве, когда раздается стук в дверь. Это так странно, потому что в свою берлогу Эйджиро никого обычно не зовет, и максимум, кому открывается дверь его квартиры — так курьеру службы доставки. На пороге Бакуго Кацуки. — Привет. Эйджиро долго смотрит на него, не осознавая происходящего, потом спохватывается и отступает, пропуская в прихожую: — Привет. Бакуго перешагивает порог, но больше не делает ни шагу. Его подбородок надменно вздернут вверх, руки в карманах джинс, а взгляд словно свысока. Эйджиро не понимает. У Бакуго есть ключи от двери, да и балкон открыт. Зачем так? — Я собрал, — коротко произносит Бакуго так, словно у него болит горло. Эйджиро недоумевает. О чем речь? Замечает небольшой рюкзак на плече Бакуго и не может догадаться, что в нем. — Я рад, — медленно произносит Эйджиро, надеясь разобраться в процессе диалога. Бакуго смотрит на него долго, пристально, и Эйджиро не нравится, как он едва двигает нижней челюстью из стороны в сторону. — Зайдешь? — предлагает Эйджиро, жестом указывая на кухню. — А что, можно? — с вызовом спрашивает Бакуго, и Эйджиро вдруг понимает. Ничего не вышло. Не получилось. И сейчас Бакуго на пороге его дома ждет разрешения вернуться. Не может спросить открыто, не может признаться, что что-то пошло не так. Поэтому и стук в дверь, и это ожидание на пороге. Эйджиро невольно смотрит на его руки, ощупывает взглядом фигуру. Очень надеется, что его возвращение не связано с чем-то, что еще больше переломало бы его психику. И очень боится спросить, надолго ли он сегодня. Потому что если нет, то спустя несколько часов или дней Эйджиро снова придется его отпустить. А если да, то это будет история не про их совместное счастье, а про то, сколько боли сейчас проживает Бакуго, когда все окончательно рухнуло. Эйджиро вспоминает ночную смс-ку Мидории и, наконец, сопоставляет с коротким «Я собрал». Значит, выкрутился. Забрал все на себя и вышел победителем из ситуации, отпустив Изуку без чувства вины и разочарования. И все, что хочется спросить, так «А кто будет собирать тебя, Бакуго?». Хотя ответ давно уже известен им обоим. — Конечно можно, — в этих словах столько же надежды, сколько и горечи. — Виски будешь? Бакуго кивает и разувается. Он садится за стол ровно там, где жестом разрешил Эйджиро, и сидит очень скромно, вопреки обыкновению не занимая много пространства. Не откидывается на спинку стула, не вытягивает ноги, складывая их на соседний. Словно это больше не его дом. И все время следит взглядом за Эйджиро. От этого не по себе. Тревожно и неуютно. — Эйджиро… Эйджиро невольно вздрагивает и оборачивается на голос, едва не уронив прозрачные роксы. Кири. Со старшей школы они пользовались фамилиями. Он был Эйджиро для кого угодно: для родителей, для друзей и для коллег, но для Бакуго только Кири. Это подчеркивало дистанцию между ними. Не потому, что они были чужими, а потому, что Бакуго Кацуки был сильным. Крутым и неуязвимым. Настоящим героем, который всегда побеждает. И если отношения с Изуку ставили под угрозу только его карьеру из-за предубеждений в обществе, то связь с Эйджиро была тем, что ставило под вопрос собственно его личность. Потому что, когда он был с Изуку сразу было понятно, кто главный в этих отношениях. С Эйджиро все было далеко не так однозначно. Пока они выглядели как друзья, их общение казалось просто близким и образцово мужественным: колючий, невыносимый Бакуго и надёжный щит Эйджиро, которого эти колкости не могли пронять. Если бы хоть кто-нибудь взглянул на это под другим углом, картина бы тут же поменялась: капризная принцесса и верный рыцарь, готовый терпеть любые ее выходки. И принять эту модель восприятия окружающими Бакуго не был готов. А потому они никогда не встречались. Общались, работали, трахались. Но никогда не были вместе. И теперь это тихое, осторожное «Эйджиро» бьет током по нервам. Когда виски выпит без тостов и звона стекла, Эйджиро подвигает свой стул поближе к Бакуго. Просто в знак того, что ничего не изменилось, и он готов быть рядом. Бакуго медленно наклоняется, утыкается лицом в район сонной артерии. Через минуту шее Эйджиро жарко и мокро, хотя дыхание Бакуго ровное и глубокое. Эйджиро молчит. Нет на этом свете никаких слов, которыми можно было бы что-то исправить. Нет и не будет. Возможно, и завтра уже тоже не будет. Профессия героя вещь непредсказуемая. Поэтому Эйджиро просто прижимает Бакуго к себе поближе и вслушивается в биение сердца. Очень гордого, но очень ранимого. Непослушные, колючие волосы под его ладонью после стольких лет ощущаются мягкими и пушистыми — Все хорошо, — Эйджиро сокращает их привычную, но отныне ненужную дистанцию, — Кацуки. Я здесь.