Три условности, не считая шоколада.

Есть лишь три условности, на которых держится их уютный мирок, не считая шоколада, конечно. — Нет, Альбедо, нет! — Кэйа в притворном недовольстве брови сводит, шагая к миниатюрной фигуре блондина, что привстал на носочки, потягиваясь к верхней полке. За шоколадкой, не иначе. Подпрыгивает, сетуя на низкий рост, да как-то по-детски несерьезно хмурится, когда тёплые руки мягко за талию обвивают, оттаскивая от полок. — Мы не будем брать тебе третью плитку шоколада, Бедо, правда. Блондин ловко поворачивается в его руках, обиженно дуя губы, и аквамариновые глаза жалостливо распахивает. Ни намёка на серьёзную, спокойную и невозмутимую личность — Альбедо сейчас не более, чем капризный ребёнок, и оттого что-то в груди теплеет мягко, прогревая до кончиков пальцев. Греет, потому что никогда и ни с кем Альбедо не позволял себя так вести. Раскованно, шутливо и озорно, словно малышка Кли была ему и впрямь родной сестрёнкой. Одно из первых удивительных открытий об Альбедо, прежде казавшемся холодным, как прекрасное мраморное изваяние — он умел быть ребёнком, и в душе был им каждой клеточкой, стоило только отвлечься от учебы и работы. — Ну, милый.. — "ребёнок" самым наглым образом канючит, но нежно и осторожно руками за шею обвивает Кэйю, греясь в крепкой уютной хватке родных рук. — Я знаю, ты любишь сладкое, но ради бога, у нас вся корзинка забита им, — возражает, утыкаясь носом в чужую макушку с порывом искренней нежности, оставляя мягкий поцелуй куда-то в пахнущие цветами светлые волосы. Альбедо в принципе пахнет как благоухающий сад, не меньше, некие приятные издержки работы флористом; но самый яркий запах всегда сесилий. Любимые цветы. Кэйа знал, а потому в их уютной съемной квартире в историческом центре, выходящей окнами на сумрачную набережную, на подоконнике каждое утро появлялись новые цветы в прозрачной вазе. И сколько бы Альбедо ни пытался подловить его с утра, Кэйа всегда безмятежно спал рядом, посапывая в подушку и утыкаясь носом если не в самого блондина, то в их кошку — пушистое чёрное недоразумение с ярчайшими янтарными глазами и жаждой разрушения всего вокруг. А на подоконнике неизменно цвели свежие, нежные белые цветы, пусть за окном стоял жаркий июль или студёный январь, и одни архонты знали, когда он успевал каждый день оставлять свежий букет. Альбедо тянется выше с довольной улыбкой, не совсем уже по-детски касаясь губами губ, оставляя нежное касание, а затем ещё одно, глубже, дольше и жарче, и когда отстраняется, лица у обоих будто теплом окатывает, покрывая мягким румянцем щеки. — Шоколадку все равно не куплю. Раздается разочарованный вздох и громкое ойканье, когда Кэйа щипает возлюбленного за бок, тихо смеясь и целуя в лоб, пока мимо них тётка какая-то, ссутулившись до неприличия, толкает тележку с выражением крайней озлобленности на мир на лице. Молодёжь пошла, и как не стыдно, а вот было время.. Альбедо смешно морщит нос, когда пытается сдержать смех, и оттого Кэйю разбирает в три раза сильнее. Он фыркает громко, заставляя женщину обернуться с выражением осуждения, возведённого в абсолют, и.. Они смеются, сначала тихо, затем все громче, срываясь на безудержный хохот и всхлипы и цепляясь друг за друга, а Кэйа продолжает крепко обнимать, чувствуя, как трясутся чужие плечи в приступе смеха, и любит, любит, любит. Альбедо — это белые рубашки на два размера больше, неприлично мятые закатанные по локоть рукава, пятно от кофе на груди, безразмерные толстовки. Это испачканные масляными красками бледные руки, нежные на тыльной стороне и удивительно мозолистые на внутренней; худые, но сильные. Альбедо — это расплавленное золото в пшеничных волосах, загорающиеся самым ярким светом от путающихся в прядках лучей щедрого летнего солнца. Это едва заметные веснушки, дрожащие ресницы, отбрасывающие тень на бледные щёки, это искусанные в кровь губы. Небрежная тихая улыбка, когда он видит спящую на заборе кошку, напряжённая линия сжатых губ, когда он сосредоточен, завтрак до безобразия сладким тортом. Это запах дешевых ментоловых сигарет, которые обычно люди на дух не переносят, но и он под понятие обычного не подпадает. Альбедо — спокойный, умеренный голос, который успокаивает вспугнутый ночным кошмаром разум, это в равной степени абсолютно непонятные и интересные научные факты — интересные потому, что Альбедо говорит о них. Потому что все, о чем говорит Альбедо — занимательно. Альбедо — это выверенные с точностью мастера движения кисти по холсту, это кипы старых альбомов на столе, грязные кисти в чашке с кофе вместо воды, это внимательный взгляд художника. Это кристальные озера в глазах, голубая лагуна, глубокое безоблачное море, самый чистый топаз. Безграничная любовь. Когда у них наконец получается отсмеяться, Альбедо уже задыхается от хохота, обессилено приваливаясь к груди Кэйи, вдыхая запах кожи и стойкий аромат кофейных зёрен. Ещё одна издержка работы — бариста. И ему хорошо-хорошо, и так тепло, что почти жарко. И ещё ему не хочется, чтобы объятия размыкались, но это все же происходит, хотя Альбедо выпрашивает ещё один поцелуй; он нежный, размеренный, полный мягкости и одновременно нетерпеливой пылкости, будто обещающей — потерпи, не сейчас же. Кажется, блондин и думать забывает про шоколадку, но Кэйа уже на кассе, выкладывая товары на ленту, замечает явно лишнюю упаковку, на что лишь осуждающе смотрит на невинно улыбающегося флориста, украдкой показавшего язык. Он смиряется и выдыхает. Три так три. Они еле добираются до дома — на улице сухой и безжалостно жаркий июнь, раскаляющий крыши и истрескавшийся асфальт, и они оба умрут прямо здесь, если сейчас же не залезут в ванну, желательно со льдом, потому что небо вдобавок затянуло тучами и стало невыносимо душно. Именно тогда Альбедо внезапно тянет Кэйю за запястье, и на его лице, безупречно правильном, кривоватая, тёплая и искренняя улыбка. — Видел, какие тучи? Скоро ливень будет, пошли, давай, дома все равно ни на йоту не лучше. И хотя все его существо вопит слечь на прохладный пол и не вставать, разве он может отказать этим глазам? Рука в руке, пусть они вспотевшие и липкие уже до безобразия, они выбегают к подъезду как раз тогда, когда духота в воздухе достигает своего апогея. Где-то вдалеке гулко грохочет гром, и Альбедо снова смеется, тянет Кэйю к себе за воротник, утягивая в поцелуй, полный жара и нетерпения, и отпускать не намеревается, когда на макушку опускается тяжёлая капля. И ещё. И ещё. Бьет и отскакивает от асфальта, отдаёт свой глухой ритм по несчастно поникшим листьям сирени, которой в воздухе пахнет непреодолимо сладко; Альбедо едва успевает отстраниться, когда их накрывает стеной дождя, смывает душную жару и пыль с дорог, и прохладная вода отяжеляет небрежно заплетенные волосы, впитывается в одежду, лезет в глаза, и он заливисто-мягко смеется, когда Кэйа подхватывает его в танец, смещая тёплую ладонь на талию художника. И они танцуют, под гром и сверкающий от молний небосвод, шум дождя, превращающий выбоины в асфальте в лужи, под озорной смех двух подруг, старающихся успеть укрыться под козырьком подъезда но безнадёжно намокающими на пол дороги; но Альбедо смотрит лишь на Кэйю, и любит, до дрожи в пальцах, до щемящей нежности, до пылких поцелуев. Потому что Кэйа — это колючее, но тёплое и уютное одеяло по плечам, и он же родник с ледяной водой в засушливой пустыне. Это озорные морщинки в уголках глаз, хитрый родной прищур, белозубые, искренние улыбки, это запах мяты и кофе и иногда вина. Кэйа — это морской ветер в лицо, тёплые и уверенные ладони. Это медовый, бархатный голос, жар поцелуев, от которых вниз от солнечного сплетения тянет как-то сладко и приятно-тяжело, это касания невзначай, когда никто не видит. Это непоколебимая привязанность к лошадям и неисправимый, упёртый энтузиазм, и бульварные романы на полках, и миллион банок зернового кофе в верхнем кухонном шкафчике, и самое большое сердце, в которое вмещается сто десятков секретов, любовь к животным и одному художнику. И он любит, любит, любит. Любит, когда дождь становится лишь сильнее, а крепкие руки подхватывают лёгкое тело в воздух, кружа, и дышится так просто, не только потому, что ливень смыл беспощадный зной, но и потому, что Кэйа здесь, и рядом с ним всегда есть кислород. Любит потому что смех до всхлипов и в холодильнике три шоколадки, потому что танец под дождем, потому что сесилии на подоконнике, которые обязательно погрызет неугомонная, но любимая кошка. И просто без причины. Потому что Кэйа, потому что Альбедо, и безграничность любви — три условности, на которых держится их мир. И пока они сохраняются, он останется стабильным.