Холод

Последнее, о чем Ланга думал, когда переезжал в Японию, так это о том, что он влюбится в скейтера-японца. Нет, он знал, что иностранцам в неродной стране проще найти общий язык и все такое, но не до такой же, блин, степени. Хотя, в Реки нельзя было не влюбиться, наверное. Он был таким солнечным, таким ярким, что фотосинтез всех растений мира не сравнится с теми процессами, которые происходили в сердце Ланги при виде его яркой улыбки. А улыбался он часто, и Ланге оставалось только понимать, принимать и сохранять спокойствие. Реки словно огонь. Ярко-рыжие волосы только подчеркивали сходство, карие глаза, словно дрова, всегда были готовы загореться ярким пламенем, да и характер у него тёплый-теплый, будто и впрямь сидишь у костра на берегу озера летним вечером, а на западе догорает ярко-оранжевый закат с разводами розового на облаках и светло-голубым сверху, переходящим в наступающую темноту со звездами, и рядом ещё гитара лежит, чтобы брынчать на ней старые хорошие песни. И все получилось-то до боли просто и глупо! Вот Ланга переводится в новую школу. Вот он идет домой после школы, и тут, как снег на голову, в него врезается его новоиспеченный одноклассник на скейте. Вот Ланга воодушевляется и соглашается на смертный приговор - чтобы Реки научил его кататься на скейте. Они катаются утром до школы и сразу после нее, они катаются на рассвете и на закате. Они вместе пробуют какой-то едкий энергетик, вкус которых Ланга не переносит, а вот Реки понравилось, и он часто покупает его теперь. Они жалуются друг другу на жизнь и поддерживают друг друга. Они дружат, в конце концов. Они ходят друг к другу в гости. У Реки, оказывается, вся семья похожа на солнце, а его сестренки очень любят заплетать длинноватые немного для парня волосы Ланги. ...И через пару недель имеется Ланга, Реки и краш Ланги в Реки. Каким, ещё раз, образом?.. Теперь Ланге до невозможного хочется обнять Реки. Погладить его по этой подтянутой спине, зарыться пальцами в волосах, нежно коснуться губами лба или чужих губ. Хочется засыпать и просыпаться с ним в одной кровати, хочется лежать рядом и нежно улыбаться, смотря на него. Хочется защитить его от всего зла, хочется, чтобы это солнце светило и дальше, согревая его. Канада заставила Лангу нещадно мёрзнуть, и он хочет согреться. У него нет другого объяснения нахлынувшим с головой чувствам, да и искать их не очень-то хочется. Все равно не найдет ведь.

***

Они сидят у Ланги дома и делают домашку. Хотя нет, скорее пытаются, потому что последнее, что лезет в голову Ланге, когда рядом с ним Реки — это гадские уравнения, синусы и косинусы. Тупая тригонометрия... Зато в голову отлично влезает образ Реки, сидящего рядом, очевидно задумавшегося, даже скорее пыхтевшего над примером. Ланга не считает этот пример, но он считает, что Реки непозволительно милый. У него в голове непонятно что: не то беспокойный рой мотыльков-мыслей, стремящихся к Реки, как к источнику света (а он им, впрочем, и был), не то каша-малаша, растекание которой прямо пропорционально времени взгляда на Реки: чем больше смотришь - тем сильнее растекается. Азиат резко выпаливает после пяти минут усердного мыслительного процесса, от которого у него чуть ли не пар над головой появлялся: — Блять, я минус что ли где-то забыл, какого черта у меня косинус больше единицы?!

Это был больше рефлекс, чем осознанное действие. Ланга осторожно наклонился к Реки и нежно поцеловал в висок, словно успокаивая.

Спустя секунду после содеянного на него сошло осознание, зрачки голубых глаз сузились, а сам он отодвинулся на полметра и закрыл губы рукой. — Что?.. — сдавленно выдал ошеломлённый и покрасневший Реки. Ланге страшно, но даже в такой ситуации он замечает, что румянец делает Реки в тысячу раз милее, — ты сейчас сделал что?.. Э-это серьезно? — а вот у Реки зрачки расширены, взгляд неверящий. Ланга уже понял: отступать некуда и поздно. — Да, это серьезно, — Ланга выдавил это из себя титаническим усилием воли, голосовых связок и языка, потому что после совершенного слов у него не осталось совершенно, как и мыслей. Лишь тупая тревога, что прямо сейчас Реки отвергнет его, скажет что-то вроде "Прости, это невзаимно" или ещё какую чепуху. Ланга чувствовал, что его хрустальное сердце в дециметре от кафельной плитки, и совсем не обязательно, что Реки будет спешить спасать его от падения. В руках покалывало от трепета души и того, насколько же нервы сейчас на пределе, а губы сжались в тонкую линию. Он не знал, что сейчас произойдет. А Реки все сидел, просто выжидая. Лицо всё так же красное, зрачки расширены, смотрит своим янтарным взглядом прямо на Лангу. Время тянулось, нервы натягивались. Секунда, другая....

В любом случае, ничего уже не останется на своих местах.

Внезапно Ланга почувствовал, как его обняли. Прижались к нему, как к одеялу в холодную ночь, уткнулись ему в изгиб шеи, щекоча пушистыми волосами подбородок, держались за него, словно за спасительную шлюпку. — Сделай так... Ещё раз. — очень утвердительно и смущённо пробурчали в плечо. Хрустальное сердце спасено, а вот камень с души у Ланги упал. К лицу канадца снова прилила кровь, зрачки вернулись в нормальное состояние, а руками он, наконец, прижал к себе Реки в домашней толстовке. Вдохнул сначала запах красных волос ("апельсин и солнце" - так он для себя назвал этот запах), затем, посидев так секунд 5, исполнил просьбу возлюбленного, слегка наклонившись для этого. У Реки в животе затрепетали бабочки. Он улыбнулся, спрятав улыбку в плече Ланги, и заметно расслабился, обвивая его спортивный торс.

Был ли Ланга готов к такому исходу? Нет. Доволен ли он таким исходом? Абсолютно. Заслуживает ли он такого исхода? Ланга считает, что нет, но Реки уже готов с ним спорить.

Кажется, канадский холод в сердце Ланги впервые за долгое время отступил.