Зелёный — цвет вины

Миссис Картрайт, верная управляющая, встретила патрона суровой миной, которая в ее случае могла означать, кроме недовольства, озабоченность, растерянность и даже испуг. «Что у нас стряслось опять?» — подумал Максим. Он появился на рабочем месте непростительно поздно — после полудня. Конечно, как хозяин этой лавочки, он ни перед кем не обязан отчитываться, но, пожалуй, нехорошо, что немногочисленные (и, чаще всего, неприятные) события происходят в его отсутствие и он узнает о них последним. Но миссис Картрайт сообщила ему просто изумительную новость, которую он давно уже не надеялся услышать: — У нас новая клиентка, сэр. Суровый вид управляющей, в таком случае, объяснялся тем, что она не жаловала новых клиенток. Упорно не желая принимать во внимание, что им давно уже не приходится выбирать, она стремилась работать только для избранного круга. Все, кто приходил со стороны, в ее глазах оказывались недостаточно хороши, и она не особенно это скрывала. В результате новые клиентки, как правило, не заходили второй раз, да и в первый заходили все реже, пока их поток не иссяк совсем. Миссис Картрайт пришла на работу в модный дом «Коррингтон» на заре его основания, дослужилась до управляющей и теперь наводила мертвящий ужас на немногочисленный и не слишком представительный штат швей, вышивальщиц, закройщиц и гладильщиц, и даже сам мистер Максим Коррингтон ее побаивался. Ее преданность дому не вызывала сомнений, но, возможно, именно эта самозабвенная преданность вынуждала ее бессознательно делать все для того, чтобы дом не пережил свою служительницу, свою хранительницу, свою верховную жрицу и пошел ко дну параллельно с ее естественным угасанием в силу преклонных лет, ведь, в конце концов, только так можно было гарантировать, что никакая недостойная вертихвостка не займет священное место миссис Картрайт. Максим еле сдержал несолидный восторг от приятного известия и ответил с достоинством: — Очень хорошо, миссис Картрайт. Надеюсь, вы сумели предложить ей что-нибудь стоящее? — Не совсем, сэр. «Господи, — успел подумать Максим, — неужели она умудрилась спугнуть новую клиентку, которая забрела к нам каким-то чудом впервые за полгода?» К счастью, продолжение и в этот раз оказалось обнадеживающим. — Эта леди хочет говорить только с вами, — объяснила миссис Картрайт. — Сейчас она сидит у вас и ждет уже около сорока минут. Это все весьма странно, сэр. Для чего ей ждать именно вас, если вы все равно передадите ее в наши руки? Я объяснила ей принятый в нашем доме порядок, но она ничего не хочет слушать. По правде сказать, сэр, — добавила миссис Картрайт, не особенно стараясь понизить голос, — эта леди не принадлежит к тому кругу, для которого мы работаем, по всему видно. — Ладно, ладно, — поспешно перебил Максим. — Я встречусь с ней, раз уж она пришла. И он бегом поднялся в свой кабинет над мастерской. С первого же взгляда на посетительницу Максим убедился, что в этот раз недовольство миссис Картрайт, пожалуй, имеет под собой некоторые основания. Леди непринужденно восседала за его столом, в его кресле, курила одну из его сигарет и вдобавок, похоже, занимала себя во время долгого ожидания исследованием роскошного письменного прибора из серебра и оникса. Чернильница, пресс-папье, изящные ящички для бумаг, сургуча и прочих мелочей были расставлены в прихотливом беспорядке прямо посреди стола, а в момент появления Максима леди вертела в пальчиках перо. Лет ей было, должно быть, около тридцати. Точно определить возраст мешала густая вуаль, но вызывающая пышность груди и широкие горделивые плечи намекали на зрелость. Впрочем, овал лица был нежным, округлым и четким, что свойственно только молодости (тридцатилетний Максим в процессе бритья недавно начал отмечать с горечью, что его физиономия уже начинает немного расплываться в области подбородка). Из-под вуали сверкали кошачьи зеленые глаза и алели явно накрашенные губки и щеки. Волосы незнакомки были чистое золото, и этот яркий совершенный цвет, а также неестественная избыточность локонов намекали на то, что тут не обошлось без окрашивания и шиньона. Все это, безусловно, не вязалось с обликом типичной клиентки их модного дома, но самым прискорбным диссонансом был туалет незнакомки. Розовое бархатное платье сидело на ней дурно, будто с чужого плеча, и носило следы многочисленных грубых переделок. Ткань местами была потертой, декоративная бахрома заметно облысела. Но Максим не собирался воротить нос. Он любезно представился и извинился за то, что некстати отлучился по делам фирмы, заверив, что этого бы не случилось, если бы он только знал о приходе многоуважаемой… — Мисс Синтия Гринвуд, — представилась новая клиентка. Низкий голос, звучавший как шепот, вряд ли принадлежал юной деве. Точно, лет тридцать, самое меньшее. Произношение у нее было простонародное, несмотря на заметные старания подражать леди. — Давайте начистоту, мистер Коррингтон. Вы, конечно же, сомневаетесь, есть ли у меня деньги и не собираюсь ли я выпрашивать у вас платья в долг или как-то надуть вас. Ну так вот, — мисс Синтия вытащила из бархатной сумочки-мешочка туго набитый кошелек, сплетенный из позолоченных нитей. Сквозь переплетение можно было рассмотреть, что кошелек полон банкнот. — Деньги у меня есть, и я готова внести любой задаток, если мы с вами договоримся, конечно же. Максим смутился от такой прямоты, но заверил мисс Синтию в изысканных выражениях, что никогда бы не посмел сомневаться в ее честности и платежеспособности, а что до того, договорятся ли они, то иначе и быть не может, потому что в модном доме «Коррингтон» желание каждой клиентки — закон, и они все разобьются в лепешку, чтобы выполнить любой ее каприз. — Не желаете ли, — предложил он, — выпить чаю, и мы с вами побеседуем о том, чего бы вам хотелось? Мисс Синтия величественно согласилась, и по приказу Максима Люси, единственная ученица в мастерской, которой вменялось в обязанность также бегать на посылках и выполнять разные мелкие поручения, принесла и неловко водрузила на стол поднос с чаем. — Как это вас угораздило, мистер Коррингтон, шить дамские платья? — полюбопытствовала мисс Синтия, налив себе полчашки сливок. Почему-то она не подумала налить чая и Максиму, хотя, казалось бы, у любой женщины за чаепитием этот инстинкт включается сам собой. — Я унаследовал дело от матери, — Максим поднял глаза на висевший в простенке портрет маслом, изображавший пухленькую, пикантную, невероятно элегантную француженку Эжени Дюферен, ставшую Эжени Коррингтон после заключения брачного союза с торговцем тканями (и своим постоянным поставщиком) Джоном Коррингтоном. — Но неужели вам не хотелось заняться чем-то более подходящим? Мужчина и дамская мода — это, воля ваша, так странно. Максим даже поперхнулся чаем, который налил себе сам. — Вам разве не говорит ни о чем имя Чарльза Фредерика Уорта? — Понятия не имею, кто это, — честно призналась мисс Синтия. — Это основатель великого дома, главный законодатель мод нашего времени. Женщины, разумеется, тоже создают прекрасные туалеты, взять хотя бы мою покойную мать, но ни одна из них них не сравнится с Уортом. Даже женская мода имеет мужское лицо, мисс Гринвуд. — Выходит, ваш пол превзошел наш даже в шитье платьев. Скоро нам, бедным женщинам, совсем не останется никакого дела, — грустно заключила мисс Синтия. Максим не преминул ответить на это галантными уверениями, что его полу никогда не превзойти женщин в самых главных их предназначениях — продолжать человеческий род и служить украшением этого мира, наполнять его счастьем, восторгом, поэзией, блистать в своих восхитительных платьях самых разных цветов и подобно феям расцвечивать этими волшебными огоньками тусклую, упорядоченную, черно-белую жизнь мужчин. — И все-таки, — продолжала сомневаться мисс Синтия, — удивительно, как мужчины смогли добиться такого успеха в этом деле, если они не умеют нитку вдеть в иголку и понятия не имеют, как сшить наволочку, не то что платье. — Уверяю вас, мисс Гринвуд, — возразил Максим, — я умею и шить, и кроить, и снимать мерки, даже имею некоторое представление о вышивании. Моя мать настояла на том, чтобы я получил все эти навыки. Как иначе я смог бы оценивать работу девушек, которые служат в моем доме? — В самом деле? — вдруг оживилась мисс Синтия. — Вот это мне повезло! Я точно убедилась, что обратилась по адресу. Мистер Коррингтон, мне нужно от вас платье. Очень, очень красивое платье, в котором я буду совершенно неотразима. Платье, которое изменит мою жизнь. Чтобы я вышла в нем, как Золушка на бал, и принц оказался у моих ног. Но вы сошьете его на моих условиях, главное из которых таково: держите язык за зубами. Мне нужна полнейшая секретность. Что она, интересно, имеет в виду? Может, у нее протез вместо ноги или еще какой-то изъян? — Клянусь честью, мисс Гринвуд, что никто в моем доме не имеет привычки болтать и обсуждать клиенток, — склонил голову Максим. — Итак, какого рода туалет вам нужен? Быстро выяснилось, что мисс Синтия понятия не имеет о том, что дамские туалеты предназначены для разных обстоятельств и разного времени суток. Она твердила только, что хочет необыкновенно красивое платье, и лишь с большим трудом Максиму удалось добиться от нее, что она собирается в нем вечером в театр. Он принес образцы тканей, и — после того, как ему удалось деликатно отговорить мисс Синтию от откровенно неуместного выбора, вроде тонкого розоватого муслина, годящегося разве что на чайное платье, или слишком экстравагантной органзы фиолетового цвета, — она просто «влюбилась», по ее собственным словам, в изумрудно-зеленый шелк с едва заметным переливом. — А теперь, — сказал Максим, — дайте мне один день. Я набросаю несколько эскизов и предложу варианты отделки. Завтра одна из девушек принесет их вам на дом… — Нет-нет-нет, — перебила мисс Синтия со строгим видом, — свой адрес я вам не дам. Это не обсуждается. — В таком случае, — покладисто согласился Максим, ничем не выдав, как он озадачен, — вы сами зайдете завтра, мы с вами обсудим мои идеи, возможно, что-то переделаем вместе, и мастерицы снимут с вас мерки… — Мерки будете снимать вы, — снова перебила мисс Синтия. — Простите?.. — Вы сами сказали, что умеете. — Да, но… — Максим ничего не смог поделать, растерял свою невозмутимость и залился краской. Взглядом он умолял мисс Синтию опомниться и не заставлять его объяснять, почему это невозможно. Да, допустим, она никогда в жизни не была клиенткой модного дома, но услугами портнихи на соседней улице наверняка пользовалась, не говоря уж о том, что она женщина, а стало быть, худо-бедно обучена рукоделию и должна представлять себе процесс снятия мерок. Но мисс Синтия продолжала смотреть на него с недоумением. — Я готова заплатить побольше, — заявила она, — чтобы меня обслуживал сам хозяин заведения. — Дело вовсе не в этом, — запротестовал Максим. — Просто… — Он покраснел еще сильнее. — Я мужчина, а вы леди. — Очень хорошо. И что же? — Снимая мерки, я буду вынужден касаться вас… ну, вы понимаете... — И вы боитесь, что вами овладеет безумное вожделение, которому вы не сможете противиться и наброситесь на меня? — сочувственно покивала мисс Синтия. — Подобные шутки я нахожу неуместными, — поджал губы Максим. Его уши полыхали так, что об них можно было прикуривать сигареты. — Тогда что вас так смущает, мистер Коррингтон? Никто не узнает. — Но вам самой это может быть… неприятно. — Я это как-нибудь переживу. Поверьте, у меня есть очень веские причины настаивать. Я закажу у вас платье, только если снимать с меня мерки будете вы. Также на примерках не должен присутствовать никто, кроме вас. — Но это дикость какая-то! — беспомощно пролепетал Максим. — Так не делается! Если вы почему-то думаете, что мои мастерицы не так умелы, как я, то клянусь вам, все ровно наоборот. Да, я все это умею, но у меня, в отличие от них, нет постоянной практики… — Мистер Коррингтон, это все для меня неважно, — отрубила мисс Синтия. — А что важно — не вашего ума дело. Мне нужно прекрасное платье, вам нужны клиенты. Неужели мы не можем договориться? — Ну почему же не можем? — вздохнул Максим. — Считайте, что уже договорились. Как я вам говорил, в моем модном доме исполнят любое ваше желание, даже такое, которое не сообразуется ни с чем. Несмотря на страннейшие обстоятельства, которыми были осложнен заказ, Максим почувствовал прилив вдохновения. Они с мисс Синтией удивительным образом совпали: она хотела получить прекрасное платье, а он — создавать прекрасные платья, но эта возможность выпадала ему чертовски редко, ведь для того, чтобы создать платье, необходима та, кто это платье станет носить (и, что немаловажно, оплатит все футы дорогой ткани, кружев, лент, разнообразной тесьмы, тонкой вышивки), а с этим было сложно. Среди постоянных клиенток дома не было ни одной моложе пятидесяти. Они вечно заказывали что-то практичное, простого фасона, немаркое, недорогое — и, само собой, безнадежно устаревшее. Закат их предприятия наметился еще при жизни Эжени Дюферен-Коррингтон, выдающейся женщины, от которой ее отпрыск получил талант, любовь и интерес к моде и пышное императорское имя Максимилиан, для удобства сокращенное им самим до Максима. В том, что дом переживал непростые времена, точно не было вины нового владельца. Работать Максим хотел и мог. Прогуливаясь или обедая где-нибудь в городе со своей женой Элеонорой, он не раз замечал, как внимательно другие дамы рассматривают ее туалеты. Но он не обольщался — они просто запоминали понравившиеся детали, чтобы повторить их со своими портнихами. Ни у одной из них любопытство не разгорится настолько, чтобы начать выяснять, кто же придумал прелестный многослойный высокий воротник, похожий на полураскрывшийся бутон розы, или этот оригинальный вариант складки Ватто. Он не знал, как обратить на себя внимание. Газетная реклама ничего не давала. Чтобы прославиться, он должен был создавать платья, но никто не заказывал платья в никому не известном доме. И все, что оставалось Максиму, это с тревогой просматривать газетные некрологи. Из них он периодически узнавал, что очередная старая клиентка, которая еще у его матери шила свадебное платье сорок лет назад, покинула этот мир, и замены ей не предвидится. Бог весть, почему у него возникло чувство, что платье из зеленого муарового шелка должно стать его opus magnum. Скорее всего, он просто изголодался по настоящей работе и был рад в кои-то веки одеть кого-то, кроме Элеоноры. Его жена была слабой и малокровной и обладала тихой, меланхолической прелестью плакучей ивы. Ей были к лицу нежные светлые тона и легкие струящиеся фасоны. Максим изучил ее вдоль и поперек и мог придумать для нее туалет за пять минут. Поэтому ему было так интересно поработать с женщиной совсем другого типажа, пусть весьма вульгарной, но яркой, земной и полной жизни. Конечно, мисс Синтия Гринвуд не из тех лиц, о которых пишет светская хроника, и ее платье, каким бы оно ни получилось, вряд ли будет замечено широкой публикой. И все-таки казалось, что это платье должно изменить не только ее жизнь, но и его. Максим создал множество эскизов, но так волновался, что не мог остановиться на одном и, придя вечером домой, решил посоветоваться с Элеонорой. Разумеется, он не рассказал ей всего. Элеонору, надо думать, расстроило бы двусмысленное положение, в которое его поставила мисс Синтия, хотя у нее не было ни малейших оснований сомневаться в его верности. Максим не отрицал в глубине души, что соблазн может возникнуть, ведь мисс Синтия — воплощенная чувственность, но он был уверен, что сможет преодолеть этот соблазн. И все-таки жене было необязательно знать о том, что он сам будет снимать мерки и проводить примерки, как и о том, что мисс Синтия, судя по всему, из тех, кого называют погибшими созданиями. Скорее всего, ее молодость прошла на обочине жизни, и лишь недавно ей улыбнулась удача в виде щедрого покровителя или свалившегося наследства, и она решила приодеться. Пусть даже так, кто мы такие, чтобы осуждать ее? Платье — вот единственное, что имеет значение. В общем, Максим рассказал Элеоноре лишь о том, что получил новый заказ, который очень важен для него. Обычно молчаливая и углубленная в себя, Элеонора неожиданно заинтересовалась, и они весь вечер просидели за столом голова к голове, изучая и обсуждая его эскизы. Элеонора даже придумала оригинальный фасон рукава — пышный и стоячий, со множеством складок, собранный в длину ровно посередине. Выглядело так, будто на плечо даме присела экзотическая бабочка. Развивая тему бабочек, Максим дополнил юбку декоративным чехлом сверху, тоже очень пышным, многослойным и собранным в складки, и приподнял его на бедрах почти в стиле фижм прошлого века. Теперь очертания юбки тоже напоминали бабочку. Наконец-то получился эскиз, который ему самому показался совершенным. Возможно, добропорядочная леди отказалась бы от такого платья, сочтя фасон слишком броским, а зеленый цвет слишком ярким, но той, для кого оно было предназначено, платье подойдет идеально. Оно подчеркнет все самое выигрышное в мисс Синтии — ее дерзость и пикантность. Элеонора впервые за долгое время оживилась и почти развеселилась, и Максим задумался, не воспользоваться ли ее хорошим настроением, чтобы сегодня предпринять еще одну попытку сделать ребенка. Но беда была в том, что, если он попробует, от хорошего настроения Элеоноры не останется и следа, а она так редко бывала счастливой, что Максим не захотел ничего портить и просто лег на свою кровать и постарался уснуть. Он не мог понять, что с ним не так. Он был не самый худший представитель мужского племени: среднего роста, гармоничного телосложения. Лицо приятное, лоб высокий, нос мягких очертаний, небольшой и аккуратный, щеки округлые, на подбородке едва намечена ямочка. Глаза красивые, серо-голубые, густые волнистые волосы пшеничного цвета и элегантная мягкая щеточка усов. У него были хорошие зубы и свежее дыхание. Он следил за собой. В нем не было ничего отталкивающего. Больше того, когда-то Элеонора любила его, в этом не было ни малейших сомнений. А он любил ее. Она была самым близким и дорогим для него существом. С ней ему было весело и спокойно. Письма от нее были самой большой радостью во время двухлетнего ученичества во Франции. На протяжении всей благопристойно долгой помолвки они мечтали только об одном: скорее бы свадьба, чтобы они могли всегда быть вместе и не разлучаться ни на день. Ни у него, ни у нее не было ни малейших сомнений в том, что впереди их ждет одно только счастье. Но в действительности именно свадьба положила конец их счастью. Вернее, то, что случилось сразу после нее. Максим вовсе не ожидал, что это окажется проблемой. Он вообще не думал о том, как это произойдет, уверенный, что природа им поможет, но в последние недели пребывания во Франции его вызвал на откровенный разговор дядя, Этьен Дюферен, у которого он жил, пока изучал секреты своей будущей профессии в модном доме “Лаланд”. Поскольку отец Максима давно умер, дядя считал своим долгом выяснить, насколько готов его племянник к супружеской жизни и каков его опыт с женщинами. Узнав, что никакого, дядя организовал поход в «приличный» (он так и выразился) дом терпимости. Максим сначала сопротивлялся, но потом согласился с дядиными доводами, что это будет вовсе не измена невесте, но нечто вроде медицинского мероприятия, затеянного, к тому же, ради блага Элеоноры, потому что если муж плохо себя покажет в первую брачную ночь, главной пострадавшей будет она. Медицинское мероприятие прошло хорошо. Особого удовольствия оно не доставило, но от медицинских мероприятий этого и не ждут. Все заняло не больше двух минут. Женщина, доставшаяся Максиму, громко стонала от наслаждения и выкрикивала слова одобрения, и он окончательно уверился, что со всем справится. Но с Элеонорой почему-то получилось иначе. Она сначала застыла от ужаса, потом принялась горько плакать, зажимая себе рот рукой, и стонала не от наслаждения, а от боли. Максим прекрасно ее понимал — ему тоже было больно, и чувствовал он себя крайне гнусно. Дядя, впрочем, предупредил его, что в первую брачную ночь молодая жена может реагировать именно так. В этом нет ничего страшного, надо пробовать еще. Максим добросовестно пробовал, но, вопреки дядиным прогнозам, с каждым разом это становилось все ужаснее. Элеонора не отказывала ему. Она знала, что в этом состоит ее долг жены. Но она ничего не могла с собой поделать, ее тело цепенело от страха и отвращения, и от этого им обоим становилось еще труднее и мучительнее. Хуже того, это убило всю любовь, все доверие между ними. Им больше не было легко, весело и спокойно вместе. Элеонора теперь вздрагивала и сжималась от самых невинных прикосновений Максима. Она становилась какой-то неживой, даже когда он просто оказывался слишком близко от нее, например, садился рядом. И раньше тихая и склонная к меланхолии, она становилась все бледнее, все слабее, все более погруженной в себя, все реже улыбалась и заговаривала с ним сама, а когда говорил он, отвечала тихо и односложно, отводя от него взгляд. Многомудрый дядя к тому времени умер, и посоветоваться было не с кем. От отчаяния Максим обратился к семейному доктору, но услышал от него, что реакции Элеоноры абсолютно нормальны и даже желательны. Он, Максим, женат на нежной, целомудренной женщине. Ей и не должно нравиться все это, помилуйте! Что до ее меланхолии и нервов, то это все потому, что у четы Коррингтон до сих пор нет детей. Подарите ей скорее малыша, и она сразу расцветет, а кроме того, поймет, что определенные действия ночью под одеялом имеют своими последствиями радость материнства, и начнет принимать любовь своего мужа охотнее. Пока же доктор мог рекомендовать Максиму лишь обходиться с Элеонорой как можно тише и деликатнее. Пусть представит себе, что она спит и ему важно не разбудить ее. Максим не стал спорить, понимая, что на стороне доктора наука, но нутром чувствовал: тут что-то не так. Это ненормально, что жена испытывает к нему отвращение. Он и сам начал чувствовать отвращение к этому занятию, этой обоюдной пытке, и не мог поделать с этим ничего, только оставить Элеонору в покое и жить с ней как с сестрой. Но ведь тогда у них не будет детей. И Элеонора будет все грустнее и несчастнее день ото дня. Это был замкнутый круг, как с теми же платьями, которые не заказывали у него, потому что он не был известен, но он и не мог стать известным, пока у него не заказывают платья. — Вы чертов гений, мистер Коррингтон, — изрекла мисс Синтия, подняв головку от эскиза, который изучала, затаив дыхание, битых минут пять. — У меня мурашки по коже от нетерпения, так хочется поскорее надеть это платье. Давайте немедленно снимать мерки! Воодушевление Максима стало стремительно улетучиваться. — Мисс Гринвуд, — сказал он как можно мягче, — быть может, вы все же перестанете капризничать и позволите мне отвести вас к нашей дорогой миссис Картрайт? Она снимет с вас мерки быстро и тща… Мисс Синтия перебила его как вчера: — Нет уж. Это сделаете вы. Максим закрыл лицо руками и устало потер лоб. — Мы будем действовать так, как договорились, — безжалостно прибавила мисс Синтия, — или я немедленно уйду. Я ужасно хочу получить это платье, но вы не должны нарушать условия, мистер Коррингтон. Максим шумно выдохнул, стремительно, не давая себе времени заколебаться и утратить решимость, шагнул к двери своего кабинета и запер ее на два оборота ключа. Затем поставил посреди комнаты стул. — Встаньте сюда. — Он подал руку мисс Синтии, и та, опершись на нее с неженской силой, забралась на стул. Максим рассчитывал произвести основные замеры поверх платья, но, расправив лиф и юбку и внимательно обозрев фронт работ, был вынужден с болью в сердце отказаться от компромиссного способа. На мисс Синтии было вчерашнее потрепанное розовое платье. Оно было явно сшито на женщину ниже ростом и корпулентнее загадочной заказчицы Максима и сильно искажало пропорции фигуры. — Прошу вас снять это платье, — произнес Максим севшим голосом и сопроводил свои слова отчаянным взглядом прямо в лицо мисс Синтии: “Я вас предупреждал”. Мисс Синтия не испытала даже секундного замешательства. Как видно, жизнь, которую она вела, лишила ее даже остаточной стыдливости. — Мне понадобится ваша помощь, — только и сказала она и повернулась к нему спиной. Максим отчаянно зажмурился. Ему, слава богу, и не нужно было никуда смотреть — пальцы сами находили и ловко расстегивали все миниатюрные пуговки и крючки. — Как умело вы раздеваете женщин, мистер Коррингтон, — раздался над его головой голос мисс Синтии. — Я дамский портной, мисс Гринвуд, — напомнил Максим все тем же не своим, глухим голосом. Тяжелое бархатное платье сползло к ногам мисс Синтии и полностью закрыло стул, на котором она стояла. Теперь Максим вынужден был открыть глаза. Единственная маленькая передышка перед грядущим ужасом — необходимость отойти к столу, чтобы пошарить в ящиках в поисках портновской ленты. Пока он искал ленту, мисс Синтия принялась весело насвистывать, совсем как мальчишка. — Прекратите, пожалуйста, — попросил Максим. — Почему? — удивилась она. — Потому что… Потому что это меня нервирует. И я чувствую себя ужасно глупо. — У вас есть для этого некоторые основания. Разуйте глаза наконец. Максим перестал шарить в ящике стола и поднял голову. Найденная портновская лента размоталась в его кулаке и дохлой змеей свесилась до пола. Мисс Синтия исчезла. На стуле вместо нее стоял очень смазливый и женственный, но все же несомненный юноша в белокуром парике, шляпке с вуалью, женском белье, чулках и сапожках на высоких каблуках. Максим с силой протер глаза, но ничего не изменилось. — Боже милосердный, — произнес он, запинаясь. — Это какая-то шутка? — Какие уж тут шутки, мистер Коррингтон? — засмеялся юноша. — Мне все еще до чертиков нужно это платье, и я, разумеется, заплачу за него полную цену. Делайте свою работу, пожалуйста, и я уйду и перестану вас смущать… до поры до времени. — У вас, наверное, намечается маскарад?.. — предположил Максим в отчаянном усилии выплыть из этого океана безумия. Было бы очень мило со стороны того, кто еще недавно являлся мисс Синтией, подтвердить, что да, просто-напросто маскарад, даже если бы это было неправдой. Но мальчик, похоже, был очень честным. — Да нет же, я ведь вам сказал, я собираюсь в театр. И я по-прежнему надеюсь, что ваше прекрасное платье изменит мою жизнь, и в этот вечер со мной случится чудо. Я бы очень не хотел, чтобы ваше отношение к делу как-то изменилось, мистер Коррингтон. Анализируя впоследствии свое поведение в этот поистине судьбоносный момент, Максим так и не мог сказать с уверенностью, почему он не прекратил этот цирк и не велел извращенцу немедленно убираться. Наверное, сыграла роль его растерянность или великолепная самоуверенность мисс Синтии. Или же он просто не нашел в себе сил отказаться от пошива платья. Как бы то ни было, Максим истерически хохотнул, подобрал портновскую ленту и шагнул к стулу, на котором как памятник возвышался юноша. Ожидая снятия мерок, он расправил плечи, выставил вперед грудь, вытянул руки по швам. — Примите, пожалуйста, более естественную позу, мисс… — Максим прикусил язык, не зная, как теперь обращаться к этому существу. — Мое настоящее имя — Сидни Гринвуд, — представился юноша. — Я бы, конечно, предпочел, чтобы вы видели во мне Синтию, когда я в женском образе, но я понимаю, что вам нужно время, чтобы привыкнуть. — Хорошо, Сидни... Синтия… Как скажете, — пробормотал Максим. Он машинально измерил обхват груди (получилось 36 дюймов) и снова истерически рассмеялся от абсурдности этого действия, потому что грудь мисс Синтии была сделана из каких-то спрессованных тряпок. — Вы всегда… м-м-м… носите такой объем? — спросил он. — Могу увеличить или уменьшить, — серьезно ответила мисс Синтия. — Как скажете. — Пожалуй, грудь мы оставим как есть, но вот что касается бедер… — Максим обернул обсуждаемую часть тела портновской лентой. — Хм, 37 с половиной. Я бы не стал подкладывать так много материи. У вас от природы узкие бедра, для выбранного нами фасона это хорошо. Сделаем 33 дюйма, договорились? Талия — 23 дюйма. Вы всегда так шнуруетесь? Для вас не составит труда проходить целый вечер в затянутом корсете? — Ох. Я уже привык, — Сидни-Синтия испустил трагический вздох. — Сделаем 24 дюйма. Есть разные способы зрительно уменьшить талию без лишних самоистязаний. Впрочем, возможно, мы еще изменим все эти параметры, когда я увижу, как на вас сидит платье. Слава богу, с вами возможно все. — Но ведь сперва нужно снять мерки с мисс Гринвуд, — подняла брови миссис Картрайт, когда Максим велел ей приступить к изготовлению выкройки. — Она… принесла свои замеры, — Максим протянул листок, на котором записал все параметры, и тут же подумал о том, что миссис Картрайт может узнать его почерк. Так и случилось. Управляющая не озвучила свое наблюдение, но подчеркнуто долго и пристально смотрела в записи, и ее редкие рыжеватые брови вздернулись еще выше. — Что ж, — изрекла она наконец, — я надеюсь, мисс Гринвуд не станет предъявлять претензии нам, если в эти измерения вкралась неточность. — Не беспокойтесь об этом, — покраснел Максим. — Работайте, пожалуйста. Когда первый шок после разоблачения (во всех смыслах этого слова) мисс Синтии прошел, он обнаружил, что его желание сшить зеленое платье не только не уменьшилось, но даже возросло. Двойственная природа заказчицы оказалась дополнительным стимулом. Подумать только, в его власти моделировать не только одежду, но и весь силуэт. Меняя объем груди и бедер по своему усмотрению, он создаст совершенную форму. Такая удача не снилась даже Уорту, который, правда, использовал живых девушек-sosies[1], выбирая их под свои задачи, но все-таки это были уже существующие девушки с заданными параметрами, тогда как мисс Синтия может стать любой, как кусок свежей глины, и в то же время остаться собой. К тому же, Максим не мог отрицать, что его подкупала андрогинная красота мисс Синтии, примечательная тем, что в обличье полуголого мальчика она была больше похожа на женщину, чем когда носила платье и старалась держаться и двигаться как леди. В женской ипостаси мисс Синтия была немного грубовата и казалась старше своих лет. Но, превратившись из Синтии в Сидни, она обрела фантастическую нежность и хрупкость — гибкое тело, тонкие руки и ноги, гладкая белая кожа, личико в форме сердечка, большие глаза. Словом, она была Теодором де Серанном[2] наоборот. Максим в юности зачитывался “Мадемуазель де Мопен” и мечтал встретить дивный идеал, описанный Готье, — мужчину и женщину в одном лице. Бывали, конечно, минуты, когда в нем просыпался благоразумный филистер, и он сам не мог поверить, что действительно шьет прекрасное платье для какого-то… какого-то… он даже не знал, как назвать это. Не сошел ли он с ума? И не рискует ли он оказаться в тюрьме как соучастник преступления мисс Синтии? Восторг и вдохновение сменялись сомнениями, и все это приводило к тому, что Максим думал о мисс Синтии постоянно, днем и ночью. Он собственноручно раскроил великолепный зеленый шелк, испытывая почти эротическое возбуждение, когда натянутая ткань расходилась под острейшими сверкающими лезвиями ножниц. Затем детали, предназначенные для примерки, сметали и надели на деревянный манекен. Это было еще не платье, а только набор сырых фрагментов, и все равно собравшиеся за спиной Максима мастерицы восторженно ахали: — До чего красиво! — Чудо! — Это непременно нужно в витрину. И ничего, что не готово. Одна миссис Картрайт промолчала. Похоже, экстравагантное платье оскорбляло ее чувство прекрасного. Максим же смотрел на заготовку, и у него руки зудели от страстного желания поскорее примерить ее не на деревянную болванку, а на настоящую мисс Синтию. Он досадовал на себя за то, что велел ей прийти на примерку только к концу недели, и теперь ему придется сгорать от нетерпения целых два дня. Своего адреса мисс Синтия не оставила, поэтому связаться с ней и предложить прийти пораньше было невозможно. От волнения Максим все эти дни плохо спал. Они договорились с мисс Синтией, что она придет в пятницу вечером, когда все работницы разойдутся из мастерской, чтобы можно было провести примерку без свидетелей. Миссис Картрайт ушла самой последней. Вернее, Максиму пришлось прямо-таки выставить ее, потому что она считала своим долгом сидеть на рабочем месте до тех пор, пока не ушел хозяин. Мисс Синтия, когда объявилась, первым делом бросилась к заготовке. Максим ни разу не видел ни у одной женщины такого волнения при виде платья. Да, наряды были безумно важны для многих из них. Они разоряли отцов, мужей, любовников, спускали целые состояния на туалет, который пригодится им один раз в жизни. Чтобы быть хорошо одетыми, они шли на немыслимые жертвы, претерпевали настоящие физические страдания, когда затягивались до того, что едва не ломали себе хребет и ребра, или мерзли под зимними сквозняками с обнаженной спиной и полуобнаженной грудью и расплачивались за триумф на балу воспалением легких. Они могли возненавидеть соперницу, одетую лучше, и не счесть, сколько раз предметы одежды становились причиной смертельной женской вражды. И все-таки ни одна из них на памяти Максима не смотрела на платье с таким восторгом и благоговением. Мисс Синтия даже чуть не расплакалась после нескольких минут упоенного созерцания. — Мне кажется, — выдохнула она, — я умру от счастья, когда вы наденете на меня это. — Рано умирать, это ведь только треть всей работы, — Максим жестом пригласил мисс Синтию на специальный деревянный подиум. Он вдруг осознал, что ему стало, как это ни дико прозвучит, гораздо проще иметь дело с мисс Синтией, после того как он узнал ее истинный пол. Достаточно было вспомнить, в какую панику его повергла некогда необходимость снять с нее платье. Теперь же он преспокойно зашел за спину мисс Синтии и с полнейшим хладнокровием принялся расстегивать корсаж. На мисс Синтии снова был тот самый розовый туалет, и Максим не удержался и спросил: — Это ваше единственное платье? — Нет, но самое лучшее, — ответила мисс Синтия, помогая ему стянуть юбку. — По крайней мере, оно сшито для леди, а остальные — всякая дешевка от “Баркеров”[3]. К тому же, это мое самое первое платье, и оно много для меня значит. — Где же вы его достали? — полюбопытствовал Максим. Интересно, в самом деле, как подобные создания добывают себе наряды? Ладно, допустим, сейчас мисс Синтия может прийти в любой универмаг и не вызвать косых взглядов, потому что в платье совершенно неотличима от женщины. Но как она приобрела самое первое платье, еще не имея необходимой маскировки? — Купила у старьевщика за три шиллинга. И еще шиллинг пришлось выложить одной знакомой за переделку. Год назад это было, — ностальгически вздохнула мисс Синтия. — Сначала я была в полнейшем восторге. Как же, мое первое настоящее платье, такое шикарное! Но потом я поняла, что хочу новое платье, еще лучше, сшитое специально для меня, и стала копить деньги. Для небогатой девушки это целое состояние, поверьте, мистер Кориингтон, но если очень хочется, то нужно исполнить мечту, правда же? — Безусловно. Максим не решился спросить, чем мисс Синтия зарабатывает на жизнь, догадываясь, что получит самый откровенный ответ, и вместо этого задал другой вопрос, который занимал его не меньше: — Могу я спросить, сколько вам лет? Мисс Синтия в платье производила впечатление весьма взрослой особы, но ее близнец Сидни, с его трогательными тонкими ручками, цыплячьей шейкой, острыми лопатками и безбородым лицом, выглядел почти подростком. — Девятнадцать, — ответила мисс Синтия с неудовольствием. — Как видите, моя юность проходит, а я до сих пор ничего не добилась в жизни. — А чего бы вы хотели добиться? — Стать первой красавицей, разумеется, и встретить большую-большую любовь. Чего еще может хотеть женщина, мистер Коррингтон? К тому моменту Максим уже принялся бережно облачать мисс Синтию в сметанное на живую нитку зеленое платье, что сразу привело ее в жуткое волнение и детское нетерпение. Не дожидаясь, пока он закончит, мисс Синтия принялась вертеться, разглядывая себя в многочисленных зеркалах, расставленных повсюду в примерочной. — Осторожнее! — то и дело невнятно мычал Максим с полным ртом булавок. Но мисс Синтия не могла уняться и продолжала егозить. В тот самый момент, когда Максим несолидно ползал на карачках вокруг подиума и закладывал художественные складки на юбке, она обернулась, чтобы увидеть себя в зеркале за спиной. От резкого движения натянулся и треснул шов на талии. Мисс Синтия испугалась, что порвала драгоценное платье, и инстинктивно дернулась, а Максим от неожиданности вогнал булавку прямо ей в бедро. Мисс Синтия душераздирающе вскрикнула. — Я же вам сказал, осторожнее! — Максим поспешно задрал юбку, весьма нескромно открыв панталончики. Как он и боялся, булавка вошла глубоко и, возможно, проткнула кровеносный сосуд, потому что на белой льняной штанине проступило алое пятно, которое все росло. Нельзя было допустить, чтобы кровь запятнала новое платье. — Держите юбку, только очень аккуратно, — велел Максим мисс Синтии и принялся промокать место прокола своим носовым платком. Однако остановить кровь никак не удавалось. Мисс Синтия же с трудом удерживала в обеих руках несколько футов гладкого, скользящего шелка. Вдобавок она вдруг опасно пошатнулась и пожаловалась слабым голоском: — Я не выношу вида крови… — Вы могли бы и выйти из роли ввиду чрезвычайных обстоятельств, — буркнул Максим. — Но я правду говорю! Я сейчас упаду в обморок. Упасть мисс Синтия не упала, но почти выпустила из рук подол и чудом успела поймать, прежде чем зеленый шелк проскользил по запачканной штанине. Не зная, как еще можно остановить кровь, и думая лишь об одном — как спасти платье, Максим накрыл ранку ртом. Он сделал это сквозь штанину, но ткань панталончиков была достаточно тонкой, чтобы он ощутил под ней нежное тепло тела. Кровь была горячей, густой, размазалась по языку как масло. Это было самым чувственным, самым плотским переживанием за всю жизнь Максима, и неожиданно он ощутил возбуждение — не механическое, которое сам у себя вызывал с женщиной в публичном доме или с Элеонорой и которое полностью контролировал, но силу, которая появилась будто извне и овладела им, словно кто-то наслал ее, как дьявольские чары. И тут, по-прежнему стоя на коленях перед мисс Синтией, задравшей юбку до пояса на манер исполнительницы канкана, он заметил, что легкая ткань панталончиков у нее между ног вызывающе приподнялась. Дальше Максим уже ничего не осознавал и не помнил, как остановил кровь, как опустил юбку и закончил примерку. Что они с мисс Синтией говорили друг другу при этом, он тоже не помнил. Но, кажется, мисс Синтия все время весьма коварно улыбалась, отчего на ее полудетских щеках проступили ямочки, своим невинным видом контрастировавшие с ужасной улыбкой хищницы. Максим работал как одержимый и подгонял мастериц, поэтому платье было готово за пару дней. Его упаковали в картонную коробку, бережно обложив тонкой, шумно шуршащей бумагой. Эту коробку полагалось отправить на дом заказчице, но мисс Синтия так и не изволила сообщить свой адрес и приехала за платьем сама. Подавая ей в кэб объемную коробку, Максим вдруг осознал со страшной тоской, что это все. Невероятная история закончилась. Теперь он жалел о том, что так торопился. Непостижимая штука — вдохновение: пылает и заставляет работать как можно быстрее, чтобы поскорее взять в руки результат своего труда, но когда шедевр родился, вместо удовлетворения вы испытываете горечь. Вам хочется вернуться назад, в те упоительные минуты, когда вы творили. Вы бы хотели, чтобы время остановилась, чтобы процесс творения длился вечно. Максим был не готов вот так легко расстаться с зеленым платьем — и с мисс Синтией. — Буду счастлив видеть вас опять и сшить для вас новые наряды, — сказал он с вымученной церемонностью. — Увы, мистер Коррингтон, я ведь уже сказала вам, что я бедная девушка, — вздохнула мисс Синтия. — Ваши платья мне не по карману. Но как только у меня заведутся денежки, я непременно вернусь, не сомневайтесь. Кэбмен легко стегнул лошадь вожжами. Максим отступил от колеса с искаженным лицом. Похоже, что он никогда больше не увидит мисс Синтию. Может, стоило предложить ей сшить еще одно платье за счет фирмы? У него столько идей! Но такая благотворительность, пожалуй, выше его возможностей, его модный дом и так едва держится на плаву. К тому же, что будет думать миссис Картрайт? Она и так была фраппирована тем, что примерки прошли в обстановке полной секретности, без ее участия и даже без ее ведома. Да и другие мастерицы смотрели странно. Максим плел что-то про горничную мисс Синтии, которая им помогала на примерках, но сам понимал, что это детский лепет, который никого не убедит. А если об этих странностях узнает Элеонора? Он не имел права рисковать душевным покоем жены. Но сам он душевного покоя лишился. Это заметила Элеонора и несколько раз с беспокойством спрашивала, здоров ли он. Максим отвечал, что просто немного устал. Что еще он мог ответить? Элеонора ничего не знала ни об истинной природе мисс Синтии, ни о том, какая невыразимая в словах связь установилась между ее супругом и этой особой. Максим даже не показал ей готовое платье для мисс Синтии. Элеонора очень хотела на него взглянуть, ведь задумка отчасти принадлежала и ей тоже, но Максим сделал вид, будто забыл. Почему-то ему было неловко, будто это платье одним своим видом могло открыть его жене какую-то тайну. Однако история с зеленым платьем неожиданно получила продолжение. После расставания с мисс Синтией Максим вернулся к привычке появляться на рабочем месте только после полудня. Ему нечего было там делать. С немногочисленными и неинтересными заказами миссис Картрайт и ее отряд вполне справлялись без него, поэтому Максим с легким сердцем посвящал утра бесцельным, но приятным хождениям по галереям и художественным собраниям. В тот день, когда в его жизни наметился очередной поворот, он долго любовался в Академии художеств “Евой, охваченной раскаянием”[4], а потом неспешно направился в ателье и был безмерно удивлен, застав там даже не одну новую клиентку, а не менее пяти леди, ожидавших в салоне, и это не считая тех, кем уже занимались мастерицы. Конечно, это была не избранная клиентура, о которой мечтала миссис Картрайт, а преимущественно богемные дамочки — журналистки из светской хроники и критикессы, примадонны второразрядных театров и просто домохозяйки из среднего класса, жены каких-нибудь коммерсантов или адвокатов, со скуки изображающие богему. И все же такой наплыв оказался приятным сюрпризом. Несколько настораживало, что все эти леди желали получить копию зеленого платья, сшитого для мисс Синтии. Они так и говорили — “то самое платье”, будто это была общеизвестная вещь. Максим не мог взять в толк, как они все умудрились разглядеть платье мисс Синтии и, более того, выяснить, кто его шил. Неужели эти дамы знакомы с мисс Синтией? А может, они вовсе не дамы? От этой мысли Максиму стало не по себе: он был готов одевать одну мисс Синтию, но к тому, чтобы стать любимым портным лондонских содомитов, пожалуй, не чувствовал призвания. Однако ни одна из новых заказчиц не настаивала на том, чтобы он лично снимал с нее мерки. Более того, некоторые уже прошли через эту процедуру, и, судя по тому, что закройщицы не проявляли никаких признаков шока или хотя бы удивления, ничего странного обнаружено не было. По-видимому, это все же были настоящие женщины. Но самой приятной неожиданностью был приход самой мисс Синтии, состоявшийся под вечер. Она была в своем знаменитом платье. Зеленый шелк сопровождал каждое ее движение вкрадчивым шуршанием. Максим с удовольствием отметил, с каким вкусом мисс Синтия подобрала к своему наряду шляпку (что-то вроде миниатюрной треуголки с задорными кудрявыми перьями фазана и золотистой вуалью), веер из чёрного кружева с зелёными вставками и хорошенькие атласные перчатки с перламутровыми пуговицами. Драгоценностей на ней не было, потому что мисс Синтия брала их напрокат и была вынуждена вернуть сегодня, но она живо описала колье, браслеты, брошь и серьги из поддельных, однако совершенно неотличимых от настоящих изумрудов. — Дайте-ка мне посмотреть на вас, — Максим отошел от нее подальше. — Платье становится законченным изделием, когда в нем походят продолжительное время и оно полностью сядет по фигуре. Мисс Синтия с удовольствием повертелась перед ним и поиграла складками юбки. — Только, боюсь, я была немного неаккуратна, — пожаловалась она и показала Максиму повреждения, которые успело получить платье: в одном месте оторвалась оборка, застежка лишилась одного крючка, еще один болтался на честном слове, а подол был запачкан. — Пришлите платье мне, — предложил Максим. — Мы его починим, почистим и вернем вам как новенькое. — Обязательно, — пообещала мисс Синтия. — Вообще-то у меня для вас уйма работы, мистер Коррингтон. Я приехала, чтобы заказать у вас гардероб, достойный леди. — Она вытащила из сумочки и развернула веером внушительную пачку новеньких банкнот. В ателье воцарилась тишина. Миссис Картрайт и мастерицы вытаращили глаза. Максим и сам опешил.— Вы совершили чудо, мистер Коррингтон, как я вас и просила, — торжествующе прибавила мисс Синтия. — Ваше платье изменило мою жизнь. В тот вечер, когда я его надела в театр, я была первой красавицей. Будьте уверены, никто не смотрел на сцену, все лорнеты были направлены на мою ложу. И я встретила прекрасного принца! Он еще не сделал мне предложения, но я надеюсь, что это случится в самом скором времени. Это молодой человек из знатной семьи, наследник титула, служит в министерстве иностранных дел. Впрочем, будь он нищим и без титула, я бы все равно потеряла от него голову, потому что он просто великолепен! Теперь вы понимаете, какой мне нужен гардероб? Я ведь должна бывать в обществе с моим избранником. Он сам настоял на том, что я взяла у него деньги и сшила еще несколько платьев. Разве это не говорит о серьезности его намерений? — Мы все чрезвычайно рады за вас, мисс Гринвуд, и желаем вам счастья, — ответил на это Максим несколько сухо. — Пройдемте теперь в мой кабинет и обсудим ваш будущий гардероб. Его восторг при виде мисс Синтии сразу прошёл, будто солнце погасло, едва он услышал о прекрасном принце. Конечно, ее история выглядела не слишком правдоподобной и вопросов оставила больше, чем ответов, но кого-то мисс Синтия несомненно встретила — кого-то, кто отвалил ей уйму денег. Неужели Максим должен одевать ее для того, чтобы доставить удовольствие другому? Поднимаясь следом за мисс Синтией в свой кабинет, он успел услышать, как миссис Картрайт говорит мисс Флай, главной швее: — Пожалуй, подобная особа в самом деле может обвести вокруг пальца какого-нибудь желторотика из хорошей семьи. В кабинете мисс Синтия сразу деловито заговорила о платьях, совершенно не замечая ухудшившегося настроения Максима. Они обсудили, что ей нужно в первую очередь: два простых платья для выходов в город, пара домашних платьев (мисс Синтия потребовала, чтобы они были пикантными и возбуждающими, ну вы понимаете, мистер Коррингтон), еще один вечерний туалет. У Максима совершенно не лежала душа к этой работе, и он обескуражил мисс Синтию холодным заявлением, что может взяться за ее заказ не ранее следующей недели. — Нас сегодня просто завалили заказами, — объяснил он. — Ума не приложу, как нам все успеть. Я должен срочно нанять еще хотя бы двух швей. Кстати, мисс Гринвуд, это вас я должен благодарить за рекламу? У меня отбоя нет от желающих приобрести такое же платье, как на вас. — Ах, нет, — ответила мисс Синтия, — это не я, это все Оскар. — Какой Оскар? Мисс Синтия была явно озадачена глупым вопросом. — Оскар Уайльд, — пояснила она терпеливо. — Прошу прощения, мисс Гринвуд, — растерялся Максим, — но я, кажется, не в состоянии уследить за полетом вашей мысли. Не могли бы вы рассказать все по порядку? Мисс Синтия вздохнула и еще более терпеливо объяснила: — Мы с Оскаром встретились в театре, и ему тоже понравилось мое платье. Настолько понравилось, что он даже написал о нем статью в журнал. Неужели вы не читали? Статья просто невероятная! Я поверить не могла, неужели это все про мое платье? Я никогда не сомневалась, что оно прекрасно, но теперь я знаю, что оно еще прекраснее, чем я думала. Боже мой, как это вы живете и ничего не знаете? После статьи к вам и сбежались все эти экзальтированные дамочки. С этими словами она встала. — Однако, мне пора. Вдруг мой Фрэнсис уже разыскивает меня. Зайду на будущей неделе, мистер Коррингтон. Очень жаль, что к вам теперь такая очередь. Вы, конечно же, довольны, но мне Оскар сослужил плохую службу. Так ему и скажу в следующий раз. Пусть думает, что пишет. Мне по его милости совершенно нечего надеть! Мисс Синтия не назвала журнал, в котором вышла статья про платье, но Максим после ее ухода со всех ног бросился в книжный магазин и там отыскал издание, о котором шла речь. Справедливости ради, свежее эссе мистера Уайльда было посвящено не совсем платью мисс Синтии. Он решил порассуждать на одну из своих любимых тем — о зеленом цвете — и наполнил несколько журнальных страниц дерзкими мыслями, удивительными озарениями, каверзными намеками на что-то смутно порочное и блестящими максимами. Наиболее совершенный оттенок зеленого, если верить эссе, — это изумрудно-зеленый. Он не имеет ничего общего с невинной зеленью молодой листвы и куда страшнее прямолинейного и зловещего цвета морской волны. Изумруды использовали египетские жрецы в своих странных ритуалах. Царица Савская преподнесла смарагд в дар Соломону. В подарке царицы имелась трещина, сквозь которую Соломон продел шелковую нить. Изумруды ценила и Клеопатра. Итак, изумруд — это камень восточных цариц-соблазнительниц. Изумрудно-зеленый — это опасный цвет, в нем — полынная горечь и одурманивающий дым, поднимающийся от египетских курильниц. Это цвет болезненный и обманчивый. Это — цвет вины, признание в преступлении. Но, по мнению мистера Уайльда, все это было хорошо и должно было побудить всякого человека, не совсем чуждого прекрасному, немедленно окружить себя изумрудно-зеленым цветом, и тут-то наконец автор переходил к “начинающей актрисе мисс Синтии Г.”, которую повстречал на днях, одетую в изумрудно-зеленое платье изумительной красоты. Платье это было сшито таинственным мастером, чье маленькое ателье располагается в тенистом уголке у церкви Всех Святых и совершенно не хочет привлекать излишнего внимания, ибо некоторые вещи, особенно зеленые платья, должны быть доступны только посвященным. Благодаря этой примете модный дом “Коррингтон” и был обнаружен пламенными поклонницами мистера Уайльда. Максим в большом волнении положил перед женой журнал, открытый на нужной странице. — О боже мой, — ахнула Элеонора, прочитав эссе. — Наверное, будет преувеличением сказать, что я проснулся знаменитым после этой статьи, — улыбнулся Максим, — но заказов у нас стало больше в несколько раз. — Тебе следует поблагодарить мистера Уайльда, — заметила Элеонора. Максим и сам думал об этом, но не мог решиться. Он не был уверен, хорошо ли использовать для рекламы мисс Синтию. Вдруг каким-то образом (например, в результате ареста) всплывет правда о том, кто она такая? Тогда мистер Уайльд со своим эссе окажется в дурацком положении, а Максим, если сейчас примется благодарить его за лестный отзыв об изделии своей фирмы, но не раскроет тайну личности “начинающей актрисы мисс Синтии Г.”, выходит, поучаствует в обмане. Не лучше ли проигнорировать публикацию? Ведь он о ней и правда знать не знал, пока ему не рассказала мисс Синтия. Но слова Элеоноры легли на ту чашу весов, которая склоняла Максима к тому, чтобы воспользоваться счастливым случаем. — Я навел справки, — сказал он. — Жена мистера Уайльда — очень красивая и элегантная женщина. Если послать ей в подарок что-нибудь, например, манто или шаль, как думаешь, это будет уместно? Элеонора решительно отмела эту идею. — Лучше просто напиши ему и поблагодари. Помучившись некоторое время, потому что почувствовал закономерную неуверенность в собственной письменной речи, когда понадобилось писать такому мастеру слова, Максим сочинил и отослал несколько строк благодарности. Он не надеялся на продолжение, но на следующий день дома его ожидал, среди обычной почты, элегантный конверт из плотной, шелковистой бумаги не белого и не розового, но какого-то жемчужного цвета. Максиму даже показалось, что от него исходит едва уловимый аромат духов, или это был просто дух эстетизма, предельно концентрированный и оттого воспринимаемый человеческими органами чувств. Послание, вложенное в конверт, было написано небрежной и слабеющей от строчки к строчке рукой, словно пишущий засыпал в процессе: “Мой дорогой мистер Коррингтон, получив Ваше прелестное письмо, я вдруг понял, что нам необходимо познакомиться поближе. Буду рад, если Вы поужинаете со мной и моими друзьями во “Флоренс” в этот четверг в десять часов вечера. Всегда ваш, Оскар Уайльд P.S.: У меня есть только одно условие. Милая С. утверждает, что Вы хороши собой, но усы Вас категорически портят. Поскольку вкус этого создания, как мы все имели случай убедиться, близок к безупречному, я не подвергаю ни малейшему сомнению данную оценку и настоятельно прошу Вас избавиться от растительности на лице”. — Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное? — беспомощно спросил Максим у Элеоноры, показав ей записку. — По-моему, очень мило, — улыбнулась она. — Думаешь, мне стоит согласиться? — Ну конечно. Отказываться невежливо. И потом, разве тебе не интересно завести такое знакомство? — Меня вот что смущает, Леа, — нерешительно признался Максим. — Он приглашает на ужин меня, но… как же ты? — Мне кажется, он просто не подозревает о моем существовании. — Но все же странно, что он не подумал об этом. Как ты думаешь, не может ли подразумеваться, что мы приглашены вдвоем? — Едва ли, — покачала головой Элеонора. — Иди один. Может быть, он хочет поговорить о твоей работе. — Скорее всего, — охотно согласился Максим. — О чем еще ему говорить со мной? — Он еще раз пробежал глазами записку. — Десять часов. Поздновато для ужина. — Мне кажется, все эти эстеты должны вести преимущественно ночной образ жизни. — Да уж, трудно себе представить мистера Уайльда встающим спозаранку и торопящимся… А куда ему, собственно, торопиться? Он ведь писатель. Максим сдержанно коснулся тонкого плеча жены и хотел уйти в свой кабинет, но Элеонора окликнула его: — А твои усы? Ты их сбреешь? — Он же просто пошутил, — нервно рассмеялся Максим. — А мне кажется, — вдруг заявила Элеонора, — что без них тебе в самом деле будет лучше. В десять часов вечера ресторан “Флоренс” был полон, но это была не та чинная публика, которую Максим видел, когда, случалось, обедал здесь с Элеонорой, друзьями или родственниками, а шумные разгульные компании, подогретые шампанским. Его просто оглушили громкие голоса и надрывный женский смех, прерываемые иногда звоном разбитого бокала. К счастью, Максиму не пришлось сидеть в этом бедламе. Узнав, что он гость мистера Уайльда, метрдотель проводил его в отдельный кабинет, отделенный от общего зала не только дверью, но и пурпурными бархатными драпировками, приглушающими звуки. Кабинет был просторным. В нем помещался круглый стол персон на двадцать, пара мягких диванов и пианино. За столом расположилось около десятка джентльменов, все довольно молодые (ни одного старше сорока, а некоторые совсем еще мальчики), разодетые в пух и прах, гладко выбритые, завитые. В руках они держали драгоценные мундштуки с сигаретами, дымок от которых отчетливо пах опиумом, а в петлицах у них красовались пресловутые зеленые гвоздики или бутоньерки из тропических цветов. Определенно, ни один из них не был мистером Уайльдом. Максим знал, как тот выглядит, и непременно узнал бы его. Он даже заподозрил, что задерганный метрдотель по ошибке привел его не в тот кабинет, и нерешительно замер у входа. Но молодые люди приветливо улыбнулись ему как давнему знакомому, а один из них сказал очень мелодичным, выразительным голосом: — Идите же к нам, мой дорогой. Мы не кусаемся. Максим нерешительно сел к столу. Осознавая такую необходимость, он представился и прибавил: — Я здесь по приглашению мистера Уайльда. Но где же он? — Задерживается, — пожал плечами другой томный денди. Никого, кроме Максима, это, похоже, не смущало. Ужин начался по расписанию в отсутствие хозяина, и первая перемена блюд дожидалась на сервировочном столике. Можно было вызвать официанта кнопкой звонка, но сотрапезники предпочитали обходиться своими силами. Молодой человек с большими и нежными карими глазами, по правую руку от которого сел Максим, повернулся к нему и представился с милой улыбкой: — Робби Росс, — и протянул раскрытый портсигар. У Максима были свои сигареты, а эти, попахивающие дурманом, ему не понравились даже на вид, но ему хотелось завязать знакомство, и он поблагодарил и протянул руку. Однако Робби Росс не позволил ему взять сигарету. Он вытащил ее из портсигара сам, прикурил, сделал первую затяжку и только затем вручил Максиму. По правую руку от Максима худой лощеный тип с тщательно завитыми волосами вполголоса увещевал хорошенького как девушка, но страшно недовольного и разобиженного юнца: — ...Я с радостью помогу тебе, но пойми, мне бы хотелось знать, на что ты потратишь эти деньги… Еще двое эстетов напротив него в восторженном тоне обсуждали поездку одного из них в Италию. Робби склонился к уху Максима и вполголоса представлял ему присутствующих: Гарри — актер, Мор — литературный критик, Чарльз — художник... В этом обществе было принято обращаться друг к другу просто по именам, и даже до сих пор отсутствовавший на собственном ужине мистер Уайльд был для всех просто Оскаром. В основном, как понял Максим, его сотрапезники были незаурядными личностями, изысканным литературно-художественным кружком. Но на ужине также присутствовало несколько молоденьких мальчиков, ничем не выдающихся, кроме своей юношеской миловидности. Робби, представляя их, даже не называл рода занятий, только имена: это Стини, это Пол, это Фред. Они почти не принимали участия в разговорах, зато расточали по сторонам улыбки и томные взоры. Этих мальчиков будто позвали сюда в качестве живых украшений, вроде цветочных букетов на столе. — Как вы себя чувствуете среди нас? — вдруг поинтересовался Робби. — Как будто наконец-то оказался дома, — признался Максим. Возможно, дело было в выкуренной сигарете, от которой слегка закружилась голова, но ему в самом деле было удивительно хорошо в этом укромном ресторанном кабинете, среди этих людей, таких красивых, блестящих, свободных. Он словно всю жизнь их искал, и вот наконец они встретились, причем это чувство было взаимным, если судить по тому, как легко Максим освоился здесь. Он ведь только в первые пару минут испытывал неловкость и смущение, но быстро стал одним из них. Никто не демонстрировал высокомерия или настороженности, как это бывает в таких сплоченных компаниях, никто не подшучивал над чужаком и не устраивал никаких проверок на вшивость. Все были очень милы и приветливы. — Будьте осторожнее, тут вовсе не так безопасно, как дома, — засмеялся Робби. — Но у многих возникает такое же чувство на первых порах. Вы ведь в первый раз? Я никогда не встречал вас раньше. — В первый раз, да, — подтвердил Максим. Он не знал точно, что имел в виду Робби, но чувствовал, что понял его правильно. Тут метрдотель пропустил в кабинет очередного сногсшибательного юного красавчика, который с порога уставился на Максима, а Максим на него. Они не сразу узнали друг друга, хотя оба были уверены, что прекрасно знакомы. — Максим Коррингтон! — Ми… Сидни? Как странно видеть вас во фраке. — А кто в этом виноват? Я с превеликим удовольствием надел бы золотое платье с чехлом из черного кружева, но оно пока существует только в нашем с вами воображении, и кое-кто сказал, что я получу его лишь к концу месяца при самых благоприятных обстоятельствах. Сидни непринужденно уселся рядом с Максимом, благо, это место очень кстати опустело: недовольный мальчик окончательно рассердился, вскочил и выбежал вон, а его худощавый приятель бросился за ним. — Вы совсем другой человек в этой одежде, — потрясенно покачал головой Максим, снова и снова окидывая взглядом бывшую мисс Синтию. Подумать только, до чего мил и изящен этот юноша. Его собственные волосы, завитые в копну мелких кудряшек, оказались не золотыми, как парик мисс Синтии, но медово-рыжими. Его руки и ноги были почти неправдоподобно маленькими. В женской одежде это не так бросалось в глаза, как сейчас. — Да и вы довольно сильно изменились без усов, — засмеялся Сидни. — По вашему ходатайству, между прочим. До моего сведения довели, что усы вам не нравятся, и повелели от них избавиться. — Вы, надеюсь, не жалеете? — Пожалуй, нет, — Максим погладил большим пальцем непривычно голую кожу над верхней губой. — Мне кажется, я стал выглядеть моложе. Кстати, не знал, что вы так хорошо знакомы с Оскаром. — Не так уж и хорошо, — откровенно ответил Сидни, не ухватившись за возможность похвастаться связями. — Я не сильно интересовал его до того, как надел ваше платье. Не думаю, что он пригласил бы меня на свой ужин, если бы не мой совершенно триумфальный выход в театр. После этого у него как и у многих открылись глаза, и он меня разглядел. — А он… — осторожно начал Максим, — вообще видел вас в мужской одежде когда-нибудь? Сидни даже прыснул. — Ну разумеется! Максим окончательно смешался, не зная, как спросить о том, что его занимало больше всего: получается, Оскар знал с самого начала знал, что “начинающая актриса Синтия Г.” — мальчик, и все равно написал об этой особе в своем эссе? Их разговор прервал актер Гарри, возникший за стулом Сидни и склонившийся к нему. — Я чем-то обидел тебя, Сидни? Ты меня с таким впечатляющим упорством не замечаешь. — О, прости, я заболтался с Максимом, — отозвался юноша довольно небрежно. — Ты получил мое приглашение, Сидни? — влез Чарльз, художник. — Мне очень жаль, мой милый, но я с большой вероятностью буду занят в эту субботу. Не очень-то на меня рассчитывай. — Ты стал невыносимо задаваться, драгоценный мальчик, — объявил Чарльз. — Вместе с зеленым платьем ты напялил на себя всю гордыню этого мира, только платья больше нет, а гордыня до сих пор при тебе. — Еще неделю назад они сами меня не замечали, — шепнул Сидни Максиму. — Могли разве что ущипнуть за щечку, но едва ли помнили, как меня зовут. Какая досада, что теперь они все мне в сто лет не нужны. Зато Сидни явно был им очень нужен. Все джентльмены наперебой старались привлечь его внимание. Все мальчишки бледнели от зависти, украдкой поглядывая на него. Когда сухощавый денди вернулся в кабинет с обиженным мальчиком (тот стал еще более надутым и обиженным и плелся за своим другом как наказанный щенок) и обнаружил, что Сидни занял его место, то сначала выразил неудовольствие, но Сидни просительно посмотрел на него снизу вверх и надул губки, и денди, не вступая в пререкания, пересел подальше. Несмотря на свою популярность, Сидни, похоже, был готов довольствоваться обществом одного Максима. Он все время сидел рядом и разговаривал только с ним. Сердце Максима наполнилось радостью. В ателье это было невозможно, но здесь, в этой очаровательной свободной обстановке они с Сидни могли сойтись поближе, и никто не помешал бы им и не посмотрел бы косо. Максим пока не очень ясно представлял себе это сближение, которого он так хотел. Его воображению смутно рисовалась страстная и эмоциональная дружба вроде той, которая была описана в “Портрете Дориана Грея”. Максима беспокоило лишь воспоминание о прекрасном принце, о котором давеча рассказывала мисс Синтия. Но сейчас о нем речи не заходило. Может быть, с ним уже покончено. Может быть, он наскучил Сидни. Один из сидящих в кабинете джентльменов, настойчиво добивавшихся его внимания, вполне мог оказаться тем самым принцем. Максим болтал с Сидни о всяком вздоре, преимущественно о платьях и модах, когда вдруг свершилось то, на что уже ни у кого не осталось надежды, — объявился Оскар. Он вошел с огромной значительностью, как король выходит к подданным, но это был веселый король в прекрасном настроении, радостно и шумно всех приветствующий. Все бросились к нему целоваться, без какого-либо порядка, толпясь вокруг его высокой и массивной фигуры, как дети. — Оскар! — О боже, Оскар! — Дорогой, мы ждали вас, так ждали! Максим встал из-за стола, но скромно остался в стороне, ожидая, когда его заметят. Он не был уверен, что обмен двумя короткими письмами дает ему право на вольности. Оскара сопровождали двое юношей, оба необыкновенно красивые. Хотя кабинет был полон красивых молодых людей, на общем фоне эти двое бесспорно выделялись и затмевали всех, кроме разве что Сидни. Один, лет двадцати, был белокурый, с безупречным ангельским личиком. Второй, немногим постарше, тоже был блондином, но чуть темнее. У первого волосы были золотистые, у второго скорее пепельные. Глаза у первого лазорево-голубые, у второго — серые, как море в ненастный день. Первый носил в петлице ландыши, второй — алый цветок граната. Можно было отыскать еще ряд принципиальных различий, не позволяющих считать их близнецами, но вообще-то юноши были очень похожи друг на друга. По неясной Максиму причине тот из них, кто был постарше и чуть темнее мастью, произвел настоящий фурор, когда был замечен за широкой спиной Оскара. — Вы только посмотрите, кто здесь! — Что значит это чудо? Кто его сотворил? — Вы снова с нами, Фрэнсис? — Тише, осторожнее, не спугните, — золотоволосый юноша прижал пальчик к губам. Его спутник, которого называли Фрэнсисом, и впрямь выглядел до крайности смущенным и наполовину готовым обратиться в немедленное бегство. — Я просто пришел на ужин, — сказал он с досадой. — Отчего вы все так переполошились? Робби Росс, который продолжал любезно играть для Максима роль проводника в стране зеленых гвоздик, не преминул представить ему новых лиц: — Лорд Альфред Дуглас и его старший брат Фрэнсис, виконт Драмланриг. Фрэнсиса мы уже больше года не видели. Он поступил на службу в министерство иностранных дел и начал вести ужасно праведную жизнь, даже со своим братом почти перестал общаться, хотя они всегда были очень близки. Оскар однажды сказал, — Робби прыснул, — что Фрэнсис отыскал свой чепец за мельницей, очистил от грязи, накрахмалил и носит с гордостью. Интересно, отчего он вдруг вернулся на прежнюю дорожку? Устал быть паинькой или со службы выгнали? Максим думал совсем о другом. В ушах вдруг отчетливо прозвучали слова мисс Синтии: “Это молодой человек из знатной семьи, наследник титула, служит в министерстве иностранных дел… Однако, мне пора. Вдруг мой Фрэнсис уже разыскивает меня”. Догадку подтвердило поведение Сидни, который очень оживился при появлении Фрэнсиса, весь засиял и послал ему воздушный поцелуй. Но Фрэнсис на приветствие не ответил, едва скользнул по Сидни равнодушным взглядом и отвернулся. Надо было видеть, каким несчастным мгновенно стало лицо юноши, какое горькое недоумение отразилось в его глазах. Хотя Максим сам терзался от совершенно смешной ревности, ему стало так жаль Сидни, что он был почти готов броситься на этого бессердечного щенка виконта Драмланрига и встряхнуть его за шкирку: “Что, по-вашему, дает вам право на столь пренебрежительное отношение к окружающим? Вы прекрасно знакомы с этим юношей. Не так давно вы дали ему крупную сумму денег. Воображаете, что расплатились и можете теперь забыть о его существовании?” Но, к счастью, порыв оказался секундным, да и Сидни опомнился и напустил на себя беззаботный вид — не иначе как из гордости. Вновь прибывшие заняли места за столом, устроившись вплотную друг к другу: Оскар, лорд Альфред Дуглас, которого все называли Бози, и его брат. Только после этого Оскар заметил Максима и попросил его поведать для всей компании историю создания зеленого платья. — Часто ли, — поинтересовался он, — в ваш модный дом обращаются диковинные создания вроде мисс Синтии Г.? Как Максиму уже доводилось слышать, невероятная прелесть беседы Оскара Уайльда заключалось не только в том, что он говорил, но и в том, как он это говорил. У него был глубокий, очень мелодичный, медленный и как бы обволакивающий голос. Говоря, он взирал на собеседника с каким-то сонным благодушием и во всех случаях сохранял глубочайшую, немного торжественную серьезность. Одна рука с зажатой между пальцами сигаретой безостановочно расчерчивала воздух, будто рисуя невидимые письмена. В другой руке мэтр держал руку лорда Альфреда Дугласа, нежно переплетя пальцы. В попытке быть таким же остроумным, как и все здесь, Максим сделал вид, будто пытается вспомнить, и наконец дал ответ: — Почти с полной уверенностью могу сказать, что это был первый такой случай. — Но вы, — продолжал расспросы Оскар, — были внутренне готовы к нему? — Сейчас я знаю, что внутренне готов ко всему. И всегда был. — О, Максим оказался на высоте, — вмешался Сидни, явно желая обратить на себя внимание. — Он только в первую секунду воскликнул что-то вроде: “О боже мой!”, но сразу же собрался и стал мерить мне грудь. Все засмеялись, кроме Фрэнсиса, на которого громкое выступление Сидни было рассчитано в первую очередь. Он даже покосился на Фрэнсиса, проверяя эффект, но тот будто вовсе не вслушивался в разговор и сидел с рассеянным видом, закинув руку на плечо брата и играя золотистым завитком волос возле его хорошенького ушка. — И все-таки, — допытывался Оскар у Максима, — почему вы не отказались от этой работы? — Возможно, я отказался бы, если бы знал заранее, — признался Максим. — Но к тому моменту, как все выяснилось, это платье уже существовало в моем воображении, и замысел совершенно поглотил меня. Я был просто одержим и готов на все, чтобы сшить его. — Но разве нельзя просто сшить платье и оставить его висеть в шкафу или передать другой очаровательной особе? — О, поверьте, это совсем не тот случай, — с жаром ответил Максим. — Это платье неотделимо от своей владелицы. После вашей слишком любезной статьи ко мне явилось множество заказчиц, и все просили именно его, и это было совершенно ужасно. Платье не шло ни одной из этих леди, и я просто диву даюсь, как они сами этого не замечали. Оно смотрелось на них глупо, инородно, уродовало их и само теряло всякую красоту. Я не испытывал совсем никакой радости, когда производил эти бесконечные подделки. Есть такие вещи, которые мы делаем один раз и на всю жизнь. Так редко случается с пошивом одежды. Я думаю, это состояние знакомо скорее вам, художникам, а я — всего лишь ремесленник, дамский портной. Но все же и у нас бывают моменты откровения, хоть и редко. — У нас они тоже бывают не каждый день, мой дорогой, — вздохнул Оскар. — Вы счастливец — вы познали вдохновение. Надеюсь, оно еще посетит вас. — Конечно, посетит, — снова встрял Сидни и с самовлюбленным видом вскинул голову. — Ведь мы сошьем еще платья. Фрэнсис был так мил, что согласился оплатить наши новые задумки. Все взоры обернулись к Фрэнсису, послышалось дружное: “О-о-о!” Даже лорд Альфред Дуглас повернулся к брату с недоверчивой улыбкой. Фрэнсис больше не мог игнорировать Сидни. — Но я вовсе не имел в виду, что ты должен потратить всю сумму именно на платья, — объяснил он с неприятной снисходительностью. — Знаешь ведь, когда говорят “деньги на булавки”, то не хотят сказать, что они буквально на булавки и ни на что другое. Так и я предложил тебе заказать платьев, потому что пришлось к слову, но вообще это твое дело. — Я закажу еще платьев, — упрямо заявил Сидни, — потому что зеленое тебе понравилось. — Фрэ-энсис!.. — протянул лорд Альфред иронически. Фрэнсис слегка развел руками, как бы сознаваясь в невинном грешке. — Ну да, я тоже пал жертвой этого вашего зеленого платья. — Но ты его не видел. — Я видел его, Бози, и даже осязал. — То, что ты осязал, определенно не было платьем. Братья сблизили головы и принялись обсуждать какие-то волнующие их события, то и дело заливаясь смехом. На Сидни больше не обращали внимания. Максима продолжали расспрашивать о его профессии. Когда он рассказывал о своем детстве среди отрезов ткани, выкроек и сногсшибательных туалетов, Сидни предпринял еще одну попытку — неслышно поднялся с места и обогнул стол, чтобы оказаться позади Фрэнсиса. Игриво облокотившись на спинку его стула, он наклонился и что-то сказал. Что ответил Фрэнсис, было не разобрать, но он едва разжал губы и не обернулся к Сидни, продолжая нежничать с братцем, которого они с Оскаром с двух сторон обнимали, пожимали его лилейные ручки, гладили по щекам и по волосам, по очереди вкладывали ему в рот кусочки консервированных фруктов и засахаренные лепестки фиалок. Лорд Альфред Дуглас был совершенно прелестен, и Максим вполне понимал желание Оскара потискать его, но все же не мог представить, чтобы такое желание возникло у него самого, будь он родным братом юноши. Всему на свете должен быть предел. Сидни снова сел рядом с Максимом и пытался казаться веселым, но было видно, что его сердце разбито. Максим разрывался между отчаянным желанием помочь ему и сделать все, чтобы вызвать у него искреннюю улыбку, а не эту жалкую гримасу, и эгоистичным удовлетворением оттого, что прекрасный принц отверг свою Золушку. Максим не был таким юным, красивым и блестящим, не имел ни титула, ни богатства, тогда как виконт Драмланриг производил впечатление человека, не считающего деньги, судя по той сумме, которой он наделил Сидни, свой случайный каприз. Да, Максим не мог соперничать с Фрэнсисом ни в чем, но, на его счастье, тот сам отказался от соперничества. — Умоляю, не унижайтесь перед ним, — шепотом сказал Максим Сидни. — Я не в силах на это смотреть. — Это так заметно? — спросил Сидни, сделавшись еще несчастнее. — Заметно любому, у кого есть глаза. Этот мальчишка совершенно не стоит того, чтобы вы за ним бегали. — Я не понимаю, почему он так изменился. — Похоже, Сидни был рад хоть с кем-то поговорить о своем несчастье. — Поверьте, когда мы с ним встретились, все было совсем по-другому. Он был просто чудом. Максим пожал плечами. — Подобные типы подвержены капризам и перепадам настроения. В хорошем настроении они ваши лучшие друзья, в дурном — высокомерные скоты. Не стоит принимать близко к сердцу ни то, ни другое. — Может быть, он просто боится за свою репутацию и поэтому не хочет общаться со мной на виду у всех? Он ведь служит в министерстве иностранных дел и заседает в Палате лордов. Но Максим не позволил Сидни уцепиться за эту слабую надежду. — Сия важная персона могла бы предупредить вас о необходимой секретности, а не просто отмахиваться как от мухи. К тому же, если бы он так уж трясся за свою репутацию, то вообще не пришел бы сюда. Сидни опустил голову и глубоко вздохнул. — Он совершенно вас не стоит, поверьте, — прибавил Максим. — Выбросьте его из головы и оглянитесь по сторонам: уж конечно, рядом с вами есть кто-то другой, желающий стать вашим другом. И он решился на то, что многие в этой компании делали на протяжении вечера, а значит, это было допустимо и правильно, — взял руку Сидни в свою. Сидни не воспротивился этому и даже не удивился. Он ответно пожал руку Максима и сказал: — Вы правы! Пусть видит, что на нем свет клином не сошелся. Может, это заставит его задуматься. Максим вовсе не стремился к тому, чтобы Фрэнсис о чем-то задумался, и предпочел бы, чтобы Сидни интересовался им ради него самого, а не чтобы набить себе цену в глазах других, но это все было второстепенно по сравнению с мягкой и теплой лапкой в его руке. С чувством, похожим на умиление, но для настоящего умиления слишком жадным и властным, он ощупывал каждую пястную косточку, каждую фалангу пальца. Они были тонкие, как у птицы. Право, Максим мог бы переломать их, если бы неосторожно сжал кулак. Он никогда не думал, что это такое наслаждение, такое невероятно чувственное переживание — просто держать за руку другого человека. От виконта Драмланрига не укрылось, что Максим и Сидни держатся за руки. Похоже, он дорожил своим приобретением в зеленом платье больше, чем пытался показать, потому что несколько раз недовольно покосился в их сторону, и Сидни это тоже заметил. — Ага, ему не нравится! Вы только посмотрите: мы, кажется, сердимся. — Пошел он к черту, — буркнул Максим. Сидни плутовато улыбнулся. — Я думаю, нам стоит сейчас уйти. — Сейчас?.. — растерянно повторил Максим и окинул взглядом общество за столом. Ужин был в самом разгаре. Оскар вещал, остальные внимали. — Пожалуйста, — Сидни сделал умоляющие глаза. — Пойдемте со мной. — Но это невежливо. — Почему? Вовсе нет! Здесь все так делают. Можно уйти вдвоем, если вы кого-то встретили. Сидни непринужденно поднялся и потянул за собой Максима. Тот не решился упираться, хотя в его представлении это была страшнейшая невоспитанность, после которой его никогда больше не позовут на такой ужин. Но Оскар как будто нисколько не обиделся. Он лишь сказал: — Как это мило. И Сидни увлек за собой Максима, нежно взяв его за руку и прижавшись плечом к его плечу. Оказавшись на свежем воздухе (если только воздух Лондона можно назвать “свежим”) после душного, прокуренного, пропахшего духами и белыми лилиями ресторанного кабинета, Максим почувствовал головокружение. Он не хотел доставать часы, предвидя, что они покажут ему невозможно, кошмарно позднее время. Однако он не мог сейчас расстаться с Сидни и, не зная, как продлить мгновения рядом с ним, не слишком изобретательно предложил: — Быть может, прогуляемся? Такая чудная ночь. Но Сидни, как с тоской заметил Максим, уже потерял к нему всякий интерес. Пристав на цыпочки, он высматривал свободный кэб. — А вам не пора домой? Ваша жена, наверное, ужасно волнуется. — Коварно улыбнувшись при виде замешательства Максима, Сидни объяснил: — Я видел ее фотографию у вас на столе. — Она знает, что я сегодня приглашен на поздний ужин, — пробормотал Максим, глядя под ноги. — О, вот как? Максим беспокойно облизнул губы. — Сидни… То, что я женат… Это имеет значение? — Для меня — абсолютно никакого, — рассмеялся юноша. — Если так, то я надеюсь, что мы станем друзьями. Я очень хочу увидеть вас завтра. Может быть, вы придете в ателье вечером? — Максим задохнулся от волнения при мысли о том, что снова снимет платье с мисс Синтии и увидит ее в чудесном кружевном белье и полупрозрачных шелковых чулках. — Я с самого утра засажу швей за работу. Возможно, они успеют сметать одно из ваших платьев. Я думаю начать с дневного — того, цвета чайной розы, с зеленым поясом. — Но вы ведь сказали, что у вас есть срочные заказы. — Плевать. Подождут. И еще, Сидни, я не возьму с вас ни пенни за эти платья, — решился Максим. Дела в его доме благодаря Оскару шли хорошо, и он, пожалуй, мог позволить себе такое удовольствие. — Это будет мой подарок вам. — О, смотрите! — воскликнул Сидни, не слушая его. — Это ведь Фрэнсис? Из ресторана вышел щеголь в шелковом цилиндре. Он был в одиночестве и казался крайне недовольным жизнью. — Мне кажется, это его брат, — упрямо сказал Максим, хотя в свете фонаря прекрасно видел, что это именно Фрэнсис. — Бози? О нет, он вовсе не так одевается. Это Фрэнсис, точно он! Ушел следом за нами. — Лучась злорадством, Сидни наблюдал за тем, как виконт Драмланриг угрюмо усаживается в кэб. — Похоже, он себе локти грызет. — Сидни! — сердито сказал Максим, не выдержав. — А? — Вы бы не хотели поговорить о чем-нибудь другом? Например, я только что предложил вам существенный подарок… — Если вы воображаете, что своим “подарком” купили меня в полную собственность, — гневно перебил юноша, — то лучше я заплачу за ваши платья, сколько скажете. — Я вовсе не это имел в виду, — испугался Максим. — Я просто хотел сказать, что готов ради вас на очень, очень многое. Вы так нужны мне, Сидни! Я не знаю, что со мной, но я нуждаюсь в вас как в воздухе, воде или пище. Не думайте о Фрэнсисе, когда вы со мной! Позвольте мне заменить его для вас! — Максим хотел схватить Сидни за руку, но вовремя вспомнил, что они стоят посреди Руперт-стрит, довольно оживленной, несмотря на глухой ночной час: вереница кэбов выстроилась у тротуара, ожидая припозднившихся гуляк, из “Флоренс” и расположенного по соседству ресторана выходили нетрезвые компании, цветочницы тут же стояли со своими корзинами, как будто кому-то в самом деле могли понадобиться цветы в два часа ночи, и за всем этим надзирал констебль, прохаживавшийся вверх и вниз по улице. — О, если бы мы могли побыть наедине! — воскликнул Максим. — Что же мне с вами делать, — вздохнул Сидни. — Поедем ко мне, если хотите. Сидни жил на Монтегю-стрит — в квартале, который еще не превратился в трущобы, но был на верном пути к тому. Дом, в котором располагался его пансион, явно строился в прошлом веке как полный достоинства купеческий особняк, а теперь это был неопрятный и шумный улей, заселенный сомнительной публикой. Было неприятно представлять себе прелестного Сидни в такой обстановке, но ведь и он, если подумать, относился к более чем сомнительной публике и в приличном пансионе не прижился бы. Хотя было уже три часа, в некоторых окнах за потрепанными занавесками горел свет. Внутри было шумно, слышались голоса и шаги, хлопали двери. На лестнице на второй этаж, которую давненько не подметали, не говоря уж о мытье или чистке захватанных латунных перил, Сидни и Максима перехватило дородное и грудастое существо в пестром цветастом платье и с растрепанным пучком на голове, распространяющее вокруг себя мощный дух джина. — Да это же моя любимая деточка Синтия! Кого ты притащила, голубка? Надеюсь, он джентльмен не только снаружи, но и по сути своей? У меня приличный дом, ты ведь помнишь? — Ну конечно, — серьезно ответил Сидни, — мистер Максим Уорт — чрезвычайно порядочный человек. Максим, это миссис Чемберс, моя дорогая квартирная хозяйка. — Твоя мамочка, неблагодарная девчонка! Разве я не стала тебе родной матерью? Миссис Чемберс с нетрезвой словоохотливостью еще вещала что-то им вслед, но Максим уже спешил за Сидни вверх по лестнице, чувствуя безмерную признательность за то, что тот придумал ему псевдоним, пусть даже такой. Это было ужасное место. Находиться здесь было опасно для репутации, да и просто опасно. Дома Максима ждала верная, добродетельная жена, которая теперь уж точно волновалась. Но эти соображения не могли его остановить. Он шел за Сидни как за болотным огоньком. Наконец Сидни впустил его в свою комнату, запер дверь и зажег маленькую лампу на туалетном столике. — Я сейчас. Посидите минуту, — попросил он. Максим послушно сел на единственный стул, а Сидни ускользнул за поцарапанную деревянную ширму, которая отгораживала один угол. Также в комнате имелась незастеленная кровать, туалетный столик с единственным стулом и платяной шкаф. Все было старое и убогое. Стояла духота. Сквозь слабый аромат духов, пудры и эссенций пробивался запах плесени и еще чего-то неприятного. Но туалетные принадлежности, разложенные на столике, были многочисленными и дорогими. Похоже, Сидни был готов довольствоваться самыми спартанскими условиями и все свои средства тратил на косметику и красивую одежду. Даже мужской костюм, который он надел в тот вечер, был прекрасно сшит. Не вставая со стула, Максим воровато потрогал смятую подушку на кровати. Постель была в уютном беспорядке. Сидни будто проснулся, откинул одеяло и сразу принялся собираться на ужин. Здесь он лежал, и вмятина на простыне, казалось, повторяла очертания его тела. У Максима пересохло во рту. В ушах зашумело как перед обмороком. И тут из-за ширмы вышла мисс Синтия в кисейном пеньюаре цвета слоновой кости, перехваченном черной лентой под несуществующей грудью. Локоны парика были не убраны наверх, а небрежно распущены по плечам. В молчании она приблизилась и оседлала колени Максима, сев лицом к лицу. Ее глаза гипнотически светились в полумраке. Мягкая теплая ладонь легла на щеку Максима, и губы коснулись его губ. Максим совершенно не умел целоваться, но это не могло его удержать. Он схватил Синтию в объятия, он насыщался ей, лихорадочно прижимаясь лицом к удивительно гладким щекам и шее. Ее тело под тонким пеньюаром было все равно что обнаженное. Максим осязал раскрытыми ладонями каждую линию, вплоть до маленьких поджарых ягодиц. Синтия скользила и елозила у него на коленях, причиняя мучительное неудобство. Вдруг ее рука протиснулась между их телами и принялась расстегивать его брюки. Максим испуганно остановил ее. — Ай-ай-ай, — прошептала Синтия, — а что, если ты придешь домой, а на брюках пятно? Он зажмурился и позволил ей справиться с застежкой сначала брюк, а затем и кальсон. Часть тела, выглянувшая наружу, представляла собой один обнаженный нерв. Все обжигало огнем, даже воздух, не говоря уж о теплых пальчиках Синтии и воздушной мягкости ее пеньюара. Максима скрутила жестокая судорога, а следом был взрыв. — Прямо на мой пеньюар, — укоризненно сказала Синтия. — Ну что ты за человек такой? За окном уже рассвело, когда Максим выбрался из комнаты Синтии, еле держась на ногах, оглушенный чувствами, до сих пор слегка дрожащий. Губы саднило от поцелуев и нежных укусов острых зубок. Переполненное счастьем сердце билось сильно и неровно. На лестнице его опять подловила миссис Чемберс, которая как будто не имела вредной привычки спать, приспособившись вместо этого подкреплять силы джином. — Доброе утречко, мистер Уорт! Как вам спалось? Максим покраснел. — Э-э-э… Просто прекрасно. — Чувствуя, что она еще чего-то от него ждет, он нерешительно прибавил: — Знаете, у вас в доме очень уютно. Миссис Чемберс расплылась в улыбке, демонстрируя существенную недостачу зубов. — О, в самом деле? Я очень рада, сэр. Надеюсь, вы будете еще заглядывать время от времени. Какое же счастье, что моя малышка Синтия наконец-то встретила такого положительного джентльмена. Она славная девочка, только, знаете, ветер в голове. Вообразите, опять забыла внести плату за прошедший месяц. Может, выручите ее, мистер Уорт? — Сколько? — спросил Максим, догадываясь, что выбора у него нет. Он только не понимал, за что с него требуют деньги — за молчание или за услуги Синтии. Второе было бы неприятно, но в любом случае не настолько существенно, чтобы омрачить его счастье. — Четыре фунта, сэр. Обычно я беру с жильцов шесть, но Синтия ведь мне как дочка… О, большое спасибо, сэр! Вы ужасно щедры! Элеонора уже дожидалась супруга в гостиной. Судя по ее бледности и глубоким синим теням под глазами, она не спала или спала очень мало. Максим устыдился, что заставил ее волноваться. Это была первая ночь за все время их брака, которую он провел вне дома. Надо как-то подготовить Элеонору к тому, что такое будет повторяться время от времени. В целом же он не чувствовал вины. Он как раз все обдумал. Вернее, думать он не мог совсем, просто на него снизошло как озарение, что отныне все будет хорошо. Элеонору совсем не интересует телесная сторона отношений, и она будет только счастлива, если он совсем избавит ее от своих притязаний. Возможно, она даже не станет его ни о чем спрашивать, ведь они раньше понимали друг друга без слов. Что касается детей, то их вовсе не обязательно производить на свет самостоятельно. Вокруг полно уже готовых детей, и они с Элеонорой могут усыновить одного или двух. — Неужели ваш ужин продолжался так долго? — воскликнула Элеонора. — Ты же сама сказала, что все эстеты полуночники, — напомнил Максим и с утомленным вздохом опустился на диван. — Так и оказалось. — И что из себя представляет мистер Уайльд? — О, он удивительный. Я непременно расскажу тебе все, как только приду в себя. Еще успею пару часов поспать… — Сна у него не было ни в одном глазу от волнения, но он постарался изобразить долгий сладкий зевок.