Зелёный — цвет вины

Чета Коррингтон обедала у четы Блейк. Мистер Блейк был торговцем тканями и одним из поставщиков мистера Коррингтона, что обязывало его периодически принимать заказчика с супругой у себя и кормить седлом барашка или жарким из оленины. Максим от души ненавидел эту традицию “поддерживать добрые отношения” с людьми, с которыми у тебя нет ничего общего, кроме рабочих интересов. Почему нельзя просто продавать и покупать? Зачем непременно изображать при этом лучших друзей, которым в голову не придет облапошить друг друга? Он подозревал, что в деловых кругах его порицают за то, что он таких обедов почти не устраивает. У него была, к тому же, еще одна причина тяготиться этим обедом у Блейков. На днях он столкнулся со своим поставщиком и его долговязой, рябой, похожей на сушеную селедку половиной, когда выходил из “Французского дома”[1] под руку с Синтией. Они просто раскланялись и поскорее разошлись в разные стороны, но Максим не сомневался, что это событие Блейки смакуют до сих пор. “Подумать только, каков! А ведь у него такая милая жена…” Впрочем, с людей такого склада станется возложить ответственность за поведение мужа на Элеонору, поэтому кто-то из них (скорее всего, миссис Блейк) мог возразить: “Милая, спору нет, но какая-то она… как снулая рыба. Мистер Коррингтон — молодой мужчина, кровь горячая, вот и не удержался”. На момент роковой встречи возле “Французского дома” приглашение на обед было уже получено и принято Коррингтонами, но Максим не поддался малодушной мысли извиниться и отменить визит под каким-нибудь предлогом. Он понимал, что это будет равносильно признанию вины, а в его положении лучше держаться как ни в чем не бывало, как если бы с леди под вуалью его связывало настолько невинное знакомство, что он даже помыслить не мог, что оно могло быть истолковано дурно. Разумеется, Блейки никак не упомянули ту встречу за обедом, но Максиму все равно было неуютно, и решительно все вокруг вызывало приступы паранойи. Миссис Блейк как-то странно поглядывала то на него, то на Элеонору. Мистер Блейк слишком фамильярно похлопал его по плечу, когда они здоровались, будто хотел сказать: “Ну-ну, старина, ни о чем не тревожьтесь, я — могила”. Элеонора до сих пор ни о чем не знала. При ее чувствительности было очень важно найти правильное время для разговора и подобрать правильные слова, и Максим колебался. Что лучше — сказать всю правду, или пусть Элеонора думает, будто у него связь с женщиной? Как не оставить у нее сомнений в том, что она все равно дорога ему и всегда будет дорога? Пока же он объяснял свои частые отлучки работой (которой теперь правда было много), деловыми обедами, встречами со школьными приятелями-холостяками или приглашениями на вечер от клиенток, которым надо непременно угодить. Иногда ему казалось, что Элеонора на самом деле догадывается, что происходит, и, вопреки его надеждам, ей это не нравится. В последнее время она была еще печальнее, чем обычно, или это просто ему так казалось из-за нечистой совести. Обед был бесконечным. Они еще даже не добрались до седла барашка. Миссис Блейк нудно рассказывала об их с супругом планах на лето (они всегда ездили в Богнор, но в последний раз их там так облапошили!..). — А вы, миссис Коррингтон, опять отправитесь на континент? — Я думаю, мы никуда не поедем в этом сезоне. Максим завален работой. — О, вот как? Но, милочка, вам просто необходимо сменить обстановку и подышать здоровым воздухом. Вы так похудели! Знаете, что было бы вам полезно? Молоко кобылицы. Я читала в “Английской домохозяйке”... Максим думал о Синтии. Он сходил с ума оттого, что вынужден тратить на это бессмысленное застолье время, которое мог бы провести рядом с ней. Он желал ее. Стоило дожить до тридцати лет, чтобы узнать, что такое желание. Это не просто слово. Желание — это когда вы настолько стремитесь к чему-то или к кому-то, что вам больно и трудно дышать. Наконец, было просто невыносимо сидеть за одним столом с этими скучными, тупыми людьми и участвовать или хотя бы просто слушать их пошлые разговоры, с бесконечными повторами и разжевываниями, без малейшего проблеска юмора. За последнее время Максим привык к совсем другому обществу. Бывая с Синтией в кафе “Ройял”, “Флоренции” или “Савое” (чистое разорение, но оно того стоило), он встречал знакомых эстетов, и минуты совершенно незаметно складывались в часы за блестящими беседами, среди мелких каверзных интрижек и страстной и в то же время поверхностной и переменчивой дружбы и вражды. Иногда они сталкивались в этих ресторанах с Оскаром и Бози. Фрэнсиса, к счастью, с ними больше не было. Максим надеялся, что тот окончательно выбрал карьеру и добропорядочную жизнь, но недоброе чувство подсказывало ему, что Фрэнсис и Синтия вполне могут встречаться где-то без его ведома. Он совсем ничего не знал о том, где бывает и чем занимается Синтия, когда он не с ней. Пожалуй, он должен перестать столько думать о Синтии: он становится одержимым. Максим попытался отвлечься наблюдениями за окружающей действительностью и, вооруженный своими новыми знаниями о любви, пришел к выводу, что мистер Блейк спит со служанкой Мэгги или, по крайней мере, на пути к тому. Это можно было понять по ярким бусам девушки и по вызывающему шуршанию нижней юбки, дорогую материю на которую наверняка подарил хозяин, а также по враждебности, которую демонстрировала к Мэгги миссис Блейк. — Я же сказала: к бифштексу нужен яичный соус! Яичный! Бестолковое вы создание! Нет, милочка, боюсь, вы не задержитесь надолго в моем доме, если продолжите так относиться к моим распоряжениям. Мэгги взглянула на хозяина, и тот нерешительно пробормотал: — Но, Агнес, винный соус тоже к месту. — Очень вкусно! — вдруг присоединилась к нему Элеонора. — Как раз хотела спросить у вас, где вы его достали. Максиму показалось, что его жена наслаждается ситуацией. Пожалуй, она была слишком наблюдательна для возвышенной особы. Конфликт вокруг соуса был исчерпан, и вскоре Мэгги внесла главное блюдо — баранину в окружении вареного картофеля, плавающего в горячем блестящем жире. Максим и Элеонора украдкой обменялись страдальческими взглядами. Эта баранина одним своим видом вызвала у них обоих несварение желудка. Однако хорошо было то, что они пересекли экватор, и уже брезжил конец обеда. По дороге домой Максим никак не мог найти покоя. Просто подняться в спальню и лечь представлялось невозможным. Он не уснет, он сойдет с ума в эти бесконечные часы в темноте. Ему непременно нужно было увидеть Синтию прямо сейчас. Да, они виделись только вчера, но вчерашнее свидание было наполнено особенными наслаждениями. У Синтии и раньше бывали моменты хорошего настроения, когда она становилась ласкова, игрива и изобретательна просто сказочно, но вчера Максим пережил с ней нечто настолько невероятное, что до сих пор не мог думать об этом спокойно. Он краснел, у него потели ладони, и все тело начинала сотрясать мелкая дрожь — отголосок вчерашних конвульсий. Это нужно было повторить, иначе он не найдет покоя. Высадив Элеонору из кэба у дверей их дома, Максим решился: — Дорогая, мне что-то не хочется спать. Поеду, пожалуй, в город, прогуляюсь немного. — Вот как? — отозвалась она нарочито спокойно. Даже не стала говорить, что уже поздно для прогулок. О чем все-таки она думает? — Ложись, не жди меня, — посоветовал Максим и снова забрался в кэб, который повез его в Ист-Энд. Он постарается вернуться домой не позже полуночи. Ему надо просто увидеться с Синтией ненадолго. Кажется, судьба услышала этот зарок и приняла меры, чтобы Максим не вернулся к семейному очагу под утро, потому что Синтии дома не оказалось. Дверь в ее комнату была заперта. — Она просто опаздывает, — с материнской нежностью утешила Максима миссис Чемберс. — Если вы с ней условились, то никуда не денется, объявится. — Но мы не условились, — признался Максим. — Я просто решил заглянуть. Ему не хотелось уходить, он не мог отказаться от мысли увидеть сегодня Синтию и спросил: — Нет ли у вас второго ключа от этой комнаты? Я подожду немного, пожалуй, раз уж пришел. — Чего нет, того нет, — расстроилась миссис Чемберс. — Но вы можете подождать в гостиной. Выпьем с вами по глоточку, а там и наша крошка прибежит. Максим не поверил, что у хозяйки пансиона нет второго комплекта ключей, и ему совершенно не хотелось коротать время в здешней неопрятной, годами непроветриваемой гостиной в обществе этого монстра, но он старался поддерживать хорошие отношения с миссис Чемберс, ведь он был у нее в руках. Да, она не знала его настоящего имени, но ей ничего не стоило привести полицию, когда он был с Синтией, и устроить еще тысячу подобных пакостей. От своих новых знакомых Максим был наслышан об опасностях, которым подвергались джентльмены, вставшие на ту же дорожку, что и он. Поэтому он без пререканий раскошеливался, когда миссис Чемберс жаловалась, что Синтия, дескать, опять забыла внести плату за комнату, хотя это случилось уже трижды за месяц, разговаривал с хозяйкой очень любезно, терпеливо выслушивал ее бесконечные нетрезвые монологи и, наконец, согласился выпить с ней джина по ее приглашению. Они сидели долго. Миссис Чемберс нагрузилась уже до того, что у нее начал заплетаться язык. Но Синтия так и не появилась. Где она могла быть? На очередном ужине, продолжающемся до утра, или… или на свидании с каким-нибудь мерзавцем? На что живет Синтия, кстати сказать? У Максима она никогда не брала денег, хотя он был согласен на регулярные или разовые выплаты и не раз намекал на это. Теперь он сомневался также, что Синтии перепадают хотя бы части тех сумм, которые стрясала с него миссис Чемберс. В любом случае, это были гроши, которых не хватило бы на духи, краску для лица, парики, тонкое кружевное белье, туфельки из мягкой кожи и прочие прихоти. Синтия называла себя актрисой и иногда в самом деле участвовала (в своей мужской ипостаси, разумеется) в разных водевилях, исполняя роли без слов, но это всегда была разовая работа. Складывалось впечатление, что Синтия соглашается на нее просто ради удовольствия выходить на сцену. Она ужасно гордилась даже крохотными ролями, завешивала стены своими фотографиями в образах и ждала, что однажды ее заметят и дадут ей настоящий шанс. Но денег эта деятельность вряд ли приносила много. Также Синтия упоминала, что у нее есть маленький доход от сбережений, но это было уже совсем смешно. Так что фантазия Максима без особого напряжения рисовала богатых и титулованных развратников, вроде Фрэнсиса Дугласа, которые расплачивались за свое удовольствие золотом и пачками хрустящих банкнот. Возможно, как раз с одним из них Синтия была сейчас. Максим был намерен устроить ей допрос, но кто гарантирует, что она скажет правду? Тут ему пришло в голову, что многое может быть известно квартирной хозяйке — при ее-то склонности совать повсюду нос. — У Синтии часто бывают гости? — поинтересовался он. — Иногда заглядывают подружки, — неопределенно ответила миссис Чемберс. Кого, интересно, она называет “подружками”? Какого хоть они пола? Максим не мог уточнить: было слишком неловко. — А джентльмены у нее бывают? — Кроме вас, давно уже никого не было. Не волнуйтесь, сэр, она принадлежит вам душой и телом. Максим решился и выудил из внутреннего кармана золотой соверен. — Вот что, миссис Чемберс: я бы очень хотел, чтобы вы были предельно откровенны со мной. Если вы станете рассказывать мне все, я вас отблагодарю. Миссис Чемберс широко распахнула глаза. — Вы правда думаете, что Синтия обманывает вас?! Я не могу такого представить. Она всегда казалась мне хорошей, честной девочкой. Но я буду приглядывать за ней, обещаю. И если что замечу, вы узнаете об этом первым. Стрелка часов между тем приближалась к полуночи, а Синтия так и не появилась. В конце концов Максим заставил себя вспомнить о гордости, а также о ждущей его Элеоноре и в отвратительном настроении поехал домой. На следующий день Синтия не объявилась в ателье, хотя Максим ждал ее на примерку двух новых платьев. Это его по-настоящему встревожило. Платья были священны. Если по отношению к другим своим обязательствам Синтия вполне могла проявить легкомыслие, то на примерки никогда не опаздывала даже на минуту. Максим так злился на нее вчера, но, может быть, с ней что-то стряслось? Какое-нибудь несчастье? Воображение сразу же откликнулось на эту мысль, нарисовав Синтию в больнице для бедных, в полицейском участке и даже в городском морге в результате нападения грабителей или, упаси боже, какого-нибудь Джека-Потрошителя. Синтия жила в таком скверном районе!.. Максим бросился в пансион на Монтегю-стрит, где миссис Чемберс, к счастью, немного его успокоила: Синтия была жива-здорова, пришла домой вскоре после того, как Максим не дождался и ушел, день провела у себя, занимаясь преимущественно своей красотой, и лишь недавно отлучилась, сказав, что собирается выпить чаю. — Очень хорошо, миссис Чемберс, — сказал Максим. — Передайте ей, что я жду ее завтра с большим нетерпением. Но Синтия не объявилась и назавтра. Максим опять прождал ее допоздна в ателье и поехал на Монтегю-стрит, только чтобы убедиться, что она куда-то упорхнула. Следующие дни были похожи на ночной кошмар. Каждую свободную минуту Максим посвящал поискам Синтии. Его приводило в отчаяние, что свободных минут у него было не так много. Заказов было полно, к тому же, один из поставщиков разорился, и Максим со своим поверенным пытался добиться выполнения обязательств, таскаясь по судебным палатам. В перерывах между этими делами он ездил на Монтегю-стрит, но всякий раз безуспешно, рыскал по городу, обходил все рестораны, кафе, чайные, которые, как он знал, любила посещать Синтия. Официанты и завсегдатаи, со многими из которых он был знаком, сообщали ему, что Синтия была тут и ушла буквально только что. Он подолгу торчал на Пикадилли, прочесывал торговые галереи вроде аркады Берлингтон, где, как он знал, Синтия обожала прогуливаться вместе с себе подобными созданиями, разглядывая сверкающие витрины. Там его тоже узнавали постоянные посетители этих мест, сразу понимали, кого он ищет, бросались к нему и, не дожидаясь даже его вопроса, рассказывали, что Синтия только что ушла или, наоборот, вот-вот должна прийти. — Может, угостите покамест девушку прохладительным, сэр? — непременно предлагало одно из этих существ, пытаясь просунуть руку под локоть Максима. Если бы только он мог забыть коварную и неблагодарную Синтию и переключиться на кого-то из них! Но все они были настолько нелепы в женских нарядах, настолько вульгарны и грубы со своими сиплыми голосами, тяжелой походкой, широкими талиями и огромными ручищами и ножищами, что, право, даже артисты комического жанра, играющие женские роли во всяких бурлесках, не могли так насмешить. К тому же, он чувствовал, что они на самом деле издеваются над ним. Синтия играла с ним злую шутку, а все остальные с удовольствием заняли зрительские места. Бесспорно, тут было, над чем посмеяться: респектабельный джентльмен делает из себя дурака, бегая по всему городу за мальчишкой в женском наряде. В конце концов Максим нашел Синтию. Или, скорее всего, это она решила, что достаточно его изводит, и позволила себя найти. Чудо случилось в ненастный день, когда Максим, вдобавок к злости на себя, отчаянию и усталости, еще и вымок под дождем и начал простужаться. И тут он увидел, как Синтия, вернее, Сидни (ибо он был в мужской одежде, что позволял себе иногда, устав от корсета, да к тому же юбки в такой ливень превращались в сущее орудие пытки) непринужденной летящей походкой вбегает в “Корону” — паб с исключительно дурной репутацией. Максим устремился следом, шлепая по лужам. Когда он вошел, Сидни уже сидел там в обществе четверых юнцов. Не говоря ни слова, Максим приземлился за их стол. Он задыхался от быстрого бега, от мокрой визитки поднимался пар. Вся компания воззрилась на него крайне иронически. Кто-то громко прыснул. Максим не знал этих юнцов, но они, конечно же, знали его. Он не сомневался, что, бегая за Синтией, превратился в местную достопримечательность, в ходячий анекдот. — Почему ты не приходишь на примерку? — Вот и все, что он мог спросить у Сидни. — Да потому, что я не хочу тебя видеть, — надменно дернул плечиком Сидни и вставил в рот сигарету. — Не будь ты такой сукой, женщина! — деланно возмутился один из мальчишек. Остальные захихикали. Максим выложил на стол купюру. — Мальчики, сходите к стойке и угоститесь чем-нибудь на ваш выбор. Выдержав паузу для приличия, мальчишки прихватили деньги и неспешно отчалили. Наблюдать спектакль они могли и из-за стойки, но теперь Максим, по крайней мере, был избавлен от их комментариев. — Почему? — снова спросил он у Сидни. — Потому что ты противен мне до смерти. Тошнит от тебя. Это продолжалось еще долго. Сидни фыркал и отворачивался, Максим заглядывал ему в лицо, ловил его руки и умолял сказать, чем он провинился. Наконец Сидни сдался: — Как ты посмел шпионить за мной?! Миссис Чемберс ему все донесла. Ну конечно. Вместо того чтобы информировать Максима, она предпочла сохранить лояльность своей деточке. Ну, или просто проболталась спьяну. Этого и следовало ожидать. Какой же он идиот. Максим покраснел теперь уже от стыда, как раньше краснел от унижения. — Я не шпионил, — принялся неловко оправдываться он. — Я просто пытался тебя... понять. — Ах, понять!.. — Я совсем ничего не знаю о тебе. Я никогда не уверен в том, что ты думаешь обо мне или чувствуешь ко мне... — Ну, теперь ты знаешь, что я чувствую тошноту. — Не говори так, прошу тебя. Это было глупо и, пожалуй, недостойно. Прости меня. Прости ради всего святого. Этого больше не повторится. — В следующий ты будешь умнее и наймешь хорошего частного детектива? Максим с умоляющим видом покачал головой. — А впрочем, ты можешь нанять кого угодно, если тебе так нравится, — заявил Сидни. — Даже не собираюсь от тебя скрываться. Я не твоя милая нежная женушка, которая терпеливо ждет дома. Я не твоя собственность и делаю что хочу. Если мне захочется с кем-то переспать, твое милостивое разрешение мне не нужно. — Я… понимаю, — Максим сглотнул комок в горле. — Но ведь пока тебе не хочется? Сидни ничего не ответил и эффектно затянулся. — Давай поедем к тебе, — взмолился Максим. — Я так хочу побыть с тобой наедине! Пожалуйста, Сидни! Я весь промок, мне нужно согреться. Пожалей меня. — Ему удалось сдержать слезы, но голос жалобно дрогнул. В своей комнате Сидни остался в мужском костюме. Максим предпочитал видеть его в пеньюаре и парике, но в ту минуту он был согласен на все и набросился на него со всей страстью, накопившейся за дни разлуки. Но Сидни сердито вырвался. — Оставь меня в покое, сделай одолжение! — Ты разве еще не простил меня? — Максим глядел на него голодными глазами. — Не простил, — Сидни чопорно поправил галстук. — И потом, мне надоело тебя ублажать и ничего не получать взамен. — Но ведь я предлагал тебе деньги, — растерялся Максим. — Боже мой, какой же ты болван! Засунь свои деньги себе куда-нибудь. Я говорю об удовольствии, дубина. Мне бы тоже хотелось его получить хотя бы раз, но ты вечно заботишься только о себе. Максим ничего не понял из этой пламенной речи. — Я не знаю, чего ты хочешь от меня. — Он помотал головой. — Но я готов на все, что угодно. Скажи — и я сделаю. Сидни с досадой отвернулся к окну. — Нет, ты совсем не понимаешь? Ты же женат, в конце концов! Что ты делаешь с женой? Только вставляешь ей в миссионерской позе, что ли? — Я не собираюсь это обсуждать, — вспыхнул Максим. — Ну да, конечно, обсуждать свою чистую леди с какой-то шлюхой, да? Ты это имел в виду? Убирайся! Убирайся отсюда немедленно! — Сидни, женщины устроены иначе, нежели мы, — протяжно вздохнул Максим. — Я думаю, ты не был близок ни с одной, иначе бы ты знал. Моей жене все это неприятно, и я стараюсь… не делать с ней ничего лишнего. Но я не подумал о том, что ты мальчик, и ты… у тебя есть... потребности, каких нет у женщин. Научи меня. — Максим подошел и обнял Сидни со спины одной рукой, второй задергивая шторы. — Ты прав, я ничего не умею, но ведь это же поправимо. Это было, может, и поправимо, но не так-то просто. Максим дисциплинированно выполнял приказы, но ничего не мог поделать со своей скованностью и смущением. Сидни потребовал, чтобы Максим полностью раздел его, и вид его мальчишеского тела просто обратил Максима в камень. Сидни сначала разозлился, но, к счастью, он был достаточно искушенным, чтобы проявить терпение, и догадался надеть самый красивый из своих пеньюаров — весь кружевной, с многочисленными оборками, будто сделанный из облака или морской пены. Это сразу вдохновило Максима. Сидни взял одну его непослушную, одеревеневшую руку и просунул между расходящимися полами пеньюара. Максим понимал, чего от него хотят — чтобы он поработал рукой, как это делал Сидни для него раньше. Но он просто не мог себя заставить! К счастью, Сидни и тут проявил снисхождение и не стал требовать слишком многого на первых порах. Он сам вложил неназываемый предмет в руку Максима и принялся медленно, сладострастно двигать бедрами. От Максима ничего и не требовалось делать с этой штукой, но он должен был ласкать шею и грудь Сидни. Тот распахнул пеньюар и руководил действиями любовника, обхватив обеими руками и направляя его голову. — Полижи как мороженое, — шептал он, заставив Максима склониться над нежно-розовым соском. — Долго-долго. Я хочу растаять от того, как ты это делаешь. А теперь укуси. Сильнее, не бойся. Наконец у Сидни случилось семяизвержение. Все капли он бережно собрал носовым платком. Максима мучила совесть из-за того, что он мало времени проводит с Элеонорой, и один из воскресных дней он решил посвятить полностью ей. Они сходили на публичную лекцию о новом французском искусстве, а затем отправились пообедать в “Кеттнерс”. Несмотря на то, что мысли о Синтии продолжали преследовать Максима, именно в тот день он понимал особенно ясно, что не будет с ней счастлив так, как с Элеонорой, и не только потому, что Синтия совсем не любила его. Она вряд ли что-то понимала в новом французском искусстве. С ней невозможно было серьезно поговорить ни о чем. Ей не хватало образования, манер и душевной чуткости. По большому счету, Максима к ней привязывали только два каната — похоть и платья. Но эти канаты были чертовски прочны. Это было похоже на две любви из сонета 144, только все обстояло наоборот: темноволосая женщина была ангелом, светловолосый юноша — мучителем. В “Кеттнерс” они с Элеонорой заняли столик у окна и наслаждались нежной припущенной форелью, когда за декоративной стеной из фикусов и азалий в кадках послышался приглушенный шум, как будто там вспыхнула ссора или еще какое-то недоразумение. Вдруг из-за зарослей выскочила Синтия собственной персоной и стремительно направилась к выходу, стуча каблучками и высокомерно вскинув головку. На ней было зеленое платье — ее самое любимое, несмотря на то, что к тому времени Максим сшил ей еще несколько вечерних туалетов, причем очень достойных (среди них было, например, эффектное золотое платье, отделанное блондами, и платье сливового цвета с черными бархатными оборками). Какой-то юный франт кинулся за Синтией и довольно грубо схватил ее за руку, пытаясь удержать. Максим давно его не видел, но моментально узнал завитые пепельные волосы, пухлые губы, цветок граната в петлице. — Что вы себе позволяете, милорд?! — воскликнула Синтия с праведным возмущением. — Это ведь то самое зеленое платье, правда? — догадалась Элеонора, проследив за напряженным взглядом мужа. — Вот видишь, я так хотела на него посмотреть, что судьба не могла не исполнить моего желания. Оно великолепно! Она, казалось, видела только платье и искренне не замечала некрасивой сцены. Максиму, чтобы не вызвать подозрений, пришлось сделать вид, будто ничего, кроме наряда, его тоже не интересует. — Хочешь такое же? — предложил он, бездумно кромсая вилкой рыбу на тарелке. — О нет, я вовсе не это имела в виду, — скромно запротестовала Элеонора. — Мне оно, к тому же, не пойдет. — Но если сделать в другом цвете… Скажем, персиковое или бледно-желтое… — бормотал Максим, не сводя глаз с Синтии и Фрэнсиса, все еще выяснявших отношения прямо посреди ресторана. — Я как раз на днях получил образец прекрасного желтого шелка. Тебе стоит зайти и взглянуть… Хотя зачем приходить? Я сам могу его принести, — опомнился он. В последнее время Максим старался держать Элеонору подальше от ателье. Все работницы уже заметили, что с одной из клиенток его связывают чрезвычайно странные отношения, и наверняка сплетничали напропалую. Конечно, ни одна из них, даже миссис Картрайт, не осмелится напрямую открыть глаза жене хозяина, но женщины прекрасно умеют делать это исподволь, с помощью намеков, и получают от этого огромное удовольствие. На Синтию и Фрэнсиса тем временем обратили внимание не только супруги Коррингтон. К парочке подошел метрдотель и, судя по всему, попросил соблюдать приличия. — Вам какое дело?! — надменно осведомился виконт Драмланриг. Но на сцену уже потянулись другие желающие принять участие в представлении. Седой и загорелый здоровяк лет шестидесяти с военной выправкой громко сказал: — Юноша, леди просит оставить ее в покое. Что вам непонятно? — Главным образом, — огрызнулся Фрэнсис, — мне непонятны причины, побуждающие вас вмешиваться в чужой разговор, сэр. — Дело в том, что в моем присутствии никто не смеет обращаться с леди неподобающим образом. Верно я говорю? — пожилой военный оглядел еще нескольких джентльменов, подтянувшихся на место событий, и те, конечно же, охотно подхватили: — Эти молокососы в наше время не имеют никакого представления о том, как должен вести себя мужчина. — Если придется преподать урок, я готов. — Мадам, не беспокойтесь, если этот юнец еще хоть слово вам скажет, будет иметь дело со мной, и ему это не понравится. Синтия замерла в скромной позе, сложив ручки на юбке, как подобает деве в беде. Фрэнсис весь кипел. Он оказался в положении, унизительном для любого мужчины, будь он хоть тысячу раз эстетом из круга Оскара Уайльда. К тому же, Фрэнсис был как-никак Дугласом, а этому роду газетные колонки светских сплетен приписывали бешеный нрав и крайнюю воинственность. Но Фрэнсис никак не мог дать волю фамильным качествам. В отличие от джентльменов, не сомневающихся, что вступились за честь женщины, он знал, кто на самом деле скрывается под зеленым платьем и какими феерическими разоблачениями может обернуться дело, если вдруг конфликт зайдет слишком далеко и вмешается полиция. В общем, Фрэнсис взвесил все и принял, должно быть, одно из самых тяжелых решений в своей жизни — ретироваться. Он выхватил из рук швейцара свой цилиндр и трость и бросился вон как черная молния. Когда он проходил или, вернее, пробегал мимо окна, Максим увидел, что его лицо пылает ярче цветка граната, но злорадствовать не мог. Чем бы ни закончилась встреча между Фрэнсисом и Синтией, все-таки она состоялась. Они действительно поддерживали отношения, пусть и не самые безоблачные. Когда-нибудь они придут к взаимопониманию, потому что очевидно увлечены друг другом. У Максима кольнуло сердце. Элеонора с тревогой взглянула на него, и он убрал руку с манишки и постарался выпрямиться на стуле. Тем временем седой военный и его случайные соратники зубоскалили над Фрэнсисом, уверенные, что он просто спраздновал труса. Все эти щенки ведут себя нагло, пока на них не цыкнешь. — Не знаю, как благодарить вас, сэр, — восхищенно выдохнула Синтия. Похоже, к Фрэнсису коварное создание тоже не испытывало сочувствия и радовалось его злоключениям так же, как мукам Максима. — Майор Эббот, к вашим услугам, мадам. Позволите проводить вас? Вдруг этот невежа снова объявится на вашем пути. — Максим? — взывала Элеонора. — Максим, что с тобой? Ты слышишь меня? — Голова вдруг разболелась, — он потер лоб. — Пойдем сейчас домой, ладно? — Какой еще майор Эббот? Ах, тот!.. Он просто проводил меня до дома и вел себя очень корректно. Ты что, в самом деле, ревнуешь меня к нему? С ума сошел? Он же обычный мужчина! Ничего не было и быть не могло. — Меня больше волнует другой мужчина, не совсем обычный, насколько мне известно. — О ком ты? — Ты все еще бегаешь за ним? — За Фрэнсисом, что ли? Но это он за мной бегает. Я всего лишь хотел выпить чаю с кусочком торта, а тут он. Я не знал, как от него отделаться. — Зачем ты лжешь? — Я?! Да как ты смеешь?! Очень мне нужно тебе лгать! Обещаю, ты узнаешь первым, если у нас с Фрэнсисом что-то случится. Максим и Синтия (в очаровательном летнем платье цвета чайной розы с узором в виде мельчайших веночков из зелени) обедали в кафе “Ройял”, где, как обычно, собралось избранное общество — Макс Бирбом, Реджи Тернер, Робби Росс, Лайонел Джонсон, словом, целый цветник. Сигареты в длинных мундштуках, бледные лица, тени под глазами, зеленые гвоздики. Появились даже неразлучные Оксар и Бози. Лето вступало в свои права, и день был теплый, даже жаркий, поэтому они объяснили свое присутствие тем, что Бози нужно выпить чего-нибудь прохладительного. Впрочем, когда дошло до дела, они заказали абсент. Поскольку приближался день Дерби, даже эстеты говорили преимущественно о лошадях и ставках. — Может, и мы поедем на Дерби, Оскар? — предложил Бози. — Дерби, — раздумчиво повторил Оскар и глубоко затянулся сигаретой. — Дерби, Дерби, Дерби. Там канатоходцы, шарманщики, предсказатели судьбы, петушиные и другие бои, падшие женщины, отвратительное шампанское и, как венец всему, лошади, которые несутся куда-то с выпученными глазами. Столько развлечений для любого нормального англичанина! На меня никто и не взглянет. Мне нечего там делать. Тебе тоже, Бози. С чего вдруг тебя посетила эта идея? — Просто Фрэнсис должен быть там, — объяснил Бози. — Он ведь с ума сойдет от тоски. Давай поедем тоже, чтобы ему было не так скучно. — Бози, ты меня прямо-таки пугаешь, когда начинаешь думать о ком-то, кроме себя. Это чудовищно. Это совершенно тебе не к лицу. Я понимаю, что привычка жертвовать собой ради счастья других не отомрет так просто, для тебя это как наркотик, но все же, милый, заклинаю тебя, борись. В минуту слабости, так уж и быть, можешь подумать немного обо мне. — Совершенно не представляю, чем на сей раз вызвана твоя блистательная ирония. Фрэнсис — мой брат. Естественно, я о нем забочусь. — Но ведь Фрэнсис, надо полагать, должен быть на Дерби по приглашению лорда Розбери. Сомневаюсь, что он будет признателен, если мы с тобой объявимся там и начнем безудержно развлекаться, да еще и развлекать его, и все это на глазах у его шефа. Можно, конечно, вести себя так, будто мы начитались Бьюкенена[2], но Фрэнсиса это повеселит только на первых порах, а потом эффект новизны пройдет, и снова воцарится скука. — А ты когда-нибудь был на Дерби? — спросила Синтия у Максима. — Пару раз, — отозвался Максим сухо, догадавшись, к чему она клонит, — когда не мог отказаться от приглашения. Это действительно пустая трата времени. — И все-таки, интересно хотя бы раз присутствовать на таком событии. Я ни разу в жизни не была на скачках. Максим молчал. — Может быть, ты отвезешь меня? — Синтия склонила голову на бок и просительно заглянула ему в глаза. — Потому что там будет Фрэнсис? — Разумеется, нет! — Разумеется, да. Максим снова мрачно замолчал, не понимая, почему не может просто встать и уйти. И никогда больше не видеть Синтию. — А впрочем, — изрекла она неприятным тоном, — я могу попросить кого-нибудь другого. Мне просто показалось, что тебе будет приятно провести день со мной… Максим малодушно подумал о том, что Синтия просто не представляет себе, как выглядит Дерби. В такой толпе им с Фрэнсисом не найти друг друга вовек, если они, конечно, не условятся заранее. Но если бы они условились, зачем Синтии сопровождающий? Скорее всего, она просто рассчитывает поизводить юнца, прохаживаясь у него под носом с другим кавалером, и ей невдомек, что Фрэнсис ее просто не разглядит. К тому же, он наверняка будет сидеть в одной из лож, отведенных для аристократов. Синтию попросту не пропустят в тот сектор. — У меня есть одно условие, — заявил Максим. — Ты поедешь в мужской одежде. По Сидни, когда он был именно Сидни, а не Синтией, с первого взгляда можно было понять, что он такое. Он разговаривал высоким голосом, манерно жестикулировал и покачивал бедрами при ходьбе. Если даже они с Фрэнсисом каким-то чудом встретятся на ипподроме, тот вряд ли осмелится обнаружить на публике свое знакомство с подобным экземпляром, тогда как общение с дамой полусвета для молодого холостяка, пожалуй, не зазорно. — Нет! — запротестовала Синтия. — Я хочу надеть новое платье с китайскими цветами. — Я не собираюсь показываться на Дерби в обществе женщины, — твердо ответил Максим. — Там наверняка будет множество знакомых глаз, меня узнают, это поставит мою жену в унизительное положение. — Так жена тебе дороже меня?! — Синтия, это мое последнее слово. Синтия надулась. Она не любила, когда ей ставили условия и ограничивали ее в чем-то, но иногда Максиму удавалось с ней справиться. Видимо, отчасти она все-таки дорожила им. Он ей немного нравился, или, по крайней мере, нравилась его преданная любовь. Синтия выполнила условие и в день Дерби предстала перед Максимом в образе Сидни, но, не иначе как в отместку и из желания наказать спутника за его мнимую щепетильность, настояла на том, чтобы они взяли с собой в Эпсом ее приятелей. “Значит, ты находишь неприличным показываться на Дерби с женщиной? — будто хотела сказать она. — Ну так вот, получай”. Приятели Синтии были совершенно пропащими мальчишками из тех, что торговали собой поздним вечером на Пикадилли. Одного звали Том, другого — Майлз, и наконец третий откликался на имя Китти, и выглядел этот Китти таким ребенком, что Максим боялся даже задуматься о том, сколько ему лет. Они тоже все были в мужской одежде, но вели себя страшно вызывающе — свистели, улюлюкали, разговаривали громкими визгливыми голосами, напевали легкомысленные песенки, выкрикивали непристойности, строили глазки друг другу и окружающим. Когда Максим с такой живописной свитой пробирался в плотной толпе по направлению к ипподрому, каждый полицейский, которых в тот день на улицах Эпсома было особенно много, провожал его недобрым внимательным взглядом, будто ожидал, что он и мальчики сейчас свернут в ближайшую подворотню и прямо там дружно предадутся своему пороку. Давно ли Максим вовсе не обращал внимания на полицейских и проходил мимо них с таким же безразличием, как мимо фонарных столбов или почтовых ящиков, что и подобает человеку, чья совесть чиста? Теперь он издалека замечал каждый темно-синий мундир и сверкающий значок на каске и старался обогнуть препятствие по дуге, перейти на другую сторону улицы или хоть ускорить шаг, а если это не удавалось, как на пути к эпсомскому ипподрому, когда толпа затрудняла любые маневры, то ему приходилось следить за собой, чтобы не опустить взгляд и не начать беспокойно дергаться. Синтия, впрочем, наставляла его, что бояться абсолютно нечего. Просто гулять по улицам и общаться не запрещено никому. Даже гулять в женском платье тоже не запрещено, за это в самом худшем случае могут только оштрафовать, а уж спутнику особы в женском платье, если он сохраняет мужской облик, не грозит вовсе ничего. Посадить в тюрьму могут за непристойные действия, но нужно еще доказать, что подозреваемый их совершал. В тот день Максиму не хотелось думать ни о возможных проблемах с законом, ни о репутационных потерях в том случае, если кто-то из знакомых в самом деле увидит его в неподобающей компании. Ему предстояли целые сутки с Синтией — неслыханная роскошь. Он снял номер в гостинице в Эпсоме. Конечно, заплатить за него пришлось втриторога, и притом внести всю сумму заранее, но самой высокой ценой оказалась первая за все годы знакомства ссора с Элеонорой. Максим наплел ей про друзей детства, пригласивших его на скачки. Они все холостяки, поэтому не станет ли Элеонора возражать, если он поедет один? “Очень хорошо, поезжай”, — дрожащим голосом произнесла Элеонора, бросилась в свой будуар и заперла дверь. Максиму так и не удалось объясниться с ней, хотя он, как положено, стучал и предлагал поговорить. Элеонору он тоже старался выбросить из головы и крепче прижимал к себе локоть Сидни, который был чист, свеж, совершенно прелестен в светлом фланелевом костюме и канотье и как никогда похож на переодетую девушку. Наконец они добрались до ипподрома, и, поскольку до начала скачек еще оставалась уйма времени, Максим купил в киоске сэндвичей и имбирного пива на всю компанию, и они сели закусить прямо на траве, как это делали все вокруг. Атмосфера пикника добавила всем, даже Максиму, легкомысленной веселости. Пожалуй, мальчики были по-своему приятной компанией. С ними было забавно, особенно когда они замечали знакомое лицо. — Эй! Эй! Я, кажется, знаю того типа! Во-он тот, в клетчатом! Приветик, дорогой, как поживаешь? Опознанный джентльмен спешил затеряться в толпе, а мальчишки принимались делиться жутко неприличыми историями о нем. Сидни как будто в самом деле приехал на Дерби исключительно из природной любознательности, и его головка в миленьком канотье без остановки вертелась из головы в сторону. Ему было интересно все — работа букмекеров, служители ипподрома и судьи, проверявшие, как расставлены флажки, консилиум азартных игроков, до хрипоты и чуть ли не до кулачных боев обсуждавших достоинства и недостатки лошадей. — А где, собственно, сами лошади? — поинтересовался Сидни. — Ты их увидишь, когда их выведут на старт, — объяснил Максим. — Так неинтересно, — расстроился Сидни. — Я хочу посмотреть на них сейчас и угостить. — Он запустил руку в карман пиджака и вытащил пригоршню нарезанной крупными кусками морковки. Максим от души рассмеялся при виде такого ребячества. — Тебя никто не подпустит к лошадям на пушечный выстрел, тем более, за считанные минуты до начала. Хозяева страшно трясутся над ними. Эти лошади просто бесценны. Видишь тот забор? — он указал на ограду, за которой начиналась хозяйственная часть ипподрома. — Лошади сейчас там, но туда никому хода нет. — Пойдем посмотрим, — попросил Сидни. — Вдруг удастся увидеть их хоть одним глазком? Я ради них сюда и приехал. Том, Майлз и Китти остались охранять занятое их компанией место, а Максиму пришлось проводить Сидни к забору, за которым возвышались конюшни, весовая, ветеринарный пункт и прочие хозяйственные постройки. Как он и предсказывал, калитка, ведущая в святая святых, была надежно заперта и охранялась полицией. Лошадей было не видно и даже не слышно. Только Максим еще раз повторил, что перед скачками публику туда не пускают ни под каким видом и им лучше уйти, как откуда-то со стороны конюшен вышла праздная и явно великосветская компания под предводительством статного, красивого, холеного и моложавого джентльмена, стойко противостоящего угрожающей ему полноте. Это был граф Розбери — министр иностранных дел и владелец коня Ладаса, одного из сегодняшних фаворитов. На правах владельца он, конечно, имел доступ в закрытую часть ипподрома и, как видно, прихватил своих гостей. Максим сразу узнал Розбери. Кто бы его не узнал? Этот государственный муж пользовался неслыханной популярностью в народе, что было, если задуматься, странно, потому что ничего демократического в нем не было. Наоборот, он был аристократом до кончиков наманикюренных ногтей, до последнего волоска в благородно седеющей, но нисколько не редеющей шевелюре, а его пышный образ жизни, включавший скаковых лошадей, собрания произведений искусства, грандиозные балы, масштабные охоты в многочисленных поместьях и многое другое, тоже вряд ли мог импонировать рядовому избирателю. Но Розбери не просто прощалось бонвиванство, оно, скорее, добавляло ему очков. Баснословное богатство делало его в глазах англичан неуязвимым для коррупции и всякого рода шкурных интересов. Чего, в самом деле, хотеть человеку, у которого есть все? Только бессмертия и места в истории. Женщины считали Розбери душкой и очень сочувствовали личной трагедии, вдруг омрачившей жизнь баловня судьбы: несколько лет назад он потерял жену, которую горячо любил и, как говорили, до сих пор оплакивал и не выражал намерения жениться снова. Мужчины копировали стиль министра-денди. Существовали воротники Розбери, цилиндры Розбери, сразу два галстучных узла носили его имя — “малый Розбери” и “большой Розбери”. Что касается Максима, то он просто ждал с нетерпением, когда восьмидесятилетний старец Гладстон отправится на заслуженный отдых и уступит кресло премьера своему еще не старому, популярному и ужасно прогрессивному коллеге. Но при личной встрече он обратил внимание не столько на Розбери, сколько на его окружение. Там было несколько джентльменов, тоже наверняка занимавших важные государственные посты, судя по их самодовольным физиономиям и царственным манерам, но их Максим уже не узнал, и леди в платьях от самого Уорта. В этой же компании оказался и Фрэнсис, по случаю Дерби сменивший цветок граната в петлице на приколотый к груди бант цветов конюшни Розбери — розового и желтого. Такими же бантами щеголяли и все остальные, а у некоторых леди даже туалеты были выдержаны в этой цветовой гамме. Сидни, казалось, даже не заметил блистательного общества. Запрокинув голову и придерживая рукой канотье, он с глубоким вниманием следил за пестрым воздушным змеем в небе. Фрэнсис тоже подчеркнуто не смотрел в их с Максимом сторону, но чуть замедлил шаг. Он не мог себе позволить заговорить с ними сейчас, при всех, но искушение было непреодолимо, и он, возможно, сам этого не осознавая, сошел с дорожки и будто в рассеянности стал смещаться к тому участку забора, где стоял Сидни. — Дуглас! — вдруг послышался звучный голос лорда Розбери, и этого оказалось достаточно, чтобы отрезвить Фрэнсиса. Он вернулся на прежний курс и ускорил шаг, догоняя свою компанию. Его лицо было мрачным, он грыз губы в бессильной злости — на кого: на себя, на Сидни или на шефа, мешавшего ему? — Полагаю, мы можем возвращаться, — сухо сказал Максим. — Ты увидел все, что хотел. — Лошадей так и не увидел, — пожаловался Сидни, но послушно продел руку под локоть Максима, и они отправились восвояси. Вскоре начался первый забег, но он привлек совсем мало внимания публики, поскольку все ждали розыгрыша главного приза. Максим, сидя на траве, рассеянно следил за несущимися конями. Сидни за его спиной возбужденно шушукался со своими приятелями, не иначе как рассказывая им о встрече возле конюшен, потому что до слуха Максима доносились обрывки фраз: “...Он, конечно, не посмел поздороваться… Ему придется набраться смелости и принести эту жертву… Я надеюсь, у него хватит мозгов разыскать… Да мне плевать, что они все скажут, и ему тоже должно быть плевать, если он по-настоящему хочет… Ему пора бы понять, что все будет не так легко, как в первый раз. Больше я эту ошибку не совершу”. Максим из гордости делал вид, будто ничего не слышит, и старался утешаться тем, что эту ночь Сидни проведет в его объятиях — его, а не Фрэнсиса. Голоса за спиной мало-помалу смолкли. Осознав, что тишина длится подозрительно долго, Максим обернулся через плечо. Трое мальчишек по-прежнему сидели на своих местах, но Сидни исчез. — Где?! — рявкнул Максим. — Где что? — прикинулся дурачком Майлз. — Ах, Синтия!.. Сейчас придет. — Куда он пошел? Мальчишки с глупейшим видом помотали головами. — В какую хотя бы сторону? — спросил Максим безнадежно. — Мы не видели, — заверил его Китти. — Ей богу! Как-то она незаметно ушла, Синтия. Не видя смысла в том, чтобы пытать их, Максим бросился на поиски. В толпе это представлялось безнадежным делом, но чутье подсказало искать где-нибудь в укромных уголках, а их на ипподроме было немного. Максим обошел деревянные трибуны для зрителей и в самом деле обнаружил там Сидни, который пробирался в пустое пространство под дощатым навесом. — Куда это ты собрался? — громко осведомился Максим. Сидни вздрогнул от неожиданности, но когда он обернулся, то был сама невинность. — Ищу комнату для маленьких мальчиков, — объяснил он. — Она не здесь. Пойдем покажу. — Максим подошел и крепко взял его за локоть. — Отпусти! — возмутился Сидни. — Не смей так со мной обращаться! Я не твоя вещь! Максим потащил его за собой, грубо сдернув с места, хотя Сидни упирался как осел. — Моя или не моя, но с ним ты не будешь. По крайней мере, не сегодня. Сегодня ты со мной. Я не для того привез себя в Эпсом, чтобы ты слинял. — Я делаю что хочу! Максим сердито встряхнул Сидни за плечо. — Если ты надеешься улизнуть и соединиться со своим Ромео где-нибудь на сеновале, имей в виду: я вас выслежу и устрою такой публичный скандал, что дойдет до ушей лорда Розбери. Твой Фрэнсис будет не слишком счастлив, поверь. — Только попробуй! Никогда тебя не прощу! — Сидни задохнулся от возмущения. — Не надейся, что я останусь с тобой сегодня ночью. Я вообще больше с тобой не буду, никогда! Между нами все кончено. И можешь бегать за мной сколько угодно, я тебя больше не пожалею. На Максима эти угрозы, как ни странно, не произвели впечатления. Он был слишком взбешен, чтобы беспокоиться о будущем. Сейчас для него было важно одно — любой ценой испортить изощренную игру, в которую играли Сидни и Фрэнсис. Смириться и уступить Сидни испорченному мальчишке было выше его сил. Возможно, если бы это был кто-то другой, Максим проглотил бы все, задушил свою гордость, стал бы слепым и глухим. Но Фрэнсис — никогда, ни за что. Максим совсем не знал его, но он достаточно часто видел Бози и составил впечатление о его капризном и взбалмошном нраве и совершенном бессердечии. Говорили, что Фрэнсис такой же. Да, возможно, как старший, он более благоразумен и не так избалован, но уж точно не добрее и не порядочнее. Максим вспоминал братьев вместе, их двусмысленную нежность друг к другу, и они оба казались ему какими-то исчадьями ада. В них было что-то глубоко порочное — не в том смысле, в каком понимают порок обыватели (в этом смысле Максим и сам был куда как порочен), а по-настоящему. — Я делаю это для твоего блага, Сидни, — сказал он устало. — Я защищаю тебя от него, потому что он сделает тебя несчастным. Ты для него просто игрушка, которую он, допустим, сейчас очень хочет получить, но даже желанная игрушка никогда не станет чем-то большим. Сидни долго хранил упрямое молчание, пока Максим на буксире тащил его назад, на то место, которое облюбовала их компания. Но вдруг он заявил: — Между прочим, я вовсе не собирался с ним спать. Мне просто нравится смотреть, как он бесится. Максим недоверчиво хмыкнул. Что Сидни нравится смотреть, как бесится Фрэнсис, — это не вызывало сомнений, но не то чтобы противоречило желанию с ним переспать. А Сидни вдруг сам взял Максима под руку и прибавил: — Ладно, давай забудем все, что мы наговорили друг другу. Я знаю, ты меня по-настоящему любишь. Я должен это ценить. Прости, что я бываю такой стервой иногда. Максим хмыкнул еще недоверчивее, подозревая, что Сидни просто пытается усыпить его бдительность, тем более что в этот момент они воссоединились со своей компанией, по-прежнему сидевшей на травке, и Сидни первым делом состроил грустную и раздосадованную гримасу в ответ на полные сочувствия взгляды Тома, Майлза и Китти. Китти подсел к Сидни, и они о чем-то пошептались на пределе слышимости. Что было особенно подозрительно, после этого Китти поднялся с травы и куда-то убежал. Но Максим решил, что не позволит себя одурачить, и следил за Сидни в оба. Сидни, впрочем, больше не предпринимал попыток к бегству и как примерный мальчик сидел рядом с Максимом. Между тем состоялось еще несколько второстепенных забегов, и наконец настало время самого главного. Толпа заволновалась и прихлынула к ограждению скаковых дорожек. — Ставки пока еще принимаются, леди и джентльмены! — взывали букмекеры. — Поторопитесь! — А почему мы ни на кого не поставили? — спохватился Сидни. — Потому что мы ничего в этом не смыслим, — отозвался Максим. — Я слышал, Ладас лучше всех. Давай попробуем поставить на него хоть шиллинг? — Нет, только не на Ладаса, — со знанием дела вмешался Том. — Это же конь Розбери. Лошади лорда Розбери никогда не выигрывают, это всем известно. Они выглядят как картинки, но в деле вечно что-то идет не так. Ставьте лучше на Исингласса, он не подведет. — Пойдем скорее, пока не поздно, — Сидни нетерпеливо потащил Максима за собой. Они подошли к ближайшему букмекеру, и Сидни принялся взволнованно решать, на кого же поставить единственный шиллинг (выделить большую сумму на это предприятие Максим отказался). Ладас или Исингласс? Исингласс или Ладас? А может, вовсе Орландо? — Я закрываюсь, — предупредил букмекер. — Вы слышите? Лошадей выводят на старт. В этот момент за его спиной возник Том и… толкнул его прямо на Максима. Это было так неожиданно, что Максим совершенно растерялся, не смог устоять, и они оба оказались на земле. Когда они с отчаянно ругающимся букмекером кое-как встали на четвереньки, Сидни рядом уже не было. Том тоже предусмотрительно исчез. Вне себя от бешенства, Максим кинулся на поиски, локтями расталкивая плотную толпу. Увы, он прекрасно понимал, что все бесполезно. На этот раз свидание наверняка назначено за пределами ипподрома, один господь ведает, где. Но Максим был в таком бешенстве, что не мог сдаться, даже зная, что проиграл. Он еще раз заглянул в пространство под трибунами, никого, разумеется, там не нашел и снова принялся рыскать в толпе. Тем временем забег начался. Толпа волновалась, тысячи глоток вопили, оглушая Максима. — Ладас! — Исингласс, давай, шельмец! — Поднажми! — Ладас, твою мать! — Элмонд впереди! На полкорпуса! Чаще всего повторялось имя Ладаса. Похоже, он всерьез претендовал на победу. Людское море вытолкнуло Максима к сектору трибун, который занимала избранная публика. Там были ложи принца Уэльского, герцога Кембриджского и других небожителей. Максим остановился под ложей лорда Розбери. Там, разумеется, царило огромное волнение. Все гости вскочили на ноги, держа у глаз бинокли, и чуть ли не лезли друг другу на плечи, чтобы лучше видеть. Только сам Розбери смирно сидел на своем месте, демонстрируя немного ироническое спокойствие, и лишь одна деталь выдавала его подлинное душевное состояние — сигарета, которую он изысканным жестом держал на отлете, погасла, а он этого не замечал. Если так подумать, необычно, что министр курит сигареты. Сигарета — это что-то легкомысленное и почти богемное. Все подобные ему высокопоставленные и солидные джентльмены предпочитали сигары. Фрэнсиса в ложе, разумеется, не было. Экстатический рев толпы возвестил о том, что Ладас пришел первым. Проклятие, тяготевшее над его владельцем, было развеяно. Поднялось всеобщее ликование. Люди прыгали от счастья, бросали в воздух шляпы. Победу народного любимца лорда Розбери они, видимо, воспринимали как свою. Толпа бросилась к ложе героя и устроила оглушительную овацию. Розбери, все еще невозмутимый и лишь слегка улыбающийся, подошел к барьеру и приветствовал зрителей. В других аристократических ложах тоже аплодировали. Розбери поклонился принцу Уэльскому. Этому триумфу, казалось, не будет конца. Максим никак не мог выбраться из плотной толпы. Даже когда появились полицейские и принялись расчищать проход, чтобы Розбери и его гости могли покинуть ложу, он все равно оставался затертым и прижатым к лестнице. — Никто не видел Дугласа? — послышался голос спускающегося министра. — Кажется, он встретил приятеля и ушел куда-то с ним, — ответил другой мужской голос. — Он вам очень нужен? — Хотел отправить пару телеграмм. — Будет вам, их и без вас отправят в огромном количестве… О боже мой! Вас сейчас разорвут любящие избиратели, мой дорогой, берегитесь. Продолжения разговора Максим не услышал, потому что Розбери и его спутники нырнули в людской водоворот, который закручивался вокруг них, несмотря на все усилия полицейских. Элеонора могла быть довольна: ее непутевый муж не только принял решение ночевать дома, но и объявился ровнехонько к обеду. “Ты не хотела, чтобы я уезжал надолго, и вот я вернулся пораньше”, — мог бы сказать он, но у него не нашлось душевных сил для такого притворства. Он вообще был не в состоянии разговаривать сейчас с Элеонорой и, приехав домой, прошел в свой кабинет и опустился в кресло, глядя перед собой тупым остановившимся взором. Но Элеонора сама заглянула к нему. — Максим, — ахнула она, увидев его, потрясенного и потерянного. — О, Максим… “Я должен собраться, — сказал он себе. — Я должен вести себя, будто ничего не случилось”. Но он не мог ни улыбнуться жене, ни встать при ее появлении, ни сказать что-нибудь обыденное. Его лицо исказила гримаса отчаяния. Элеонора обняла его, прижала его голову к груди. Ее легкие прохладные пальцы зарылись в его волосы. — Милый, милый, — вздохнула она. — Как ужасно ты запутался. — Это пройдет, Леа, — пообещал он сдавленным голосом. — Это просто настроение. Завтра все будет по-прежнему, вот увидишь. — Ты можешь рассказать мне все, — вдруг решилась она. — Я не буду ревновать. Я знаю, что не имею право на это. Я… я не была тебе хорошей женой… — Ты прекрасная жена, Леа. В тысячу раз лучше, чем я заслуживаю. Пожалуйста, прости меня. Не покидай меня. Я смогу это пережить, но только если ты будешь со мной. Я был дураком, но теперь все кончено. Все кончено, — повторил он и зарыдал, уткнувшись лицом в ее грудь.