Зелёный — цвет вины

Модный дом “Коррингтон” стал настолько процветающим, что вести дела по старинке было невозможно, и Максим решился выпустить первую коллекцию. Для этого, помимо смелости, готовности рискнуть и вдохновения, потребовалось много ткани, которая была в основном закуплена у Блейка. Чтобы отметить сделку, Максим пригласил мистера Блейка с женой к себе на обед. Деловое сообщество не простило бы ему, если бы он и в этот раз пренебрег обязанностью поддерживать добрые отношения с поставщиками. Миссис Блейк, едва войдя, первым делом бросилась к младенцу, которого держала на коленях Элеонора. — Что же это за сладкая булочка? Ты мой маленький ангел! Посмотрите только, как она улыбается! Что за плутовка! О, да, мисс Синтия, боюсь, вы вырастете той еще кокеткой. Малышка в самом деле уже вполне явственно демонстрировала желание всем вокруг нравиться и щедро дарила всему миру свои беззубые улыбки. Внимание незнакомой леди ее нисколько не смущало, и, разлегшись на материнских коленях, она радостно болтала в воздухе ножками, и из-под кружевного подола показывались круглые мягкие пяточки. — А какое прелестное платьице! — продолжала ворковать миссис Блейк. — Ну еще бы, недаром наш папочка кутюрье. Ах, дорогая, какая вы счастливица, — обратилась она к Элеоноре. — Я бы так хотела маленькую хорошенькую девочку, которую можно наряжать как принцессу! Увы, у меня растут одни мальчишки, а с ними сплошные хлопоты и нервы и никакой радости: шумные, грубые, неопрятные, дерзкие! Зато мистер Блейк, конечно, доволен. Он уже заказал, представьте себе, вывеску “Блейк и сыновья”. Всем мужчинам нужны только мальчики. Мистер Коррингтон, наверное, тоже ждал сына? — добавила она, интимно понизив голос, но Максим все равно услышал и возразил: — Отнюдь нет, миссис Блейк, я всегда мечтал о дочери. Я нахожу, что женщины — это чудо природы. — Вы большой оригинал, мистер Коррингтон, — изрекла миссис Блейк несколько недоверчиво. — А имя вашей дочке тоже вы придумали? Должно быть, оно французское? Никогда в жизни не встречала особу, которую звали бы Синтией. — М-м-м… нет. Это, скорее, греческое имя, — ответил Максим, на мгновение отведя взгляд. — Оно означает “рожденная на горе Кинф”. Так называли Артемиду, целомудренную богиню охоты. — Вот, значит, как, — неопределенно отозвалась миссис Блейк, снова повернулась к Элеоноре и принялась обсуждать с ней вопросы кормления, детские болезни и трудности найма порядочной няни. Мужчины тем временем курили и говорили о политике. — Я читал, что королева собирается предложить Солсбери составить новый Кабинет, — разглагольствовал мистер Блейк, — потому что в либералах она разочаровалась. Да и кто в них не разочаровался? Мы столько лет терпели этого маразматика Гладстона в надежде, что за ним придет Розбери. Нечего сказать, дождались! Да уж, премьерство лорда Розбери, на которого вся Британия возлагала такие надежды, оказалось сплошным недоразумением. Начал он вполне бодро, но прошло всего несколько месяцев, и его будто подменили. Официальные бюллетени сообщали, что премьер-министр болен, но никто не знал, чем. Говорили, что он постарел лет на двадцать и не поднимается с постели. Еще говорили, что из-за неврастении и постоянной бессонницы он начал злоупотреблять морфием. Дела государства Розбери совершенно забросил, не появлялся в Уайтхолле, не подписывал документы. В правительстве начался разброд и шатание, хаос нарастал, и бесславная отставка нынешнего Кабинета представлялась лишь вопросом времени. Все задавались вопросом: что случилось с прогрессивным и деятельным министром, от которого столь многого ждали? Максим, в свою очередь, удивлялся: неужели никто не догадался, что это — разбитое сердце? Загадочная болезнь постигла Розбери вскоре после того, как в газетах появилось сообщение о гибели в результате несчастного случая на охоте Фрэнсиса Дугласа, виконта Драмланрига, барона Келхэма. По-видимому, эта утрата и сломала Розбери, и он утратил интерес и к своему высокому призванию, и к самой жизни. “Не моих ли рук это дело?” — спрашивал себя Максим и не находил ответа, но надеялся, что смерть Фрэнсиса никак не связана с письмом, которое он давным-давно отдал маркизу Куинсберри. Он вовсе не желал Фрэнсису смерти даже тогда, почти три года назад. Его вполне удовлетворило бы, если бы удалось навлечь на бессовестного сопляка позор и жизненный крах, но смерть — нет, ради бога, пусть живет как можно дольше и каждый день жалеет о содеянном. Наверное, это и в самом деле фатальное стечение обстоятельств. Несчастные случаи на охоте действительно ведь происходят. Гораздо сильнее, чем Фрэнсис и Розбери, Максима беспокоил Оскар. Маркиз Куинсберри публично объявил его содомитом, и Оскару не осталось ничего другого, как подать в суд на клевету, и это оказалось страшной ошибкой, потому что маркиз притащил в суд множество доказательств, изобличающих Оскара. Оказалось, что он давно уже нанял частных детективов, которые следили за Оскаром, вели учет всем его компрометирующим знакомствам и собирали показания свидетелей. Дело, таким образом, грозило обернуться весьма скверно. Оскар был арестован. Его окружение — все эти эстеты, с которыми Максим когда-то засиживался на поздних ужинах в отдельных кабинетах, — было охвачено паникой. Кто мог, сбежал за границу. Максим и сам следил за процессом со страхом и просматривал отчеты из зала суда, боясь встретить в них свое имя. Какой ужасной насмешкой судьбы было бы наказание за прошлые грехи, настигшее его именно сейчас, когда он стал отцом! К счастью, он так и не попал в поле зрения правосудия, как, к слову, и Сидни Гринвуд. Должно быть, они оба слишком давно сошли с орбиты Оскара и о них попросту все забыли. Но, несмотря на то, что Максим уже года два не имел ничего общего с этой компанией, он был по-своему признателен им всем. Как это ни парадоксально, но благодаря им он научился любить женщин. Им, а в особенности Сидни, он был обязан своим нынешним счастьем с Элеонорой. Они показали ему, как сложны и многообразны человеческие чувства, и научили ходить нехожеными тропами. И вот он сидит в своей уютной гостиной, его жена держит на руках их дитя, а Оскар в тюремной камере… Не сам ли Максим отправил его туда? Он снова и снова вспоминал свою единственную встречу с маркизом Куинсберри, слепую злобу и бешеную ненависть в его маленьких глазках. Снова и снова он видел, как кладет письмо на колени этому человеку. Не было ли письмо тем самым камешком, который сдвинул лавину? Чувствовать себя определенно виноватым легче, чем не знать доподлинно, виноват ты или нет. Может, Максим слишком много на себя брал и из гордыни преувеличивал свою роль в таких эпохальных событиях, как суд над Оскаром или падение правительства. Ему не с кем было поговорить и снять тяжесть с души. Элеонора до сих пор не знала о том, что он сделал, и он не решался ей рассказать. Служанка вышла и сообщила, что обед подан. Элеонора передала Синтию няне, перед тем с нежностью коснувшись губами макушки, прикрытой кружевным чепчиком. Когда няня уже уносила ее, Синтия выглянула поверх ее плеча и улыбнулась отцу — почему-то персонально именно ему, будто почувствовала его душевное смятение и хотела подбодрить.