Зелёный — цвет вины

Бози пребывал в убеждении, что участие в художественном оформлении квартиры Фрэнсиса дает ему право пользоваться ею на равных с законным владельцем. Поссорившись с Оскаром или просто сочтя, что им надо отдохнуть друг от друга, он перебирался жить к брату. Хотя это было чревато новыми разногласиями с Розбери, узнай тот о визитах Бози, Фрэнсис не возражал. У него было только одно условие: не таскать к нему домой мальчиков. До поры до времени Бози даже соблюдал это правило или, во всяком случае, не давал оснований заподозрить себя в обратном. Но однажды Фрэнсис вернулся домой под утро. Он был на приеме в посольстве Нидерландов по случаю дня рождения королевы Вильгельмины (государыне исполнилось двенадцать лет), а после, несмотря на поздний час, отправился домой к Розбери, чтобы репетировать с ним первую речь, которую должен был послезавтра произнести в Палате лордов. Их распорядок дня в последнее время были настолько напряженным, что другого времени для подготовки к выступлению не нашлось. Своей речью Фрэнсис собирался поддержать законопроект о предотвращении жестокого отношения к детям, внесенный в нижнюю палату Ричардом Халдейном. Розбери одобрил эту тему как подходящую для дебютной речи, заметив, что Фрэнсис слишком молод и еще не завоевал репутацию, чтобы высказываться по первостепенным вопросам. Однако Фрэнсис и этот вопрос находил вполне серьезным. Розбери не особенно волновали чужие дети, но он сам никак не мог забыть ужасную картину: его маленький брат Бози от отцовской оплеухи летит через всю комнату и врезается в противоположную стену с ужасным, гулким звуком. Если удастся покончить с подобным, то он, Фрэнсис, сможет сказать о себе, что не зря жил на свете. — …Я уверяю вас, достопочтенные лорды, — говорил он, стоя возле горящего камина в кабинете Розбери, — что это зло процветает не только в трущобах, среди нищеты, грубости нравов и пьянства. В особняках Белгравии и родовых замках его не меньше, только там оно более скрыто от глаз, ведь туда не заглядывают представители благотворительных обществ и всевозможных комитетов по надзору. Именно поэтому у недобросовестных родителей из высших классов особенно развязаны руки в отношении тех, кто во много раз слабее их и полностью от них зависит, и некому вмешаться и заступиться за жертв… — На этом месте он осекся и нерешительно спросил: — А если кто-нибудь подумает, что я говорю о себе? — Ну конечно, подумают, — подтвердил Розбери. — Любой, кто знает, чей ты сын, подумает так, но это пойдет тебе на пользу, потому что лорды действительно склонны верить, будто над детьми издеваются только в Ист-Энде, следовательно, к чему волноваться? Ты напомнишь им о существовании в их собственной среде таких персонажей, как маркиз Куинсберри. Продолжай. Фрэнсис произнес речь до конца. Они с Розбери разобрали его жестикуляцию и манеру держаться. Затем вместе переделали несколько слабых мест. Была глубокая ночь. В доме царила тишина — все, кроме них, спали. Поэтому, покончив с делами, любовники приглушили свет в кабинете и позволили себе несколько поцелуев в темном уголке. Фрэнсис позволил бы и больше. — Давай прямо здесь, — он повлек Розбери на диван, ухватив за орденскую ленту (министр все еще не избавился от протокольного костюма, в котором присутствовал на приеме в посольстве). Но, конечно, Розбери уперся. — Фрэнсис, нет. — Никто не услышит. Мы одни. — Что на тебя нашло? — Именно сейчас такая хорошая возможность… — Фрэнсис! — Розбери решительно вырвался из его объятий и отступил от дивана, поправляя ленту. — Иди домой, пожалуйста. Я хочу этого не меньше, чем ты, поэтому не искушай меня. Твоя “хорошая возможность” может обойтись нам очень дорого. Именно так люди и попадаются. Фрэнсис отправился домой пешком — он жил недалеко от Беркли-сквер, и дойти было быстрее и проще, чем искать кэб в такой час. По дороге он злился и жалел себя. Видит бог, он жутко устал от самодисциплины и осмотрительности. Он молод, и иногда ему необходимо просто наслаждаться жизнью, забыв обо всем. Как Розбери этого не понимает?! Сам-то он в возрасте Фрэнсиса жил куда как весело, ни в чем себе не отказывая, ни в девочках, ни в мальчиках. Себя он не лишил лучших лет жизни, как пытается лишить Фрэнсиса. И что же он обнаружил, придя домой усталым и в дурном настроении? Бози в постели с мальчиком! Если Фрэнсис не убил их обоих на месте, то исключительно потому, что мальчик был просто чудесен: маленький, с тонким и шелковистым, еще подростковым телом и гладким андрогинным личиком, которому размазанные румяна и помада придавали фантастический шлюховатый вид. За такими мальчиками — утонченными, женственными, будто сбежавшими сквозь дыру во времени из гарема какого-нибудь развратного правителя поздней Римской Империи и чудом очутившимися в Лондоне конца девятнадцатого столетия — они с Бози одержимо охотились в прошлом, но это было чертовски редкое удовольствие. Слишком редкое, чтобы от него отказываться даже теперь, когда, казалось быть, уже поздно стремиться к таким радостям. К тому же, Фрэнсис был голоден. Поцелуи в кабинете раздразнили его аппетит, злость подлила масла в костер желания. В общем, он не устоял. Первая же ночь с Розбери сделала очевидным, каким примитивным и лишенным воображения любовником Фрэнсис был до этого. Своей неумелостью он лишал огромной доли удовольствия не только мальчиков, но и себя самого, ведь настоящее любовное наслаждение — штука обоюдная, и когда вы оба охвачены желанием и сходите с ума, тогда и получается отличный, долгий, страстный акт, в финале которого вы умираете и попадаете на небеса. Теперь, вооруженный новыми знаниями и умениями, Фрэнсис устроил для юноши хорошую прелюдию и как следует его разогрел, а прежде чем вставить, дал ему небольшую дозу хлороформа. Результат был самый впечатляющий. Мальчик оказался чертовски горячим. Он восхитительно стонал и издавал еще множество забавных звуков — что-то вроде всхлипывания, поскуливания и жалобных ахов. Ему была свойственна особая развратная покорность — не пассивность и безразличие, а именно покорность, словно он в самом деле был рабом для удовольствий, которого с детства этому учили и который не видел для себя иной роли, кроме как служить идеальным орудием чужого наслаждения. Никогда еще Фрэнсис не испытывал в такой полноте власть над другим человеком. Бози не нашлось роли в их развлечениях и места в их постели, и он оделся и отчалил из жилища Фрэнсиса в огромном негодовании, которое было вполне естественно и справедливо, ведь это он нашел мальчика и имел право снять сливки. Фрэнсису было совестно, но остановиться он не мог. Он слез с мальчишки и отправил его восвояси, когда утро уже было в разгаре. Ему давно уже следовало сидеть за своим столом в министерстве и переделать первую порцию неотложных дел. Когда он наконец добрался туда, едва переставляя ноги после бессонной ночи, Розбери уже был на месте и, конечно же, вне себя из-за непредвиденного исчезновения секретаря. — Где ты был, скажи на милость? — осведомился он грозно. Само собой, Фрэнсис ожидал этого вопроса и по дороге на службу тщательно обдумывал ответ на него. Важно было сочинить что-нибудь такое, что может умилостивить Розбери и не вызвать у него подозрений. Он чертовски проницателен, а Фрэнсиса видит просто насквозь. Поверит ли Розбери, если услышит, что Фрэнсис пришел домой и взялся еще раз перечитывать и править свою речь и сам не заметил, как уснул за письменным столом и продрых допоздна? А если нет? Если поймет, что ему лгут, и заподозрит измену? Ведь Фрэнсис в самом деле изменил ему. Именно так это называется. Но едва он услышал в свой адрес раздраженный тон, которым сам постеснялся бы обратиться даже к своему слуге, как все опасения вместе с чувством вины мгновенно отступили. — Я вчера лег очень поздно, если ты помнишь, и поэтому проспал, — ответил он сухо. — Также напоминаю, что фатальную оплошность такого рода я допустил первый раз. — Для любого из моих секретарей первый раз стал бы последним, — заявил Розбери. — Надеюсь, ты не ждешь к себе особого отношения? “Ну конечно, — желчно подумал Фрэнсис, — с чего бы? Ты всего лишь со мной спишь. Подумаешь, какое дело. Откуда тут взяться особому отношению?” Он мрачно и упрямо молчал, уставившись на рисунок паркета. — Разбери сейчас же этот бардак, — приказал шеф, драматическим жестом указав на свой стол, заваленный документами. — Да, сэр, — сухо ответил Фрэнсис и принялся за работу. Однако он не выспался и был ужасающе медлителен и рассеян, поэтому раздражение шефа вызывал на каждом шагу. Наконец Розбери сам додумался до объяснения, которое Фрэнсис придумал для него, но так и не представил. — Да что с тобой такое? — воскликнул он, когда обнаружил, что Фрэнсис дважды выпустил один и тот же циркуляр. — Ты сам не свой сегодня! Волнуешься из-за своей речи? — Он подошел ближе и вгляделся в лицо секретаря. Фрэнсис поспешно отвернулся, испугавшись, что каким-то образом выдаст неприглядную правду. — Хорошо. Иди домой и постарайся отдохнуть. Хотя это было сказано мирным тоном, и вообще, Розбери, похоже, уже пожалел о своей суровости, враждебность Фрэнсиса не улеглась. Раз к нему так относятся, значит, он имеет полное моральное право снова пуститься во все тяжкие. Вместо того, чтобы в самом деле поехать домой, он отправился в “Савой”, где жили Бози и Оскар. Вот перед кем он действительно виноват и с кем следовало помириться, так это с братом, которого он так бесцеремонно лишил законной добычи. Бози, естественно, все еще был разобижен, но вместе с тем грехопадение Фрэнсиса доставило ему радость, поэтому добиться его прощения удалось без особого труда. На правах родственника Фрэнсис напросился на ужин, который Оскар в четверг устраивал в ресторане “Флоренс”. О намечающемся ужине ему рассказал маленький Сидни — та самая сладкая куколка, с которой он провел ночь, — и предложил встретиться там. Что ж, мальчик был достаточно хорош, чтобы увидеться с ним еще, а если не с ним, то с кем-нибудь похожим. На ужинах Оскара угощение всегда было наивысшего качества. Фрэнсис только сейчас осознал, до какой степени соскучился по атмосфере этих ужинов. Если он будет появляться на них изредка и соблюдая осторожность, ничего страшного ведь не случится? — Что это на тебя нашло? — ахнул Бози в притворном испуге. — Как же твои строгие правила? — Изредка, очень-очень изредка правилами можно и пренебречь, — подмигнул Фрэнсис и немедленно удостоился одобрительного кивка от Оскара: — Мне нравится ваше настроение. Вы определенно на пути к тому, чтобы признать: правилами можно пренебрегать всегда, особенно когда они строгие. В этом состоит единственное правило, которое следует соблюдать в любых обстоятельствах. Маркиз Куинсберри никак не отреагировал на автобиографические детали в речи Фрэнсиса и, судя по всему, даже не узнал о них. Дебют наследника на политической арене не вызвал у него ни малейшего интереса. Сам маркиз давным-давно потерял место в Палате лордов, когда со скандалом отказался принести присягу королеве, и с тех пор это учреждение и происходящие в нем события его совершенно не занимали. Поэтому Фрэнсиса доставила в Вестминстер карета с гербами Розбери, и сам же Розбери сидел рядом с взволнованным дебютантом, успокаивал и давал последние наставления. Он заботливо поправил воротничок Фрэнсиса и узел галстука и тут обратил внимание: — Где же твоя знаменитая бутоньерка? В тот день Фрэнсис вставил в петлицу заурядную гвоздику цвета слоновой кости. — Я подумал, что гранат слишком вычурный, — объяснил он, — и не подходит к случаю. — Вот уж вздор. Он уже стал твоей эмблемой. Не отказывайся от него в такой важный час. — Розбери стукнул тростью в стенку кареты и велел кучеру заехать в цветочный магазин, хотя время поджимало. Речь Фрэнсиса была принята хорошо и даже вызвала дебаты (больше всего лордов беспокоило, как на практике будет осуществляться надзор за родителями, чтобы не распускали руки не по делу, потому что любое вмешательство в семейные дела совершенно недопустимо), но в целом законопроект Халдейна был одобрен верхней палатой. В тот же день Розбери устроил обед в честь Фрэнсиса (хотя, по-хорошему, это тоже было делом маркиза Куинсберри, но раз уж отец не потрудился, то никто не счел неуместным, что шеф и ментор молодого человека взял эту задачу на себя). Он пригласил ближайших политических соратников и переполненного гордостью дедушку Монтгомери, поэтому общество за столом собралось исключительно мужское, совсем как на ужинах Оскара, только атмосфера была, разумеется, совсем другая. Дело было не в том, что тут все любили женщин. По правде, насчет некоторых (особенно насчет старого холостяка сэра Эдварда Гамильтона и Реджи Бретта, который холостяком не был, но все равно, было в нем что-то подозрительное) чутье подсказывало Фрэнсису, что тут все не так просто. Однако даже в том случае, если его догадки верны, они не станут обсуждать свою частную жизнь друг с другом. Они владеют собой и не имеют слабостей, или, вернее, хорошо контролируют свои слабости. Они полны достоинства, безупречны и неуязвимы. Фрэнсису нравилось быть среди них, нравилось дышать в атмосфере власти, солидности и респектабельности. Ему хотелось стать таким же, как они, эти могущественные, важные люди. Как героя дня, его усадили во главе стола напротив хозяина. В прежние времена это место занимала леди Розбери. Теперь ее портрет висел в простенке — несомненно, для того, чтобы безутешный вдовец по-прежнему мог, сидя за столом, видеть напротив дорогое лицо. Ее присутствие все еще ощущалось в доме, ее мудрые темные глаза следили за всеми, в том числе за молодым любовником мужа. До сих пор Фрэнсиса это не беспокоило. Ему почему-то казалось, что леди Розбери даже рада его появлению и относится к нему благосклонно, хотя, возможно, он просто привык к ее портретам повсюду, и они перестали его нервировать. Однако за тем ужином ее взгляд, направленный прямо ему в затылок, был каким угодно, но только не доброжелательным. Она определенно знала о его неверности и была им недовольна. Это все чушь, уговаривал себя Фрэнсис, пустые суеверия. И все-таки ему было неуютно с леди Розбери за спиной, и он то и дело ежился. Так ли уж он неблагодарен? Бесспорно, Розбери его благодетель, но и Фрэнсис немало сделал для него. Он отдал ему свою красоту и молодость, вернул радость жизни (Розбери сам так говорит). Что до физической верности, то со стороны Розбери было бы крайне эгоистично требовать ее. Он должен понимать, что Фрэнсиса влечет к юности, как и его самого. За что Фрэнсис действительно заслуживает осуждения, так это за неосторожность. Что, если мальчишка надумает шантажировать его или просто начнет болтать направо и налево о том, как они кувыркались. Пожалуй, не стоит больше встречаться с этим Сидни или как его там и вообще, быть осмотрительнее в знакомствах. Фрэнсис решил, что на ужин к Оскару завтра не пойдет. На следующий день ему пришлось выдержать тяжелую борьбу с собой. Он хотел Сидни, у него вставал при одной мысли об этом чертовом Сидни, и он долго колебался и пытался придумать, как бы им встретиться без лишнего риска и компрометации, но так ничего и не придумал и в конце концов взял себя в руки и с многочисленными извинениями и расшаркиваниями написал Оскару, что, к сожалению, ужасно занят сегодня и на ужин прийти не сможет. Фрэнсис решил провести вечер дома с учебником немецкого, хотя едва ли немецкая грамматика могла принести мир в охваченную страстями, уставшую от аскезы и бунтующую душу. И вдруг к нему заявились Бози и Оскар. — Вы разве не должны быть на своем ужине? — удивился Фрэнсис. — Нам было по пути, и мы решили захватить тебя, — объяснил Бози. — Поедем вместе. — Но я ведь написал вам… — Если вы писали сегодня, то, боюсь, мы не получили вашего послания, — ответил Оскар. — Мы весь день провели на репетиции “Женщины, не стоящей внимания” и не заходили домой. Что содержалось в вашем письме? Надеюсь, безудержная лесть и воскурение фимиама? — Мои глубочайшие извинения, Оскар, — грустно улыбнулся Фрэнсис. — Шеф завалил меня просто кошмарным количеством работы, которая вся должна быть сделана сегодня. Поэтому я написал вам о том, что не смогу, увы, быть на вашем ужине. — Так закончи свою работу, Фрэнсис, — предложил Бози и прошел в гостиную. — Мы тебя подождем. Можем даже помочь тебе. Я уверен, что Оскар сможет составить какую-нибудь ноту или меморандум. — Я могу даже войну объявить, — подтвердил Оскар, — кому угодно, кроме Бразилии. Я решительно против войны с Бразилией и прошу не ждать от меня никакого содействия в этой чудовищной затее. А эти обои необходимо срочно заменить. Молочно-белый хорош в естественном освещении, но в электрическом свете он утрачивает самые нежные и благородные из своих оттенков и становится просто вульгарным. Да, боюсь, что я ошибся. Этой комнате нужен серебристый, а не молочно-белый. Фрэнсис прошел в свой кабинет и уселся за письменный стол, притворяясь, будто занят работой, пока Оскар и Бози курили в гостиной и обсуждали, что еще нужно переделать в интерьере. Если он протянет время достаточно долго, им надоест ждать, и они уйдут без него, но хватит ли терпения у него самого? Тот факт, что его письмо не было получено адресатом, мог оказаться знаком судьбы. Высшие силы намекали, что он может пойти на ужин, что это будет правильно. — Я закончил и скоро буду готов, — объявил Фрэнсис, заглянув в гостиную, и кнопкой звонка вызвал камердинера. В ресторане “Флоренс” его настроение снова качнулось в сторону осторожности и сдержанности, чему способствовало неумеренное и назойливое любопытство свиты Оскара. Они сто лет не видели Фрэнсиса и все обступили его и принялись расспрашивать, дразнить, насмешничать. Он представлял себе, какие догадки они все строят относительно его внезапного появления и сколько будет разговоров и сплетен. Боже, какую глупость он совершил. Зачем он сюда пришел? Маленький Сидни, как и обещал, был тут — просто воплощенный соблазн со своими медовыми кудряшками, яркими зелеными глазами и розовыми губками. Но Фрэнсис мысленно дал себе по рукам. Этой ошибки он не совершит. То, что он появился на этом ужине, само по себе плохо, но флиртовать с мальчиком и уж тем более затевать с ним шуры-муры — это просто губить себя. — Кажется, это моя добыча, которую ты так благородно у меня отнял, — заметил Бози, прищурившись на Сидни. Фрэнсис сделал вид, будто едва может вспомнить, о ком речь. — Ах, да. И в самом деле, он. Можешь наверстать упущенное. Обещаю, что на этот раз не буду мешать. — Иди к черту. Я ни за кем не подбираю объедки. Это было не слишком похоже на правду, ведь большая часть мальчиков, с которыми братья имели дело, уже являлись чьими-то объедками. Чистая как снег невинность попадалась крайне редко. Но Фрэнсис не стал говорить об этом, понимая, что на самом деле отталкивает Бози в Сидни: в достопамятную ночь тот откровенно и бестактно предпочел ему Фрэнсиса, а такое не прощалось. Чтобы умилостивить Бози, который опять начал дуться, Фрэнсис нежно обнял его одной рукой и поцеловал в висок. Сидни тем временем весь извертелся от кокетства и бросал в сторону Фрэнсиса долгие многозначительные взоры, но они остались без ответа. Порочное создание разобиделось: оно явно рассчитывало на продолжение их связи. Но, как и все подобные мальчишки, Сидни быстро утешился: после нескольких неудавшихся попыток обратить на себя внимание Фрэнсиса он как ни в чем не бывало принялся заигрывать с типом, сидевшим рядом с ним. Несмотря на то, что Фрэнсис сам принял решение не иметь больше никаких дел с Сидни, ему сделалось досадно. Он завидовал безымянному типу, который будет в эту ночь держать в объятиях шелковистое юношеское тело. Ему бы ничего не светило, если бы Фрэнсис только мог!.. Как хорошо, как легко, должно быть, жить, когда ты никто и никому до тебя нет дела. — Кто это такой? — спросил Фрэнсис у Бози и указал взглядом на удачливого обожателя Сидни. — Понятия не имею, — Бози слабо дернул плечом. — Очередное открытие Оскара. Открытие Оскара воспользовалось счастливым случаем и поспешило умыкнуть Сидни, даже не дожидаясь окончания ужина, что, впрочем, было предусмотрительно, потому что маленького потаскуна в любой момент мог сманить кто-то еще. Почему-то удовлетворение от собственной моральной стойкости и благоразумия оказалось удручающе слабым. Во всяком случае, его было недостаточно, чтобы компенсировать для Фрэнсиса более низменное удовольствие, от которого он отказался. А может, морального удовлетворения в принципе не существует. Это выдумка ханжей и резонеров, которым надо убедить ближнего своего, что, отрекаясь от наслаждения, он получает что-то взамен. Именно так скажет Оскар, если его сейчас спросить. У Фрэнсиса окончательно испортилось настроение. Всякое желание оставаться на ужине пропало, и он принес извинения и ушел вскоре после Сидни и его дружка. Прошло дня три или четыре. Фрэнсис обедал в ресторане “Солферино” с несколькими молодыми сослуживцами, с которыми приятельствовал. Отмечали назначение одного из них, энергичного и честолюбивого Уильяма Тинна, советником посольства в Португалии и, соответственно, провожали в дорогу. — Берегитесь, Дуглас, — вдруг сказал Рональд Мунро-Фергюсон, встряв в обсуждение кадровых перестановок в консульском департаменте. — Кажется, на вас положили глаз. Вон за тем столиком у окна. Под общие смешки Фрэнсис повернул голову и увидел компанию из троих мужчин и одной женщины. Которая вовсе не была женщиной. Даже если бы Фрэнсис не узнал милый и своеобразный овал лица в форме сердечка, маленький розовый ротик и большущие глаза, он непременно вспомнил бы зеленое шелковое платье, которое в самом деле было очень красивым и дорогим. Сидни обладал редким, хотя едва ли востребованным и заслуживающим уважения талантом — он феноменально представлял из себя женщину. Когда он был в платье, вооруженный веером и прочими мелочами, с которыми обращался весьма умело, по нему просто невозможно было догадаться, кто он на самом деле. Даже Фрэнсис с трудом верил своим глазам или, вернее, своей памяти. Видимо, благодаря этой способности мальчик попадал в места вроде “Солферино”, куда его иначе на порог бы не пустили. В тот момент Сидни будто вовсе не замечал Фрэнсиса и кокетливо смеялся над шутками своих кавалеров. — Эта особа чуть дыру в вас не прожгла взглядом, — объяснил Мунро-Фергюсон, — пока не была замечена мною. Фрэнсис равнодушно пожал плечами и вернулся к прерванному разговору: — Что касается Эшфорда, джентльмены, я не меньше вас был удивлен этим назначением. Клянусь вам всем, чем хотите: лорд Розбери никогда не обсуждает со мной свои планы. Но леди в зеленом уже занимала его сотрапезников не меньше, чем взлеты и падения в консульском департаменте. Что было хуже всего, Фрэнсис с этой минуты тоже не мог думать ни о чем другом. Все эти дни он старался выбросить Сидни из головы и жить так, будто ничего не было. Черт его принес сюда! Вдруг Сидни поднялся из-за столика, кокетливо простился со своими приятелями, которые хватали его ручки и умоляли остаться, и направился к выходу грациозной, безупречно женственной походкой. На его губах играла легкая улыбка, от которой обозначились милые ямочки на щеках. Фрэнсис старался даже не смотреть в его сторону, но Уильям Тинн вскочил и бросился следом, как фоксхаунд, преследующий добычу. Через несколько минут он вернулся. — Увы, джентльмены, сегодня леди занята и не сможет проводить меня в Саутгемптон. Однако она обмолвилась, что обедает в “Солферино” по вторникам — к сведению Дугласа и остальных, кто может быть заинтересован. — Тинн уселся за стол и снова разложил на коленях салфетку. — Она не так уж и молода, как показалась мне на первый взгляд, но, ей-богу, все равно хороша. Промучившись от невыносимого голода еще несколько дней, Фрэнсис не выдержал и обратился к Альфреду Тейлору с просьбой найти для него подходящий товар. Он убедил себя, что на самом деле сходит с ума вовсе не по Сидни. Ему просто нужен мальчик, в сущности, любой, лишь бы отвечал его вкусам. Как ни был хорош в постели Розбери, он не мог удовлетворить все желания молодого возлюбленного. Теперь неудовлетворенная сторона Фрэнсиса проснулась и требовала своего. А Сидни просто подвернулся под руку и воплотил в себе все удовольствия, которых Фрэнсис так долго был лишен. Только и всего. Он снабдил Тейлора подробнейшим описанием того, кто требовался: не старше двадцати лет, волосы золотистые, глаза зеленые, невысокий рост, тоненький, но не слишком заморенный, чтоб было, за что подержаться, чистая светлая кожа и никаких волос на теле. Будет забавно, подумал он, если Тейлор пришлет к нему не кого иного, как Сидни. Но в номер, снятый Фрэнсисом в доме свиданий, проскользнул просто юный кокни, формально подходящий под описание, но лишенный даже проблесков очарования и соблазнительности. Разделся как на приеме у доктора, неумело отсосал и на том был отпущен. А жажда Фрэнсиса, разумеется, нисколько не утихла. На следующий вторник он сдался и пришел в “Солферино” один. Просидел там как дурак почти до одиннадцати над обедом, который не лез в горло, потому что не было аппетита. Сидни так и не объявился, что было особенно обидно, потому что за прошедшую неделю Фрэнсис видел его дважды: один раз в женском обличье, когда он ехал в кэбе с каким-то джентльменом (кажется, тем самым, которого подцепил на ужине у Оскара), а второй раз — в мужской одежде за столиком кондитерской, весьма сладострастно слизывающим с ложечки крем. Увы, в кондитерской Фрэнсис был с детьми Розбери и подойти к мальчишке не решился. После неудачи в “Солферино” Фрэнсис еще раз обратился к Альфреду Тейлору и на этот раз прямо попросил свести его именно с Сидни. — Я понимаю, о ком вы говорите, милорд, — вздохнул Тейлор. — Меня очень часто спрашивают об этом юноше, но я, к своему стыду, никому не могу помочь. Его нет здесь, — он постучал пальцем по объемистой потрепанной записной книжке — подробнейшему в Лондоне реестру всех мальчиков, предлагающих себя за скромную (или не очень) плату. Рядом с именем и адресом Тейлор бисерным почерком вписывал другие важные сведения: возраст, цвет волос, рост, телосложение, особые приметы и умения. Записная книжка Альфреда Тейлора вызывала всеобщее восхищение. Это был титанический, героический труд, за который Тейлор заслуживал памятника. Оскар сравнивал его перечень с гомеровским каталогом кораблей (не в пользу Гомера), а Бози как-то выразил опасение, что если книжка попадет в руки полиции, то и поразвлечься будет не с кем, потому что все доступные мальчики разом окажутся арестованы. — Он предпочитает держаться сам по себе. Похоже, воображает себя королевой красоты. Сколько я к нему ни обращался и ни объяснял, что мы можем быть полезны друг другу, — все напрасно. Я могу, если вам так сильно нужно, разузнать для вас его адрес, но дальше действуйте сами. “Ах, богиня Венера еще и задирает нос!” — подумал Фрэнсис с негодованием. От адреса он отказался, не желая признавать, что ему так сильно нужно. В конце концов он столкнулся с Сидни (в мужской одежде) в баре отеля “Сент-Джеймс”. На этот раз все звезды сошлись: и один, и второй были без лишней компании, и никому из них не надо было спешить. — Фрэнсис! — приветливо улыбнулся Сидни, когда тот присел рядом с ним за длинную стойку. — Вот это встреча! Как поживаешь? Он держал себя так, будто они с виконтом Драмланригом были старыми приятелями. В первую минуту эта непосредственность обезоружила Фрэнсиса, и он принял такое обращение как должное и спросил: — Выпьешь чего-нибудь? — О, как мило с твоей стороны, — Сидни снова очаровательно улыбнулся. Казалось бы, что порочного и возбуждающего может быть в этих детских ямочках на щеках? А вот поди ж ты. — Я бы выпил абсента. Он принялся трещать о вечеринках, ужинах, театральных премьерах, о том, кто с кем встречается, словом, болтал вздор, который подобные создания вываливают на своих приятелей при долгожданной встрече. Это было сущим издевательством в свете того, как долго Фрэнсис разыскивал его, хотя, конечно, мальчик мог об этом и не знать. Видимо, он был просто от природы пустоголовый и непосредственный как канарейка или маленький игривый котенок. — Давай пойдем куда-нибудь, — предложил Фрэнсис, когда они выпили по стакану абсента. Вести мальчишку к себе домой он не собирался, но ему было известно достаточно мест, где можно снять комнату. — Зачем? — Сидни захлопал ресницами, словно отродясь не ходил никуда с джентльменами. — Затем, что я хочу тебе вставить, — терпеливо объяснил Фрэнсис. — О… — Сидни рассмеялся. — Ну что ж, ты мне тоже всегда нравился, Фрэнсис, и я был бы даже не против еще раз побаловаться с тобой, но теперь у меня есть постоянный друг. Так уж вышло. — Полагаю, что друг, который дал тебе полсотни, тоже имеет право называться постоянным. До сих пор Фрэнсис немного раскаивался в своей безумной щедрости, но сейчас благодаря ей он мог предъявить права на Сидни. Тот, похоже, был с этим согласен и возражать не стал, с серьезным видом нахмурил лобик, решая дилемму. — Ах, вот как. Ну ладно, — Сидни принял решение и улыбнулся. — Не люблю быть в долгу. Давай встретимся завтра в семь часов в “Кеттнерс”, и я расплачусь сполна. — В “Кеттнерс”? — поморщился Фрэнсис. Это был один из самых фешенебельных ресторанов, где легко можно было наткнуться на знакомых. — Я буду в платье, — пообещал Сидни, поняв его затруднения. — Если тебя увидят в обществе красивой девушки, в этом ведь никто не усмотрит дурного? “Арчи, может, и усмотрит, — подумал Фрэнсис, — если до него дойдет, что меня видели в ресторане с какой-то шлюхой”. — Должен предупредить тебя, Фрэнсис, — прибавил Сидни с комичным достоинством, — что я не общаюсь с джентльменами, которые ценят меня недостаточно. Если ты думаешь, что “Кеттнерс” слишком шикарное место для меня, то иди сразу к черту. Максим, мой постоянный друг, водил меня туда уже несколько раз. Фрэнсис согласился на “Кеттнерс”, потому что слишком сильно хотел мальчишку. К тому же, это было лишь тактическое отступление. Как только он доберется до хорошенькой круглой попки Сидни, тогда и покажет, что было ошибкой ставить ему условия. Фрэнсису повезло не обнаружить в “Кеттнерс” знакомых лиц. Наверное, кто-то из обедающих узнал его, но, по крайней мере, не нашлось никого, с кем ему пришлось бы раскланиваться. Сидни опоздал, но не сильно — ровно настолько, насколько опаздывает уважающая себя кокотка. “Только бы он не захотел красоваться за столиком до закрытия”, — подумал Фрэнсис, которому не терпелось перейти к главной цели этой встречи. Ключ от меблированной комнаты в его кармане уже успел нагреться от постоянных прикосновений. Сидни грациозно опустился на стул, который отодвинул для него официант, и расправил вокруг себя складки зеленого шелка. Затем достал из бархатной сумочки с золотым замочком конверт и через стол протянул Фрэнсису. — Вот твои пятьдесят фунтов. Прости, я обналичил чек, но, к счастью, шестое чувство подсказало мне не тратить деньги. — Ты издеваешься надо мной? — медленно спросил Фрэнсис. Конверт он не взял, и Сидни подержал его в протянутой руке какое-то время и наконец небрежно уронил на скатерть. — Ну что ты. Я просто не люблю быть в долгу, я же тебе сказал. — Это твой новый друг велел тебе поступить так? Ты ему все рассказал? Сидни сжал губки и взглянул на Фрэнсиса с кроткой укоризной. — Почему ты думаешь, будто без подсказки я не пойму, что это попросту унизительно, когда к тебе относятся как к вещи? Я взял твои деньги, пока думал, что это подарок, но если ты, оказывается, меня купил, то уволь, я в такие игры не играю. Фрэнсис слушал его с недоверчивой улыбкой, переходящей в гримасу злости. Он просто не мог понять, о чем говорить проклятый мальчишка, что он, разрази его гром, имеет в виду?! Из всего спича Сидни ему было ясно только одно — в меблированные комнаты тот с ним не пойдет или, по крайней мере, заставит как следует себя поуговаривать. — Что здесь унизительного? — спросил наконец Фрэнсис, принужденно засмеявшись. — Ну конечно, это был подарок, причем такой, какого ни один из твоих собратьев в жизни не получал. Если ты знаешь кого-нибудь, кому отвалили пятьдесят фунтов за одну ночь, покажи мне этого героя. А ты можешь получить и больше, если прекратишь ломать эту комедию… — Ну, все, хватит, — Сидни с достоинством поднялся со стула, не забыв расправить и отвести назад шлейф — совсем как леди, для которой это движение при вставании было механическим и почти инстинктивным. — Ты по-прежнему очень мне нравишься, и у нас еще что-то может получиться, когда ты научишься себя вести. — Сядь, — попросил Фрэнсис. — Не хочу. Ты был груб со мной, испортил мне настроение, и я ухожу. Вся кровь бросилась Фрэнсису в голову. Он со вчерашнего дня ждал этой встречи, продумал в подробностях все, что сделает с Сидни, когда они они окажутся в укромной меблированной комнате, и оказался совершенно не готов к тому, что что-то может пойти не по плану. Поэтому он забылся и кинулся за Сидни, и вышла безобразная сцена, за которой с удовольствием наблюдал весь ресторан. Конверт с деньгами остался лежать на столе и, скорее всего, достался счастливому официанту, убиравшему столик. Хотя нельзя исключать и того, что леди в зеленом платье вернулась позже и потребовала назад свое достояние. Розбери, по счастливой случайности, вовсе не заметил, что Фрэнсис охвачен эротической манией. Он вообще мало что замечал вокруг себя в тот период, потому что приближался день Дерби. Министр почти не появлялся на рабочем месте. Фрэнсису приходилось чуть ли не каждый день кататься за подписями и инструкциями в Ментмор. В тамошних конюшнях обретался скаковой жеребец Ладас — главная надежда своего хозяина. Розбери наблюдал за его тренировками, за тем, как его вышагивают, чистят, кормят, поят, убирают его денник, и чуть ли не принимал во всем этом личное участие. Каждый день Ладаса осматривал ветеринар. В какой-то момент ему показалось, что конь странно подергивает шеей. Заподозрили травму, и с той поры состояние шеи Ладаса стало одной из центральных тем в разговорах Розбери и Фрэнсиса. Обсуждали они также аппетит Ладаса, его стул, его работу на очередной тренировке и всевозможные слухи о его соперниках. Только раз Розбери задумался о том, что его молодой возлюбленный, кажется, вовсе не разделяет этой одержимости. Во время одного из монологов он вдруг осекся и рассмеялся: — У тебя сейчас в точности такое выражение лица, как у Ханны. Она тоже слушала меня чрезвычайно терпеливо. А на скачках сидела рядом со мной в ложе, сложив руки на коленях, чтобы было не видно со стороны, и вязала. — Прекрасная находка, — сказал Фрэнсис. — Мне надо научиться вязать. Время еще есть. — Я-то думал, все юноши интересуются скачками… — Я не такой юноша, как другие, — подмигнул Фрэнсис и продолжал уже не столь веселым тоном: — Отец просаживает кучу денег на скачках. Должно быть, поэтому я их терпеть не могу, как и все, что связано с ним. К тому же, когда я служил в армии, о скачках постоянно говорили в офицерском клубе, а от офицерского клуба и тамошних разговоров меня с души воротит до сих пор. — Прости меня, мальчик, — Розбери взял его руку и поднес к губам. — Скоро я снова смогу говорить на более приятные для тебя темы. После Дерби я вернусь к тебе. Обещаю. Фрэнсис ответно сжал его пальцы. — Я знаю, Арчи. К тому же, я был наслышан о тебе и твоих лошадях еще до того, как мы познакомились, поэтому вполне понимал, с кем связываюсь. Не волнуйся, я полон терпения совсем как леди Розбери. При других обстоятельствах он бы, наверное, давно уже впал в бешенство и закатил патрону сцену в стиле Бози, но сейчас вся эта свистопляска вокруг Ладаса была ему только на руку. Конечно, после афронта в “Кеттнерс” лучшее, что мог сделать Фрэнсис, это выбросить раз и навсегда из головы проклятого Сидни. Было, наконец, ниже его достоинства бегать за этим бестолковым, несговорчивым, наделенным прямо-таки шокирующим самомнением существом. Но Фрэнсис ничего не мог с собой поделать и продолжал появляться, как зверь на охоте, во всех барах и пабах, где был шанс хотя бы издали увидеть Сидни. Он сам не знал, на что надеется. Мальчишка строил ему глазки, расточал улыбки, подходил поболтать, будто между ними ничего не случилось, но в руки упорно не давался. Никогда в жизни Фрэнсис не подвергался таким издевательствам. Обиднее всего было то, что он знал: его страсть подпитывается исключительно недоступностью Сидни. Как только он получит мальчика и насытится им, она сразу пройдет. Наконец настал день Дерби — и, судя по всему, последний день относительной свободы Фрэнсиса. Словно в ознаменование этого, Розбери пригласил Фрэнсиса остановиться на ночь в своем эпсомском имении Дурданс. Предполагалось, что эту ночь они в кои-то веки проведут вместе, дабы Фрэнсис подсластил для патрона горькую пилюлю поражения. В том, что Ладаса и его владельца ждет именно поражение, не было ни малейших сомнений. Правда, тренер, Мэтью Даусон, воспитавший за свою почти сорокалетнюю карьеру множество победителей Дерби, заявил, что Ладас — лучший конь, с которым ему доводилось работать. Но что-то подобное говорили про всех лошадей, выставленных Розбери, — до тех пор, пока они не бежали Дерби. Игроки, народ суеверный, шептались даже о фамильном проклятии. Никто в роду Примроузов не выставлял лошадей на скачки, и только нынешнему графу с чего-то пришло в голову, что рок не имеет над ним власти. Как и всегда в судьбоносные моменты, Розбери казался веселым и беззаботным, поил своих гостей шампанским в ложе, а потом, поскольку до забега оставалось время, они все отправились последний раз взглянуть на Ладаса. И вдруг во время этой экскурсии на конюшни Фрэнсис увидел за оградой не кого иного, как Сидни. Это был конец всему. Фрэнсис твердо намеревался посвятить этот день Розбери и вести себя идеально, но это благородное намерение мгновенно растворилось в его сознании как туман после восхода солнца. Какого дьявола мальчишка забыл на эпсомском ипподроме именно в этот день? Почему именно сейчас и ни минутой раньше или позже он оказался у ограды конюшен? Сидни был в обществе своего постоянного друга (какая наглость и какое свинство — демонстрировать этого типа Фрэнсису), но, конечно же, не преминул бросить в сторону короткий, но выразительный, совершенно бесстыжий взгляд, на который Фрэнсис насадился как на крючок, и его просто потянуло в ту сторону. — Дуглас! — громко позвал Розбери, и только тогда Фрэнсис очнулся и увидел, что их компания уходит, в то время как он стоит на месте как заколдованный. Он ускорил шаг и догнал остальных, гадая про себя, заметил ли Розбери, на кого смотрел секретарь, и не возникло ли у него никаких подозрений по этому поводу. Но Розбери, судя по всему, просто не увидел Сидни. Представители его класса обладали способностью искренне не видеть пигмеев, копошащихся у подножья общественной лестницы. Фрэнсису тоже не пристало обращать на них внимание и обнаруживать свое знакомство с ними, поэтому он чинно занял свое место в ложе Розбери и постарался выбросить Сидни из головы. Главный забег должен был начаться с минуты на минуту, когда в ложу заглянул слуга и склонился к уху Фрэнсиса: — Милорд, к вам посыльный. Фрэнсис заколебался, заподозрив, что посыльным может оказаться Сидни собственной персоной, что он выкинет прилюдно какой-нибудь фокус, с него станется… Но все-таки кивнул, давая понять, что готов принять посетителя. В ложу бочком пробрался не сам Сидни, но личность еще более сомнительная — какой-то малолетний беспризорник, который, правда, был разодет с вульгарным щегольством в новенький клетчатый костюм и сверкающие, явно жмущие ему ботинки, но крысиное личико, лживые глазки и развязные взрослые манеры сразу заставляли усомниться, что все это добыто честным путем. Фрэнсис испуганно покосился на Розбери и его гостей, но они ждали, когда лошадей выведут на старт, и их внимание было приковано к ипподромному полю. Вдобавок, Фрэнсис сидел сзади, как и пристало секретарю — наименее значительной персоне из всех присутствующих. Чтобы увидеть его с посыльным, кому-то из них надо было обернуться. — Синтия просит передать вам, — доложил мальчик, наклонившись и овевая лицо Фрэнсиса духом имбирного пива, — что ей стало скучно и она собирается свалить из этого местечка. Ежели поедете с ней, то вам кое-что обломится, так она сказала. Синтия — так звали женскую ипостась Сидни. Многие из этих юношей любили называть себя женскими именами, так что Фрэнсис не удивился. А вот что было удивительно, так это наглость, с которой Сидни предлагал ему оставить избранное общество и сбежать с ним! Это просто ни в какие ворота. Неужели Фрэнсис в самом деле выглядит таким слюнявым идиотом, готовым куда угодно потащиться за приглянувшимся мальчиком как ослик за морковкой? — Прямо сейчас, — прибавил маленький посыльный. — Синтия будет ждать вас возле ларька, который справа от ворот. Фрэнсис молча кивнул, не сообщая своего решения. Он сам понимал, что согласится, никуда не денется, но капитулировать при этом крысеныше не хотелось. Мальчик, однако, продолжал торчать рядом с ним, выразительно переминаясь с ноги на ногу. Трепета перед важными и шикарными леди и джентльменами, заполнявшими ложу, он явно не испытывал. Фрэнсису пришлось порыться в карманах и вручить ему полукрону. Только тогда мальчик наконец-то исчез, не попрощавшись и даже не поблагодарив. Фрэнсис неслышно поднялся с места, чтобы слинять из ложи следом за ним. Бросил последний взгляд на затылок Розбери, убеждаясь, что тот по-прежнему ничего не видит и не слышит. Но вот Реджи Бретт, как оказалось, обернулся и наблюдает за Фрэнсисом в течение бог знает какого времени. — Лошадей выводят на старт, — сообщил он, видя, что Фрэнсис собирается уходить. Фрэнсис неопределенно кивнул — дескать, знаю, я сейчас — и выскользнул из ложи. К черту Реджи. Какое ему дело? Розбери тоже к черту. Прекрасно ведь знает, что Фрэнсису совершенно неинтересны эти дурацкие скачки. Так почему он должен тратить свое драгоценное время, наблюдая за тем, как Ладас глупо споткнется или заупрямится и финиширует последним? Вместо этого он лучше пойдет заниматься тем, что ему действительно по душе. Но если Сидни надует и не придет или придет, но Фрэнсису все равно ничего не “обломится”... Господи, возможно ли будет удержаться и не убить его за это? Сидни не надул, и они с Фрэнсисом сбежали в Лондон, никем не замеченные, никем не остановленные, и тем же вечером оказались в тихом и укромном доме свиданий. Что было немаловажно, Сидни пришел туда добровольно, сознавая, на что идет, и являясь, таким образом, соучастником Фрэнсиса, поэтому можно было не опасаться, что он побежит в полицию в случае чего. О да, он оказался в полной власти Фрэнсиса, и это было восхитительно. Фрэнсис так давно мечтал о его нежном, горячем и умелом рте, о его гладкой, пропитанной женскими духами коже, о двух упругих половинках, которые раздвигались, как разламывается пополам спелый сладкий фрукт, и можно было воткнуть клинок в ужасно тугое, но волшебно нежное на ощупь отверстие. И вот наконец-то он смог воплотить все свои мечты. Не все его желания находили отклик у Сидни, но деваться ему было некуда. К тому же, он умел извлекать удовольствие из всего, что с ним делали, и пару раз совершенно точно кончил. Но потом наступило утро, и Фрэнсиса опять ждала служба… и Розбери, от которого он довольно бессовестно сбежал, не сказав ни слова. Теперь ему было известно, что как раз в то время, когда они с Сидни со всех ног бежали на эпсомский вокзал, случилось чудо — Ладас пришел первым. А Фрэнсиса не было рядом, чтобы разделить с Розбери миг торжества. И они не провели вместе ночь в Дурданс, как собирались… В этот раз Фрэнсис позаботился о том, чтобы прибыть в министерство в несусветную рань, и, стряхнув с себя усталость и приятную истому, принялся за работу. Он решил не подавать шефу больше поводов для недовольства, чем уже накопилось со вчерашнего дня. Розбери должен простить его, если Фрэнсис действительно вернул ему радость жизни. Ради этого можно закрывать глаза на незначительные проступки своего дорогого мальчика. Успокаивая себя этими рассуждениями Фрэнсис, тем не менее, ждал прихода Розбери с некоторым беспокойством. Что, если тот дорожит им меньше, чем он себе вообразил? Розбери появился в министерстве ближе к полудню. Он вовсе не выглядел разгневанным, а при виде Фрэнсиса сказал только: — А, вот и ты. — Арчи, мне ужасно неловко, — Фрэнсис с виноватым видом приступил к заготовленным объяснениям. — Я не должен был исчезать вот так, без предупреждения… — Бретт сказал, что ты встретил приятеля. Какая удача! Именно это Фрэнсис и приготовился соврать. — Точно, это был приятель, с которым я учился в школе. Вообрази себе, он поставил все на Исингласса, проигрался просто в дым и решил покончить с собой. Я боялся его оставить и… В общем, мы с ним ужасно напились. Я должен был приехать к тебе в Дурданс, но мне было слишком стыдно показываться в таком виде, ведь у тебя наверняка были гости. — О, да, — подтвердил Розбери. — По правде, даже хорошо, что ты не приехал, потому что я и сам выпил лишнего. Не думаю, что моя компания этой ночью доставила бы тебе удовольствие. — Он опустился за свой стол и обозрел корреспонденцию, заботливо рассортированную Фрэнсисом в порядке от самой срочной к менее важной. — У меня лет двадцать не было такого похмелья. Боже мой, как я буду работать сегодня? — Может, тебе нужна инъекция? — предложил Фрэнсис. Сам он чувствовал такое облегчение и эйфорию, будто уже укололся раствором кокаина. Выходит, никакого неприятного объяснения не будет. На этот раз все разрешилось так просто и так чудесно. — Не помешает, — согласился Розбери, и Фрэнсис сбегал к себе, принес склянку с раствором и шприц и заботливо помог шефу снять пиджак и закатать рукав рубашки. За время работы на Розбери он научился делать инъекции с виртуозностью лучшей ученицы Флоренс Найтингейл. Самому ему все эти снадобья были без надобности, но Розбери питал абсолютную веру в медикаменты. “Мы живем на пороге двадцатого века, — говорил он, — и не должны отворачиваться от новейших достижений науки”, — и колол себе кокаин, когда чувствовал себя не в форме, морфий — когда не мог заснуть, и галантно предлагал Фрэнсису хлороформ в интимные моменты. В тот же день Фрэнсис отправил Сидни чек на десять фунтов и записку, в которой назначал новое свидание. Он снова был слишком щедр, но что поделать? Когда мальчик по-настоящему нравится, остается только раскошеливаться. С того дня они с Сидни стали встречаться регулярно. Фрэнсис сам не ожидал, что эта история затянется надолго, но его его влечение не ослабевало. Он был щедр и баловал Сидни, поэтому тот оставил свои взбрыки и вел себя почти идеально, а если и становился по старой привычке стервозным и несговорчивым, Фрэнсис знал, как поставить его на место. Это была приятная маленькая интрижка, отдушина, которой так не хватало в его упорядоченной жизни. Никому от нее не было вреда. Фрэнсис и Сидни встречались под покровом строгой тайны. Мальчик, при всей своей взбалмошности, был не из болтливых или просто дорожил покровителем и не хотел его подвести, понимая, что в противном случае лишится довольствия, а кроме того, возможности проводить время с молодым привлекательным джентльменом, а не с каким-нибудь старым слюнявым распутником. Фрэнсис старался не оставлять в его руках никаких компрометирующих записок и писем и давать ему столько денег и подарков, чтобы у него не возникало соблазна прибегнуть к шантажу. Поэтому свою репутацию он считал вполне защищенной. Что до чувств Розбери, то они никак не страдали, ведь он ни о чем не знал. Фрэнсис безупречно выполнял свои обязанности секретаря и по-прежнему уделял достаточное внимание шефу и его детям в частной жизни. Он проводил на стороне всего-то вечер или два в неделю, а в остальное время они с Розбери по-прежнему были неразлучны, и им было все так же хорошо вместе. Они даже как-то съездили на пару дней в Ментмор, и Фрэнсис имел случай убедиться, что шеф все так же великолепен в постели, несмотря на чары Сидни. Они были совершенно разными, и Фрэнсис получал от них разное. Розбери, по-видимому, останется навсегда, а Сидни рано или поздно сменят другие Сидни. Почему бы такому положению вещей не сохраниться? Но в один прекрасный день оно оказалось под угрозой. Началось все с появления в министерстве Реджи Бретта, который сильно хромал. — Боже! — сочувственно ахнул Фрэнсис. — Что с вами, сэр? Реджи поморщился. — Ужасно глупо вышло. Играл в теннис и оступился при подаче. — Что ж, такое случается. Садитесь, пожалуйста, не нагружайте ногу. Я сейчас узнаю, свободен ли шеф. Но Розбери услышал голоса и выглянул из кабинета сам. — Это вы, Бретт? Пойдемте, прогуляемся немного. На взгляд Фрэнсиса, было негуманно тащить на прогулку охромевшего человека, но Розбери вообще довольно потребительски относился к бедному преданному Реджи, который был готов за него в огонь и в воду. Но это было не дело секретаря, и он просто вернулся к составлению (по заметкам шефа) инструкций для посла в Стокгольме. Норвегия, в нарушение своей унии со Швецией, открыла в Лондоне собственное консульство, что, конечно, вызвало невероятное возмущение и бурные протесты в шведских правящих кругах, и Розбери наставлял посла в том, как их успокоить. Вдруг над столом заработавшегося Фрэнсиса навис посыльный. — Милорд, в приемной ожидает миссис Максим Коррингтон. Она настаивает на встрече с вами. — Миссис Максим Коррингтон?.. — повторил Фрэнсис, озадаченно сдвинув брови. — Впервые слышу это имя. Ну ладно, передайте ей, что я сейчас спущусь. Он, конечно, лукавил: имя было ему знакомо. Максим Коррингтон — бывший дружок Сидни, а сейчас, выходит, пришла его жена. Но зачем? Допустим, ей стало известно о двойной жизни мужа, даже о его шашнях с Сидни, но при чем тут Фрэнсис и как она вообще узнала о нем? Может быть, это и есть шантаж? Тем не менее, он решил в самом деле спуститься: кто знает, что предпримет эта особа, пока он отсиживается в своем уютном кабинете? Какое-то время Фрэнсис стоял в дверях общественной приемной, наблюдая за миссис Коррингтон. Узнать ее было просто, потому что она была единственной женщиной среди посетителей. Довольно молодая, изящная, элегантно одетая, черные блестящие волосы собраны на затылке в объемный узел в форме морской раковины. Приятный и приличный облик сразу расположил к ней Фрэнсиса, который уже накрутил себя до того, что воображал вульгарную бабищу из тех, что промышляли шантажом и прочими темными делами, или разъяренную мегеру. Наконец он решился подойти к ней. — Мадам, я Фрэнсис Дуглас. Вы хотели меня видеть? — Да, я… — Ее щеки слегка порозовели, а в глазах возникло то милое испуганное выражение, которое так подкупает в женщинах. — Простите, что я беспокою вас, не будучи с вами знакомой, но мне нужно сообщить вам кое-что важное о вашем… друге. Его зовут Сидни Гринвуд. Это имя, произнесенное прямо в стенах министерства, заставило Фрэнсиса снова насторожиться. — Как вы сказали, миссис Коррингтон? Мой друг — кто? Боюсь, я его не знаю. — Он растянул губы в улыбке, показывая, что недоразумение его забавляет. Миссис Коррингтон растерялась, даже приоткрыла ротик. Потом заметно огорчилась. Ее тонкие плечи поникли. — О… — выдохнула она. — Вот как?.. Ну, что ж, тогда я… — Не договорив, она повернулась и хотела уйти. Так шантажисты себя не ведут. — Постойте, мадам, — окликнул ее Фрэнсис. — Поймите, что на службе я вынужден быть… осторожным. Миссис Коррингтон выдохнула и улыбнулась с облегчением. — Да, разумеется. Я непростительно беспечна. У меня нет никакого опыта в подобных делах. Может, мы пойдем куда-нибудь, где сможем поговорить свободно? Фрэнсис предложил ей руку, и они вышли из министерства. Прогуливаясь с ним по Кинг Чарльз-стрит, миссис Коррингтон поведала фантастическую историю о том, как к Сидни на улице подошел какой-то тип и предложил денег при условии, что Сидни бросит Фрэнсиса и немедленно уедет в Америку. Когда Сидни отказался, тип схватил его и позвал полицию, чтобы его арестовали. Но Сидни удалось вырваться и сбежать. Полиция гналась за ним по пятам, но он укрылся дома у Коррингтонов, потому что это было единственное место, куда он мог пойти в данных обстоятельствах. По-видимому, он был в большой дружбе не только с мистером Коррингтоном, но и с его женой, которая прекрасно знала о похождениях своего мистера Коррингтона, но не имела ничего против. С таким же пониманием и абсолютным принятием она отнеслась к связи Сидни и Фрэнсиса, разве что смотрела на нее очень романтически. Так, она была уверена, что Фрэнсис, узнав все, кинется очертя голову спасать Сидни как свою даму сердца. Что ж, миссис Коррингтон была из тех леди, которых любой мужчина, даже глубоко равнодушный к прекрасному полу, ни за что в жизни не захочет разочаровать. К тому же, Фрэнсису крайне не понравилась гнусная и бесчестная попытка отнять у него Сидни. С этим определенно следовало разобраться. — Сидни думает, — сказала миссис Коррингтон, — что это ваша семья узнала о вашей… дружбе с ним и приняла меры. Но для маркиза Куинсберри план с подкупом и отправкой Сидни в Америку был слишком сложным. К тому же, маркиз не стал бы действовать настолько скрытно и для начала поговорил бы (и весьма громогласно) с самим Фрэнсисом. Нет, тут определенно угадывалась другая рука. Но чтобы быть полностью уверенным, Фрэнсису требовалось выяснить некоторые подробности, и он отправился с миссис Коррингтон к ней домой. Сидни, как она и обещала, оказался там — в компании мистера Коррингтона, весьма недовольного сложившейся ситуацией. Можно было понять его чувства: Сидни был ему очень дорог, но оставил его ради Фрэнсиса. Наблюдать за их радостной встречей Коррингтону было нелегко. Но Фрэнсис ему не слишком сочувствовал, ведь они поменялись местами. Не так уж и давно давно были времена, когда Коррингтон фланировал под руку с Сидни, а Фрэнсис провожал их голодным взглядом. Красивый мальчик — это явление природы, которое может сделать счастливым только кого-то одного, зато всех остальных — несчастными. Фрэнсис подробно расспросил Сидни обо всех его злоключениях, и подозрения переросли в уверенность, а следом пришла страшная ярость. Он был вне себя, когда понял, что уже долгое время — возможно, с самого начала или даже со встречи на охоте — за каждым его шагом внимательно наблюдали. Следили за его знакомствами, за его времяпрепровождением, возможно, и письма его читали… брр! Было, кроме того, нечто унизительное в том, что никакого наказания за измену не последовало. Все это время Розбери казался любящим и всем довольным. Не далее как вчера он сказал Фрэнсису между делом: “Ты слышал, что открылся ювелирный магазин Рене Лалика? Почему бы тебе не заглянуть? Выбери что-нибудь для себя и пришли мне счет”. Фрэнсис, по-видимому, казался ему настолько неразумным, настолько несамостоятельным, что на него и сердиться не стоило. Появился какой-то там Сидни, который сбивает его с пути? Мы просто уберем Сидни, не тратя времени ни на какие объяснения и разбирательства, и все снова станет хорошо. Совершенно ослепленный бешенством, Фрэнсис ворвался в кабинет Розбери. — Как ты мог?! — закричал он, захлопнув за собой дверь. — Как смел следить за мной?! Его появление было столь молниеносным, что Розбери не успел, по своему обыкновению, снять и спрятать очки. За стеклами в золотой оправе его взгляд был странно мягким, почти беспомощным. — О чем ты?.. — проговорил он растерянно. — О, прошу, давай не будем тратить время и пересказывать друг другу то, что прекрасно известно нам обоим! Это грязно, Арчи, это трусливо и подло! Ты просто попытался провернуть все у меня за спиной, даже не попытавшись поговорить со мной. — Ты тоже не поговорил со мной, — спокойно напомнил Розбери, — когда у тебя появилось новое увлечение. От намека на то, что он и сам не блистал смелостью, Фрэнсис разозлился еще сильнее. — Хорошо, Арчи, — ответил он азартно и зло, — теперь я говорю тебе, что встретил красивого мальчика. Ему девятнадцать лет, и он чертовски хорош: свеженький, веселый и безумно обаятельный. Целовать его — невероятное блаженство. Его тело — как у бронзового Давида Донателло. Никого я еще не желал так сильно, как его. А не признался я лишь потому, что не хотел причинить тебе боль. Розбери медленно снял очки и положил на столешницу. — Как великодушно с твоей стороны. Но представь, что было бы, если бы твою маленькую тайну обнаружил не я, а кто-то другой. — Никто больше не мог ее обнаружить, потому что я был осторожен. — Не смеши. Я разгадал твои осторожные маневры за пару дней, и еще один день понадобился на то, чтобы установить личность твоего Давида. — Это лишь потому, что ты за мной целенаправленно следил. А следил ты потому, что ревновал. Розбери уже овладел собой, и от его смущения и неуверенности не осталось и следа. — Фрэнсис, — сказал он устало, — я не идиот и прекрасно понимаю сам, что юношеское тело всегда будет иметь определенные преимущества перед тем, что могу предложить я. Нет, я не ревную. Но я не позволю тебе путаться с продажными мальчишками. Я уже говорил тебе тысячу раз, что рисковать своей репутацией… — Прости, но я тебе не верю, — нетерпеливо перебил Фрэнсис. — Это именно ревность. Ты просто хочешь, чтобы в моей жизни не осталось никого, кроме тебя. Ты даже с братом пытаешься меня разлучить! И все это, конечно же, прикрывается заботами о моем благе! Но на самом деле ты просто отвратительный собственник! Ты душишь меня этим вездесущим и унизительным контролем, понимаешь ты это?! Несколько томительных мгновений Розбери молчал, глядя перед собой тяжелым остановившимся взглядом. — Как же ты все-таки зелен и глуп, — сказал он наконец. — Прекрасно! — Фрэнсис воинственно вскинул голову. — Я глуп, я рискую своим добрым именем и могу бросить тень на тебя. Может быть, мне уйти? Отчасти это была игра на опережение. С самого начала этого разговора Фрэнсис ждал, что терпение Розбери вот-вот лопнет и тот скажет ему: “Убирайся”. Но этого не произошло даже сейчас. Розбери лишь спросил почти равнодушно: — Ты так любишь этого юношу? — Я люблю свою свободу, — ответил Фрэнсис твердо. — И останусь с тобой только в том случае, если ты не будешь мне мешать. — Предлагаешь мне спокойно смотреть на то, как ты губишь себя и свое будущее? — Предлагаю довериться мне. Если ты беспокоишься за меня — не нужно. Я знаю, что делаю и когда надо остановиться — Надеюсь, ты не рассказывал ему обо мне? — Разумеется, нет! Он никогда не узнает. Да если бы и узнал — ничего страшного. Сидни — хороший мальчик, он мне предан и не доставит никаких неприятностей. — Все подобные мальчики, — Розбери неприязненно поморщился, — неизбежно доставляют неприятности — если не по злому умыслу, то по недомыслию. Ты еще пожалеешь, что связался с ним, и заставишь меня пожалеть, что я допустил это. Но если таково твое желание — изволь. Я не буду тебе мешать. Фрэнсис задержал дыхание. — Правда? — переспросил он осторожно. — Надеюсь, ты не потребуешь письменного обязательства, — слабо улыбнулся Розбери. — Если так, то… — от волнения Фрэнсис не мог найти слов. Как странно: именно сейчас, когда конфликт чудесным образом разрешился, ему вдруг сделалось страшновато. — Я очень рад, что ты меня понял. Мне бы не хотелось, чтобы мы ссорились или хуже того… Потому что ты мне очень дорог, Арчи. Но я не могу принадлежать тебе полностью. Я никому не могу принадлежать полностью. Это для меня важнее всего на свете. — А для меня, — ответил Розбери, и его погасший взгляд снова засветился, — важнее всего ты. Ты сам видишь, на что я готов ради тебя. Отвоевав себе свободу, Фрэнсис позаботился о том, чтобы заполучить Сидни в единоличное владение. Мальчик жил теперь в симпатичном маленьком домике в пригороде. У него было все, что полагается, включая прислугу и карманные деньги. Фрэнсис в полной мере использовал его умение изображать женщину. Они появлялись вместе среди самой приличной публики, и ни у кого не возникло ни малейших подозрений. То, что Фрэнсиса периодически замечали в обществе хорошенькой крошки нестрогих правил, могло пойти ему только на пользу. В общем, он не подвел Розбери — Сидни действительно не доставил им никаких неприятностей. Розбери, со своей стороны, держал слово и больше не пытался разлучить Фрэнсиса и Сидни или причинить Сидни вред. Фрэнсис надеялся, что текущее положение вещей не слишком тягостно для него. Во всяком случае, страдающим Розбери не выглядел. Он был для этого слишком мудр. Между тем наступило время отпусков. Получив от Розбери приглашение на итальянскую виллу, Фрэнсис разрывался между семейной идиллией на море и возможностью махнуть на континент, прихватив с собой Сидни. Он давно уже с завистью слушал рассказы Бози и Оскара об их регулярных вояжах в Париж. Оказаться в этом городе греха с Сидни было безумно соблазнительно. В конце концов Фрэнсис принял соломоново решение: он возьмет с собой Сидни, и они сначала поживут в свое удовольствие в Париже, затем отправятся на юг Франции, а оттуда морем в Неаполь. Париж не обманул ожиданий, и дни, проведенные там, были похожи на волшебный сон. Фрэнсис и Сидни погрузились в пучину такого порока, который до сих пор даже представить себе не могли. Да, это было отличное времечко, но настоящий разгул оказался чертовски утомительным делом. Вскоре Фрэнсис устал, нудная головная боль стала его постоянной спутницей, на абсент он больше смотреть не мог, любовные утехи тоже приелись, а сил едва хватало на то, чтобы доползти из отеля до бульваров и посидеть в кафе. К тому же, он заскучал без хорошего общества. Сидни был идеальным спутником во всевозможных развлечениях и эскападах, но если проводить день за днем исключительно в его компании, то можно было просто одичать. Его недостатки проистекали из достоинств — он был глуп, ребячлив и капризен. Кругозор у него был как у канарейки, всю жизнь просидевшей в золотой клеточке в дамском будуаре. Когда он начинал дуться и кукситься (что делал всегда самозабвенно и артистично), руки Фрэнсиса так и тянулись к его трогательной шейке. Он начал скучать по Розбери. Целый год они день за днем проводили вместе, и было попросту непривычно так долго быть отдельно от него. Фрэнсису не хватало его ума и эрудиции, его силы и твердости, его безупречного вкуса и здравого смысла. Даже деспотизм и требовательность Розбери, которые так раздражали его в свое время и вызывали желание бунтовать, больше не казались таким уж злом, ведь именно эти качества побуждали Фрэнсиса достигать высот. Не хватало удивительно сердечной атмосферы его дома. Хотелось снова стать частью его семейного круга. Поскучав так еще немного, Фрэнсис прервал каникулы во Франции и проследовал в Неаполь. Розбери, похоже, расслабился под итальянским солнцем и ударился в несвойственное ему легкомыслие: когда Фрэнсис телеграфировал о своем прибытии, шеф немедленно пригласил на ужин не только его, но и Сидни, которого до сих пор избегал как чумы. Наверное, это был хороший знак, но Фрэнсис предпочел бы для начала увидеться с Розбери один на один. Впрочем, он не мог отказать: Розбери не мешал развлекаться ему, и Фрэнсис чувствовал себя обязанным выполнить его каприз. Ужин прошел в восхитительной обстановке. Розбери был просто великолепен, истинный цезарь, и Фрэнсис снова почувствовал себя рядом с ним несмышленым желторотым мальчишкой, но это чувство оказалось неожиданно приятным. Он гордился, что любит этого человека и любим им. Однако приятнейший ужин оставил чувство неудовлетворенности. Фрэнсис надеялся, что они проведут ночь вместе. Он не думал о том, как это устроится — на вилле, или Розбери остановится в их отеле, но об этом даже речи не зашло. Фрэнсис объяснил это тем, что с ними неотступно находился Сидни, а при нем они должны были скрывать свои отношения. После ужина он отправился искать фиакр, надеясь, что Розбери последует за ним, и они обо всем условятся, но тот не заметил поданного ему знака и предпочел остаться с Сидни. Фрэнсис даже заподозрил, что шеф сам поддался чарам мальчика и намерен вдали от родины дать себе волю, но нет, Сидни его определенно не заинтересовал. На следующий день с раннего утра Фрэнсис полетел на виллу, оставив Сидни в отеле. Розбери был очень рад его видеть, хотя и заметно удивлен. — О, Фрэнсис! — воскликнул он. — Право, тебе не стоило приезжать. Я же сказал, что работа прекрасно может подождать. — Но я просто хотел тебя увидеть, — растерялся Фрэнсис. — А ты меня нет? — Я всегда рад тебя видеть, милое дитя, ты же знаешь, — ответил Розбери вроде бы вполне искренне, но они по-прежнему сидели в гостиной, при распахнутых дверях, ведущих в сад, и общались на соответствующем случаю расстоянии и в соответствующем сдержанном тоне. И Розбери как будто все устраивало, и он считал такую обстановку вполне подходящей для долгожданной встречи. — Может быть, пойдем в кабинет? — предложил Фрэнсис. Розбери капризно поморщился. — Дорогой мой, сейчас слишком жарко для работы. Я физически ощущаю, как мой мозг растекается, будто сливочное масло, на этом солнце. “Да при чем тут работа?” — подумал Фрэнсис, недоумевая все сильнее. В кабинете они могли бы остаться за закрытыми дверями. Вошел дворецкий и объявил: — La signora Neville-Rolfe e signorina Neville-Rolfe. — Нет! — яростно зашептал Фрэнсис. — Ради бога, ты не можешь принять сейчас эту несносную клушу. Ты занят. Ты нездоров. — Но это будет просто невежливо, — возразил Розбери и кивнул дворецкому, который ввел двух посетительниц. Миссис Невилл-Ролф, жену британского консула в Неаполе, Фрэнсис помнил по прошлому лету. Она была, определенно, в числе тех жен, которые стремятся содействовать карьере своих супругов, обхаживая их начальников. Они заводят дружбу с женами начальников, всячески пытаются проникнуть в их семейный круг, подлизываются и угождают всем, включая дальних родственников и прислугу. В Неаполе миссис Невилл-Ролф энергично предлагала себя Розбери в бесплатные домоправительницы, ведь он, бедняжка, остался без хозяйки, а у него такой большой дом, по правде сказать, скорее замок, чем вилла, и целая тьма слуг. Кто-то должен со всеми этим управляться! Прошлым летом Розбери удавалось как-то отбиваться от ее забот, но в этом году он, похоже, сдался на ее милость, и миссис Невилл-Ролф освоилась на его вилле настолько, что даже притащила с собой дочурку — лилейное белокурое создание лет восемнадцати. Чтобы как-то оправдать свое присутствие, Фрэнсис с кислым видом принялся разбирать корреспонденцию, пока царственно приветливый Розбери угощал посетительниц оршадом и ягодным сорбетом. Невероятно, но было похоже, что он действительно рад их видеть. — Хочу вернуть вашу книгу, лорд Розбери, — сказала мисс Невилл-Ролф чистым, как ручеек, голоском и вручила ему том. — Вы уже прочли! — восхитился Розбери. — За одну ночь. Сама не знаю, почему, но я не могла оторваться от этой истории, будто это какие-то захватывающие приключения. — Человеческое падение — действительно захватывающее зрелище, — серьезно согласился Розбери. — Отчего-то следить за тем, как герой растет над собой, преодолевает обстоятельства и становится лучше, вовсе не так увлекательно. — Вам не кажется, что это не очень хорошо — наслаждаться такими картинами? — с сомнением спросила девушка. — Почему же? Ведь это не живые люди, сочувствовать которым в самом деле велит нам долг, а вымышленные фигуры. К тому же, я сомневаюсь, что вы именно наслаждались. Вы, скорее, волновались и сопереживали, правда же? — О да! До сих пор не могу перестать думать о бедной Жервезе и ее Купо и о том, где они свернули не туда, была ли у них возможность прожить порядочную жизнь или все было предрешено? Фрэнсис вытянул шею, чтобы прочесть на корешке название обсуждаемой книги. Это был “L'Assommoir”[1] Золя — не самое подходящее чтение для юной девицы. Интересно, как мамаша разрешила? Впрочем, судя по тому, что миссис Невилл-Ролф просто слушала разговор с умиленной улыбкой, сама она роман не читала и даже не слышала о нем, а у ее дочки с Розбери появился секрет — единственный ли? Время шло, а гостьи все не собирались восвояси, больше того, завели речь о прогулке в экипаже к гроту Сеяна, и Фрэнсис в конце концов сдался и уехал, разобиженный как ребенок. Что-то непоправимо изменилось, но что именно, он сам не мог сказать, — тончайшие, почти неуловимые нюансы. Розбери больше не любовался им как раньше, в его глазах не светилась страсть. Но ведь он не стал бы скрывать, если бы действительно охладел, правда же? Он оставался доброжелательным и приветливым, Фрэнсис был желанным гостем в его доме… но всего только гостем, а ведь раньше он был членом семьи. Было слишком унизительно допытываться: “Любишь ли ты меня по-прежнему?” К тому же, для такого разговора было невозможно выбрать момент: если прошлым летом Розбери предпочитал уединение, то в этом сезоне его вилла стала подобием королевского двора, куда стекались английские путешественники и иностранцы. Жизнь состояла из званых обедов, поездок к достопримечательностям и оперы. Застать Розбери в одиночестве никак не удавалось, и он сам как будто не усматривал в этом никакого неудобства и не испытывал желания побыть с Фрэнсисом наедине, коснуться его, обнять его, поцеловать, не говоря уж о большем. “Я заеду завтра к десяти”, — сказал ему как-то Фрэнсис, надеясь, что в столь ранний час никаких посетителей не будет. Но когда он приехал, оказалось, что Розбери уже отбыл в город с очередным светским визитом. Фрэнсис в одиночестве прошел в его кабинет, разыскал рабочие заметки и принялся составлять по ним ответы на послания и донесения, но он был не в духе, и сосредоточиться на работе никак не удавалось. К счастью, в этот момент с морского купания вернулись дети. Фрэнсис вышел и хотел поболтать с ними, но и тут что-то пошло не так. Нет, дети не были враждебны или невежливы, они бы никогда не позволили себе такого, но они держали себя с Фрэнсисом точно так же как с любым посторонним взрослым — благовоспитанно, церемонно и отчужденно. И это после всех совместных приключений, после всего веселья! — Как насчет прогулки под парусом? — предложил Фрэнсис в отчаянной попытке навести мосты снова. Залив Позиллипо — это не Торки. Море тут не такое спокойное, плавание среди скал и рифов будет по-настоящему захватывающим. Дети с ума сойдут.— У вас, помнится, была лодка. Давайте попросим завернуть для нас сэндвичи или что они тут делают вместо сэндвичей — и в путь. — Спасибо за приглашение, виконт Драмланриг, — вежливо ответила Сибил, — но мы ждем на ланч Мэри Невилл-Ролф. Как-нибудь в другой раз мы с удовольствием поплывем с вами. Мисс Невилл-Ролф в самом деле приехала, и Фрэнсис убедился, что дети ее обожают. Для девочек она была кумиром: лишь немногим старше, она, тем не менее, уже считалась взрослой, носила длинные платья и украшения, выезжала, танцевала на балах и могла бесконечно рассказывать обо всем этом, равно как давать советы по части нарядов и причесок. Но при этом она не важничала и была всегда готова играть в прятки или жмурки и участвовать в подушечных боях, что импонировало мальчикам. С Фрэнсисом девушка была мила, но отнюдь не проявляла к нему слишком живого интереса, которого он с опаской ожидал от всех незамужних особ ее возраста. Что ж, неудивительно, ведь перед ней маячил более ценный приз — нестарый еще вдовец с огромным состоянием и головокружительными перспективами в карьере. Даже если бы Мэри, забывшись, и кинула взгляд в сторону красавчика секретаря, маменька живо вправила бы ей мозги. Розбери вернулся домой в разгар подушечного сражения в гостиной, и так уж вышло, что круглая думка, пущенная мисс Невилл-Ролф, угодила прямо в голову министра. Мисс Невилл-Ролф чуть не упала в обморок от испуга и принялась лепетать: “О, лорд Розбери, простите меня, лорд Розбери, я не хотела…”, а он стал утешать ее. При этом ему было весело, он смеялся, и дети смеялись, да и мисс Невилл-Ролф в конце концов успокоилась и тоже принялась смеяться. Не смеялся один лишь Фрэнсис, который наблюдал за этой сценой со стороны и чувствовал себя как никогда чужим. — Мы же договорились, что я приеду к десяти, — тихо сказал он Розбери, когда тот выбрался из хихикающего круга детей и подошел к нему. — О, в самом деле? — смутился Розбери. — Прости меня, мальчик, я совсем забыл. Как неловко вышло! Ладно, я сам займусь депешами, будет мне наказание. Неужели, спрашивал он себя, Розбери охладел к нему из-за истории с Сидни? Но почему он не сказал об этом прямо: “Фрэнсис, я этого не потерплю. Это будет конец наших отношений”? Зачем создавать видимость, будто все в порядке и он со всем смирился? И потом, дети уж точно ничего не знают о Сидни. С ними-то что случилось? Они не видели Фрэнсиса около месяца. Неужели этого достаточно, чтобы забыть его? Несколько дней Фрэнсис не появлялся на вилле, надеясь, что рано или поздно Розбери его хватится и пожелает узнать, что стряслось. Проводить все время с Сидни было невыносимо. Мальчик обижался на невнимание и был постоянно в дурном настроении, и это вместо того, чтобы заметить, что Фрэнсис сам не в духе, и стать приятным и веселым компаньоном. За что ему платят, в конце концов, и для чего возят за границу? Уж конечно, не для того, чтобы созерцать вечно хмурую физиономию. Однажды вечером, чтобы развеять скуку, Фрэнсис повез Сидни в оперу и увидел там Розбери. Тот сидел в своей ложе, как всегда, в окружении светских знакомых. Разумеется, мать и дочь Невилл-Ролф тоже были там. Мэри восхищенно слушала, что говорил Розбери, слегка наклонившись к ней. О, он так любит общаться с молодежью, влиять на нее, формировать, как глину, советовать книги, водить в оперу! Что, если он в самом деле увлекся этой бело-розовой девочкой и женится на ней? Он вполне способен испытывать влечение к женщинам. Для него, как он сам не раз признавался, нет никакой разницы — и юноша, и девушка одинаково сгодятся. Пожалуй, для политика законный брак с юной красивой особой предпочтительнее тайного романа с секретарем. Мисс Невилл-Ролф ему не ровня, но вряд ли его это остановит, если вспомнить о его предыдущем матримониальном предприятии[2]. Наконец Фрэнсису повезло. Погода с утра была ненастная, а под вечер начался настоящий шторм со шквалистым ветром и проливным дождем. Буйство стихии застало Фрэнсиса на вилле Розбери, и, конечно, не могло быть и речи о том, чтобы он в такую ужасную бурю возвращался в Неаполь. Розбери предложил ему ночлег, а это значило, что Фрэнсис наконец-то восстановит свои права. То, что его устроили в той самой комнате, где он жил прошлым летом, показалось ему добрым знаком. По спальням все разошлись довольно рано, как это обычно бывает ненастными вечерами, когда словно какой-то инстинкт побуждает человека забраться в постель и укрыться под одеялом. Фрэнсис дождался, когда в окнах погаснет свет, и знакомым маршрутом полез по карнизам и балконам в спальню хозяина. Путь оказался не таким приятным, как год назад. Буря уже стихала, но дождь все равно заливал глаза, мешая видеть, прилипшая к телу одежда сковывала движения, а каменные выступы, за которые цеплялся Фрэнсис, оказались скользкими, и он обламывал ногти, обдирал ладони и наставил себе везде синяков, пытаясь удержаться на мокром граните. Но самым неприятным было то, что двери, ведущие на балкон Розбери, оказались заперты и даже закрыты гардинами. Фрэнсис не решился стучать громко и мог только тихонько скрестись. Его долго не слышали, и он уже успел впасть в полное отчаяние на продуваемом всеми ветрами, заливаемом дождем балконе, когда вдруг темные гардины внутри зашевелились, и между ними показалась рука и отперла балконную дверь. Тяжело дыша, Фрэнсис ввалился в спальню. У его ног мгновенно натекла лужа. — Это ты? — Розбери затянул потуже пояс халата. — Я даже испугался. — Ты не ждал меня? — спросил Фрэнсис в один голос с ним. — Ты не сказал, что собираешься почтить меня своим визитом. — Арчи, — Фрэнсис бросился к нему и вцепился в отвороты бархатного халата, — ты ведь не решил ненароком, будто между нами все кончено? — Зачем ты так говоришь? — А почему ты держишь меня на расстоянии? — Фрэнсис напряженно вглядывался в лицо Розбери, пытаясь угадать настроение, но тот казался совершенно бесстрастным. — Я просто не хотел навязываться тебе, мальчик. Ты казался полностью увлеченным своим Сидни или как его там?.. — Какой вздор, Арчи! Сидни не имеет значения. Это просто развлечение, игра. — Но он действительно очень привлекателен. Отдаю ему должное. — Ах, он тебе тоже понравился! — обрадовался Фрэнсис. — Я говорю умозрительно. — Нет-нет, я вовсе не против, — Фрэнсис обнял его за шею. Бархатный халат стал пропитываться влагой от его мокрой насквозь одежды. — Для этого и существуют такие, как Сидни, — чтобы доставлять удовольствие. Я буду рад поделиться им с тобой. — Спасибо. Оставь его себе. — Не бойся, он умеет молчать, — настаивал Фрэнсис, горячечно шепча Розбери в ухо. Идея показалась ему гениальной. Какой это будет прекрасный выход из всех их затруднений! Розбери сразу откроется истина, которая хорошо известна Оскару: есть любовь — и есть просто удовольствие. Одно нисколько не мешает другому. — Эти мальчики сами не жаждут привлекать к себе внимание, ведь они тоже могут отказаться в тюрьме еще вернее, чем мы. — Фрэнсис, не в этом дело… — Может быть, ты хочешь втроем? Будет забавно! Мне почему-то кажется, что ты пробовал втроем и ничего не имеешь против… — Я уже стар для подобных развлечений, — снисходительно улыбнулся Розбери. — Но я помню, как они увлекают в молодости, поэтому веселись, только не забывай об осторожности. — Если тебе это не нравится, я могу отослать Сидни домой, — решился Фрэнсис. Это была капитуляция, но он был уже готов на любые уступки, лишь бы вернуть все, как было. — И никогда больше его не видеть. — Ну, вот еще. Не нужно таких жертв. — Он все равно уже надоел мне. По правде, он всегда был не более чем эпизодом в моей жизни. Так что это никакая не жертва, особенно если тебе не нравится, что я с ним. — Но я вовсе не имею ничего против… — Арчи, — Фрэнсис умоляюще схватил руки Розбери и прижал к своей груди, — давай будем честны сейчас. Тебе неприятна моя интрижка с Сидни, я это чувствую. Со своей стороны, — не удержался он, — признаюсь, что дико ревную тебя к мисс Невилл-Ролф. Розбери от души рассмеялся. — Что?! Какие глупости! — Тогда почему ты ни на шаг не отходишь от нее? — мрачно осведомился Фрэнсис. — В самом деле? — удивился Розбери. — Надо же, мне и в голову не могло прийти, что моя симпатия к мисс Невилл-Ролф может быть истолкована таким образом. Пожалуй, надо быть осмотрительнее, чтобы не скомпрометировать ее ненароком. — Но симпатия есть? — Конечно. Она очень милый ребенок с живым и оригинальным умом, но всего только ребенок, и я никогда не задумывался о ней в амурном смысле. — Обо мне ты, по-видимому, тоже перестал думать в амурном смысле. — Да что на тебя нашло?! Фрэнсис не мог поверить по-настоящему, что Розбери не охладел к нему и равнодушен к Мэри Невилл-Ролф. Его возражения не убеждали. Они произносились подозрительно небрежно, будто Розбери на самом деле было все равно, верит ему Фрэнсис или нет. Но продолжать этот разговор было слишком унизительно. Он не будет задавать вопросы, жаловаться и упрекать. Он должен просто завоевать Розбери снова, предложить ему то, чего оригинальная умная барышня не предложит даже после свадьбы. Он принялся раздеваться. Мокрый насквозь пиджак тяжело шлепнулся на пол, следом отправился жилет. — Меня просто обеспокоило, Арчи, — сказал Фрэнсис, глядя прямо в глаза Розбери, — что мы уже столько времени одни в твоей спальне, а ты даже не прикоснулся ко мне. Он сбросил с плеч подтяжки и сорвал рубашку. Его белая кожа (этим летом он почти не загорал) влажно блестела. — Ты в самом деле хочешь этого? — спросил Розбери. Не в силах удержаться, он скользил взглядом по линиям его торса. — Ты думаешь, я стал бы себя заставлять через силу? — усмехнулся Фрэнсис, взял один конец его пояса и потянул. Полы халата распахнулись. Они опустились на кровать. Поначалу Розбери был несколько сдержан, но быстро увлекся. Он целовал Фрэнсиса всего, жадно, задыхаясь, оставляя яркие следы, и как же это было хорошо. Фрэнсису наскучила женственность Сидни. Он хотел быть с мужчиной, чувствовать его запах, вес его тела, его напор и силу его желания. — Боюсь, что у меня нет хлороформа, — признался Розбери. Нет, он в самом деле не ждал Фрэнсиса. Но тот слишком сильно хотел пойти до конца, чтобы испугаться небольшого неудобства. — Не страшно, мой цезарь, — улыбнулся он, глядя на Розбери снизу вверх. — Я все равно хочу быть твоим. Пожалуйста, сделай это. Без хлороформа оказалось вполне даже неплохо. Розбери был достаточно умелым, чтобы не причинить настоящей сильной боли. Осталась только сладкая боль и острые уколы наслаждения. Фрэнсис приехал в отель в одиннадцатом часу, прошел в свою комнату и хотел вызвать камердинера, но прежде, чем он успел протянуть руку к звонку, к нему вбежал Сидни. Он был так взволнован, будто Фрэнсис вернулся, по меньшей мере, с войны. — Любовь моя, слава богу! Я так испугался за тебя! Была такая жуткая буря! — мальчик с разбегу бросился ему на шею. — Будет тебе, — отозвался Фрэнсис. — Ты ведь не думал, что мне негде укрыться? — Ты мог не успеть. Мог рухнуть мост или сойти лавина в горах. Не смейся — газеты постоянно пишут о таких случаях. Но я надеялся, конечно, что ты просто остался у лорда Розбери. Ведь так и было? Фрэнсис кивнул, не вдаваясь в лишние объяснения, и аккуратно, но непреклонно отцепил от себя Сидни. Близость мальчика, давно уже оставлявшая его равнодушным, в тот момент была прямо-таки неприятна. Фрэнсис был все еще переполнен блаженством, все еще чувствовал объятия своего цезаря, и чужие прикосновения были как никогда неуместны. Сидни разобиделся из-за прохладной встречи и с несчастным видом забрался в кресло. С некоторых пор он сделался несносно прилипчивым, и, право же, Фрэнсис немного скучал по тем временам, когда он ломался, набивал себе цену, дразнил и выводил из себя. По крайней мере, это было увлекательно и привносило в их отношения охотничий азарт. Надо, в самом деле, поскорее отправить Сидни домой. Фрэнсис принялся раздеваться сам, отказавшись от мысли вызвать Фатрелла: камердинер даже не догадывался, что его хозяин живет вовсе не с женщиной, но поддержание этой иллюзии требовало многих мер предосторожности — например, не позволять Фатреллу видеть мисс Гринвуд вблизи. Сидни наблюдал за ним из своего кресла и вдруг осведомился противнейшим голосом: — Это лорд Розбери тебя так разукрасил? Фрэнсис, только что снявший мятую несвежую рубашку, бросил взгляд в зеркало и с ужасом обнаружил на своей шее, плечах, ключицах множество пунцовых и даже сине-черных отметин. Как у многих блондинов, у него была очень светлая, тонкая и чувствительная кожа… которая легко покрывалась засосами. — Какая нелепая, безвкусная шутка, — бросил он, но, к своей досаде, все-таки покраснел. — А я не шучу, — выдавил из себя Сидни, готовый заплакать. — Что ж, — легко ответил Фрэнсис, — я действительно провел ночь кое с кем, но, надеюсь, у тебя хватит здравого смысла не требовать у меня объяснений и не устраивать сцен. Надежды не оправдались — по крайней мере, последняя. Сидни немедленно закрыл лицо руками и залился слезами. — Тебе мало меня? — спросил он, по-детски всхлипывая и глотая слезы. — Я так люблю тебя, а тебе недостаточно, да? — И ты рассчитываешь поправить дело, закатив мне истерику? — насмешливо спросил Фрэнсис. — Ради всего святого, я ужасно устал. Не действуй мне на нервы. Сидни бросился на кровать ничком и зарылся лицом в подушки, повторяя сквозь рыдания: — В чем я виноват? Что я сделал? Почему ты так ужасно со мной обходишься? Я старался, я так старался угодить тебе во всем! Что же тебе не так? Отчаяние казалось искренним, и Фрэнсис забеспокоился. Ему не хотелось делать из Сидни врага: тот слишком много знал и, хотя едва ли был способен на сознательную подлость, в порыве чувств вполне мог что-нибудь выкинуть. Особенное беспокойство вызвала мгновенная догадка Сидни, что следы лобзаний на теле Фрэнсиса оставил лорд Розбери. Конечно, вряд ли Сидни думал так по-настоящему, но вдруг? — Тише, Сидни, не надо так. Я ведь в любом случае не бросаю тебя совсем… — начал Фрэнсис мягко и присел на кровать, что оказалось ошибкой, потому что Сидни сразу же вскочил с подушек и обвился вокруг него ядовитым плющом, щедро заливая его слезами. — Нет? Как хорошо! Милый, я согласен на все, на все, только бы ты был со мной. Мы можем встречаться тайно, если твой лорд Розбери так ужасно ревнив… — Лорд Розбери тут совершенно ни при чем, — перебил Фрэнсис. — Любовь моя, ты можешь рассказать мне все, как есть, — Сидни нежно взял его лицо в ладони. — Я ведь уже и сам догадался. Он преследует тебя, а ты не знаешь, как от него отделаться. Я прав? Фрэнсис похолодел. — Полнейший вздор, — отрезал он. — Забудь и никогда не повторяй его. Лорд Розбери — очень важный человек, о нем нельзя так говорить, даже если не всерьез. Ты понял меня? — Да, милый, — покладисто покивал Сидни. — Как скажешь. Твоя Синтия — очень-очень послушная девочка. — И на заплаканной физиономии расцвела игривая улыбочка, а следом Сидни как бы невзначай потянул один рукав пеньюара, обнажив плечо. — Но есть в твоих наблюдениях доля истины, — продолжал Фрэнсис мягким, подчеркнуто дружелюбным тоном. — Я думаю, что нам стоит немного отдохнуть друг от друга. Поэтому я не буду возражать, если ты сейчас захочешь вернуться домой… Помолчи ты, бога ради! Я ведь тебя не бросаю. Разве я не обещал, что буду заботиться о тебе всегда? Ну так вот, ты получишь столько денег, сколько тебе нужно. Более того, обращайся ко мне смело всякий раз, когда тебе понадобится… Сидни! Ты можешь заткнуться хоть на секунду и просто послушать меня?! Заливаясь слезами и путаясь в полах пеньюара, мальчик бросился в свою спальню. Несмотря на разбитое сердце, Сидни отказывался даже обсуждать свое возвращение в Англию. Фрэнсис уже начал думать, что от него никогда не удастся избавиться и эта скорбная физиономия будет и дальше маячить поблизости день за днем. Но неожиданно в Неаполе объявился Максим Коррингтон. Выяснилось, что Сидни вызвал своего давнего обожателя, чтобы тот сопроводил его домой, и Коррингтон немедленно примчался. Фрэнсис с облегчением благословил их обоих на дорожку. Он надеялся, что новый старый любовник подействует на Сидни благотворно. Для него самого, однако, отъезд Сидни ничего не изменил. Когда он рассказал Розбери, что отделался от мальчика, тот только пожал плечами, как бы говоря: “Это твое дело”. Он так и не пригласил Фрэнсиса перебраться из отеля на виллу, а напрашиваться самому было стыдно, поэтому они проводили вместе не больше времени, нежели до приснопамятной грозовой ночи, а их встречи были все так же лишены даже намеков на романтику. Розбери оставался светским львом, а находясь в обществе, был исключительно внимателен к мисс Невилл-Ролф. Фрэнсис тосковал и злился, не знал, куда себя деть, ненавидел Неаполь и все здешнее общество и был просто счастлив, когда наконец-то настало время отъезда. Но возвращение в Лондон тоже ничего не изменило. Общение Фрэнсиса и Розбери стало в основном деловым. Они встречались в министерстве, Розбери привычно заваливал секретаря работой, и этим все ограничивалось. — Арчи, — не выдержал однажды Фрэнсис и поймал себя на том, что ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы обратиться к шефу просто по имени. Дистанция между ними к тому моменту восстановилась почти до того уровня, который наблюдался до поездки на конференцию в Вене. И даже, возможно, до Рождества в Ментморе. — Ты все еще не можешь простить меня? — О чем ты? — Розбери подписал последний из стопки документов и протянул ему. — Не надо, пожалуйста, делать вид, будто ты не понимаешь! Все изменилось. Мы стали как чужие друг другу. Сейчас ты, конечно же, спросишь, с чего я так решил… — Спрошу, — подтвердил Розбери, — потому что действительно не понимаю. Чего ты от меня хочешь, собственно говоря? Я все тот же, ты все тот же, мой прекрасный Антиной. — Ты любишь меня? — спросил Фрэнсис с тоской. — Ну конечно. Вот что, пока я не забыл: сейчас сходи, пожалуйста, в архив и найди приложение к договору с Данией восемьдесят восьмого года — о статусе острова… Как же его?.. Остров с нелепым непроизносимым названием. Ты поймешь, о чем речь. “Я не буду навязываться, — думал Фрэнсис, шагая в архив с высоко поднятой и гордо откинутой головой. — Не стану хныкать и умолять. Я не Сидни. Это последний раз, когда я с ним заговорил об этом. Если он хочет, чтобы все просто понемногу сошло на нет, если думает, что когда-нибудь найдет кого-то лучше, чем я, — пусть”. Но, сколько бы он ни принимал таких решений, от одной мысли о том, что все кончено, сердце сжималось от мертвящей тоски. Он знал, что винить может только себя. Это ведь он все разрушил. Но почему Розбери не остановил его, не предупредил? Что за отвратительная манера — ничего не объяснять! Вот и сейчас Розбери продолжает играть с ним в угадайки, вместо того чтобы поговорить прямо или хотя бы не прямо, а как угодно, но поговорить. Измучившись от неопределенности и от невозможности искупить вину, Фрэнсис в одну из бессонных ночей начал писать письмо Розбери, в котором просил принять решение и объявить приговор. Еще несколько дней потребовалось на то, чтобы изложить на бумаге все, что он думал и чувствовал. Наконец Фрэнсис поймал себя на том, что специально снова и снова переписывает и правит письмо, лишь бы не отсылать его: перед близостью последней черты ему вдруг стало страшно, и туманная неопределенность показалась предпочтительнее окончательного разрыва. Устыдившись своего малодушия, он решительно поставил точку и отправил письмо адресату. Ответа не пришло. Возможно, подумал Фрэнсис, он будет устным. На следующий день он, больной от нервного напряжения, ждал решения своей участи. Что он будет делать, если Розбери скажет ему что-нибудь вроде: “Что ж, пожалуй, ты прав. Освободилась должность в министерстве колоний. С удовольствием рекомендую тебя”? Возможно ли, что Розбери примет другое решение? Шеф явился на службу в прекрасном настроении. — Что-то случилось? — спросил он, встретив полный ужаса взгляд Фрэнсиса. — Нет, ничего, — глухо ответил Фрэнсис, больше всего желая схватить тяжелое пресс-папье и запулить ему в голову. Неужели Розбери и после письма собирается уходить от любых обсуждений и просто сделает вид, будто ничего не было? Нет, не может быть. Скорее, он просто решил отложить разговор на потом. Через полчаса заседание Кабинета. Не время выяснять отношения с бывшим любовником. Фрэнсис сопроводил Розбери на заседание. Удобный случай поговорить представился бы, когда они возвращались в министерство, но за ними увязался лорд Кимберли. Фрэнсису пришлось шагать за шефом и Кимберли и слушать, как они обсуждают ирландское самоуправление столь оживленно, будто на свете нет ничего важнее. Наконец они вернулись восвояси. Розбери закрылся в своем кабинете, Фрэнсис маялся в секретарской. Каждый раз, когда шеф вызывал его, у него останавливалось сердце, но речь неизменно шла о работе. — Где донесение из Рима? О боже, какая обстоятельность. Составь, пожалуйста, резюме. — Отправь телеграмму в Каир. — Пригласи Гацфельдта[3] завтра к двенадцати часам. Наконец, уже вечером, Розбери прошел через секретарскую и попрощался. — Ты тоже езжай домой, не засиживайся, — посоветовал он заботливо. Фрэнсис остался сидеть за своим столом в прострации. Может, письмо не успели доставить? Или Розбери не успел его прочитать? По идее, он должен быть заинтригован, увидев письмо от Фрэнсиса, и сразу вскрыть его, но он мог и не разбирать личную почту, он ведь так занят… Одно Фрэнсис знал, что больше не выдержит неопределенности, поэтому вскочил и бросился на ним, надеясь перехватить его в коридоре или на лестнице, но не успел. Он увидел только спину Розбери у самого выхода. Швейцар подал шубу и открыл перед ним двери. Карета уже ожидала у подъезда. Фрэнсис перешел с торопливого шага на бег, выскочил следом и успел запрыгнуть за ним в карету, прежде чем лакей захлопнул дверцу. Розбери воззрился на него с изумлением. — Я не уйду, пока мы не поговорим, — предупредил Фрэнсис с воинственным видом. Розбери кивнул лакею, чтобы тот закрыл дверь, и карета тут же тронулась. — Обязательно было пугать моих слуг? — спросил он сухо. — Обязательно быть таким жестоким? — парировал Фрэнсис. — Арчи, я уже усвоил урок. Я виноват перед тобой, я не достоин тебя… — Опять ты за свое! — Я закричу, если ты и на этот раз начнешь уверять меня, что мне все это только кажется. Скажи, как есть: ты не любишь меня больше. Просто скажи это, и я от тебя сразу отстану. — Фрэнсис, — Розбери взял его мелко дрожащие руки и крепко сжал в ладонях, словно зафиксировал, чтобы унять нервный тремор, — я не могу этого сказать, потому что это неправда. Я люблю тебя. Я просто постарался отойти в сторону, чтобы дать тебе вздохнуть. — Что?.. — спросил Фрэнсис растерянно. — Я не хотел стеснять тебя и покушаться на твою свободу. Ты ведь сказал, что это это главное условие. — Если бы ты мог забыть все, что я тогда наговорил! — закричал Фрэнсис. — Если бы можно было вернуться в прошлое и сделать так, чтобы того разговора не было! Все мои слова были неправдой, я просто сам этого не понимал, потому что я такой идиот… Я люблю тебя больше всего на свете. Мне ничего больше не нужно, никакая свобода, только бы ты был со мной. Ты — самое прекрасное, что есть в моей жизни, самое важное и драгоценное, но я был так глуп, что, когда жизнь подарила мне тебя, я принял это как должное… Он хотел быть мужчиной и держать себя в руках, но слезы полились, несмотря на все волевые усилия и стиснутые зубы. И он зарыдал горько и беспомощно. — Фрэнсис… — Розбери потянулся, чтобы обнять его, но опомнился и отстранился. — Видит бог, ты выбрал неподходящее место для такой бури чувств. — Поехали сейчас ко мне, — выговорил Фрэнсис, задыхаясь. — Пожалуйста. Умоляю. Мне сейчас так нужно быть с тобой. В спальне Фрэнсиса все было зеленое — обои, гардины, ковры, обивка мебели, постельное белье. Лампы под абажурами из толстого хрусталя с золотым напылением бросали вокруг дрожащие блики. Из-за этого Фрэнсису казалось, будто они с Розбери находятся где-то глубоко в толще воды, невидимые для остального мира. — Когда я был молод, как ты, — рассказывал Розбери, рассеянно скользя ладонью по спине лежавшего рядом Фрэнсиса, — у меня была очень большая любовь. Я был готов умереть ради него, совершить любой подвиг… все, кроме одного: я был не способен хранить верность. Вокруг было столько соблазнов и искушений — ну как тут удержаться? Я знал, что причиняю боль Фредди, и ненавидел себя за это, но появлялась очередная светская красавица, модная актриса или, прости господи, какой-нибудь испанский берейтор, и я просто переставал себя осознавать. Способность сдерживать свои страсти приходит только с возрастом, и то не ко всем, поэтому я не осуждаю тебя, я ведь прекрасно понимаю, что тобой двигало, когда ты спутался с тем мальчишкой. Фредди тоже мог бы проявить понимание и сберечь и свои нервы, и мои, ведь меня тоже мучили наши постоянные ссоры, но он был так же молод, как и я. Его не интересовали удовольствия, он страдал другой распространенной юношеской болезнью — был очень правильным и принципиальным и ждал того же от других, в особенности от меня. Ты, наверное, знаешь этот тип юношей-идеалистов с горящими глазами? Ну так вот, Фредди был как раз такой и снизойти к моим маленьким слабостям категорически не мог. К счастью, когда я встретил тебя, то уже нажил кое-какой опыт и знал, чего от тебя ждать. Смею полагать, это было только начало, и ты еще преподнесешь мне немало сюрпризов. Что ж, я и к ним готов. — Больше никаких сюрпризов, — серьезно поклялся Фрэнсис, приподнявшись на локте. Розбери только рассмеялся. — Я даю тебе слово, — настаивал Фрэнсис, наклонившись над ним. — Прекрати смеяться. Я ничего не боюсь так сильно, как оттолкнуть тебя и потерять. Ты не представляешь, в какой агонии я был последнее время, особенно когда ты не ответил на мое письмо… Розбери распахнул утомленно прикрытые глаза и спросил: — Какое письмо? И начался кошмар наяву. Они обыскали всю квартиру Фрэнсиса в надежде, что письмо все-таки не было отправлено и куда-то завалилось, хотя Фрэнсис прекрасно помнил, как вручил его Фатреллу. Для него этот миг был так же памятен, как для Цезаря — первый шаг в воды Рубикона. Фрэнсис допросил Фатрелла, но тот ответил лишь, что отнес письмо к консьержу, как поступает со всей корреспонденцией. Фрэнсис сам бросился к консьержу — но лишь для того, чтобы услышать, что за письмами дважды в день приходит почтальон, а до тех пор они хранятся в конторке. Они перерыли всю контроку, посмотрели на полу, двигали мебель, подняли ковер — письма нигде не было. Тогда они бросились домой к Розбери и подняли все вверх дном там — разумеется, тщетно. Бессильно упав в кресло в разгромленном кабинете, Фрэнсис принялся детально вспоминать события вчерашнего дня. К нему явился Сидни в надежде возобновить их приятный роман, причем пришел он как раз в тот момент, когда Фрэнсис передал Фатреллу письмо. Из-за своих переживаний он был еще меньше расположен общаться с Сидни, чем обычно, и довольно быстро выставил его… Мог ли Сидни стащить письмо у консьержа? Ящики в конторке были открыты, и при определенной ловкости леди в красивом зеленом платье ничего не стоило отвлечь консьержа каким-нибудь пустяком, просунуть руку и стянуть конверт. Неужели?! — Ну конечно! — воскликнул Розбери. — Мальчишка стащил письмо! Я ведь говорил тебе, что ему нельзя доверять! — Я его из-под земли достану и вытрясу из него письмо, — пообещал Фрэнсис. — Нет, я просто убью его! Он немедленно кинулся на поиски Сидни. Дом на Лавендер-Хилл стоял пустой, причем, судя по всему, уже продолжительное время. Фрэнсис полетел в пансион, где квартировал Сидни до переезда на Лавендер-Хилл. — Мистер Фентон! — пьяно обрадовалась при виде его миссис Чемберс. — Ну наконец-то! Давно пора прекратить эту глупую ссору, правда же? Я ни минуточки не сомневалась, что еще увижу вас, что у вас с Синтией непременно все наладится, ведь вы просто созданы друг для друга, такая красивая пара! К сожалению, обеспечить ему воссоединение с Синтией прямо сейчас миссис Чемберс не могла, потому что ее девочка еще утром куда-то ушла и с тех пор не возвращалась. — Я скажу ей, что вы заходили, мистер Фентон, — пообещала хозяйка. — Она от радости с ума сойдет. — Не говорите ничего, миссис Чемберс, — ответил Фрэнсис, сопровождая просьбу двумя шиллингами. — Я хочу сделать ей сюрприз. Зайду еще завтра. Пусть лучше Сидни будет не готов к его визиту. Но, конечно, Фрэнсис не сдался на этом и за ночь обошел все бары и пабы, где обычно мелькал Сидни. Бесстрашно входил в клоаки вроде “Короны” и мюзик-холла “Шарман”. Расспросил мальчишек на Пикадилли. Никто не видел Синтию сегодня, как, впрочем, и вчера, и позавчера. По правде, последний раз ее видели весной. Да, звезда давно уже пропала со сцены. Говорили, что на ней женился молодой лорд и держит ее взаперти, чтобы не гуляла. Утренние газеты разрешили загадку исчезновения Сидни, и Фрэнсис вздохнул с облегчением. Все его тайны теперь покоились на дне Темзы. Он по-прежнему не слишком верил в то, что Сидни способен поднять скандал, но все же так было гораздо надежнее. Однако, когда он пришел на службу и показал Розбери заметку о происшествии на набережной Челси, тот вовсе не обрадовался. Скорее, гибель Сидни показалась ему зловещим предзнаменованием. — Значит, — заключил он, — твое письмо взял кто-то другой. В самом деле, было не слишком логично предпринимать усилия для кражи письма, а потом, заполучив такое оружие, просто броситься в реку. Но кого подозревать следующим? Фатрелла? Консьержа? Что ж, кто бы он ни был, он скоро объявится и выдвинет свои требования. В ожидании этого часа Фрэнсис и Розбери жили в непрекращающемся страхе. Фрэнсиса, вдобавок, терзало чувство вины. Его интрижка с Сидни, доставившая Розбери столько переживаний (хоть он и отрицал это), была лишь меньшей из бед. Проклятое письмо, слишком откровенное, не оставляющее простора ни для какого двойного истолкования, написанное в помутнении рассудка, — вот что было хуже всего. Розбери почти не упрекал его, лишь иногда у него вырывалось: “Как ты вообще додумался написать мне?!”, но от этого Фрэнсису было не легче, напротив, еще хуже. — Арчи, — повторял он снова и снова, — я знаю, что мне нет прощения. Я сам себя не могу простить. Послушай, если что-то произойдет, давай сделаем вид, что ты тут ни при чем. Письмо написал я, и мне в любом случае не удастся отвертеться, но твоего полного имени я не написал ни разу, я это точно помню. Просто какой-то Арчи. Кто посмеет утверждать, что это непременно ты? Особенно если… если ты прямо сейчас, пока еще не поздно, избавишься от меня. Я… — Фрэнсис сглотнул комок в горле, но мужественно продолжал: — Я готов уйти. Ты знаешь, как сильно я люблю тебя, но лучше нам расстаться, чтобы ты не пострадал из-за меня. — Перестань, — ответил Розбери тусклым слабым голосом. — Но в самом деле, Арчи, только так ты сможешь сделать вид, что не имеешь к этому отношения. Если даже случится настоящий скандал и тебя припрут к стенке, ты можешь сказать, что да, я вел себя непристойно и поэтому ты меня уволил. Я готов подтвердить все, что ты скажешь, лишь бы… — Замолчи сейчас же! Я никогда такого не скажу. И никогда не расстанусь с тобой по своей воле. — Розбери пристально, не мигая, смотрел в глаза Фрэнсиса, крепко сжимая его руку. Это была вся близость, какую они могли себе позволить. В этот период им следовало быть осмотрительными вдвойне. — Разве я не говорил тебе, мальчик, что ты вернул меня к жизни? Лишиться тебя? Нет, нет, ни за что. — Но если все это всплывет наружу… — начал Фрэнсис и не закончил, содрогнувшись от ужаса. — В этом случае, — Розбери храбро улыбнулся, — мы сбежим в Неаполь. Вспомни, мы давно собирались это сделать. — Да, но мы хотели сбежать только после того, как ты станешь премьер-министром, — Фрэнсис тоже улыбнулся против воли. — Значит, скорректируем наши планы. На какое-то время Розбери удалось придать Фрэнсису немного оптимизма, но все же было очевидно, что бегство в Неаполь — это вовсе не приятное почетное изгнание. Розбери стремится стать премьер-министром. Он может сколько угодно кокетничать, но это его главная цель в жизни. У него есть программа, он знает, что собирается делать на посту, и все от него ждут великих свершений. Неизвестно, как он переживет, если его карьера так бесславно рухнет, да еще в двух шагах от заветной вершины. На детях скандал тоже скажется ужасным образом. Легко рассуждать о бегстве в Неаполь как-нибудь потом, в один прекрасный день. В этом гипотетическом будущем дети были уже взрослые и живущие своей жизнью. Но если бежать прямо сейчас, то придется тащить их за собой, превратить и их в изгоев на родине, объяснять им, что все это значит, и неизвестно, как они это примут, при всей своей любви к отцу. Если же оставить детей в Англии с перспективой никогда больше их не увидеть, у Розбери разорвется сердце. Успокаивая Фрэнсиса, Розбери явно тоже думал обо всем этом. В этот период у него заметно прибавилось седых волос. Но человеческая природа такова, что пребывать в предельном нервном напряжении долго невозможно. Если ужасная ситуация длится и длится, рано или поздно наступает нечто вроде привыкания. Так и Фрэнсис со временем успокоился и начал думать, что, может быть, ничего и не случится. Неделя сменяла в другую, а письмо до сих пор нигде не всплыло. Никакой злоумышленник не стал бы тянуть так долго — зачем? — В конце концов, — рассуждал Фрэнсис, — иногда письма просто-напросто теряются. Почему бы и моему письму не потеряться? Выпало из сумки почтальона и лежало на мостовой, пока дворник не смел его своей метлой вместе с другими бумажками и прочим сором и не выкинул. Розбери хмуро пожал плечами, явно не допуская, что все может быть так просто и волшебно. И тут Фрэнсиса вызвал к себе отец. Это была в любом случае не та встреча, которую предвкушаешь с радостью, а уж в такое время, когда и без него полно забот, Фрэнсис и вовсе был выбит из колеи. Однако он не удивился. В последнее время маркиз часто приглашал его обсудить ситуацию с Бози и Оскаром. Бози угораздило привлечь внимание отца к своей персоне, когда он вылетел из Оксфорда. Маркиз заинтересовался обстоятельствами исключения, ведь не могли же выгнать сына пэра из-за одной лишь неуспеваемости! Университетское руководство не скрыло от него, что основной причиной было совершенно скандальное поведение лорда Альфреда Дугласа. Маркиз сначала отказался в это поверить, но небольшого собственного расследования оказалось достаточно, чтобы убедить его, что в Оксфорде ему рассказали даже не всю ужасную правду. Далее он открыл для себя существование Оскара, и началось. Маркиз немедленно вызвал Фрэнсиса и Перси, сообщил им ужасную правду о Бози (оба, не сговариваясь, сделали вид, будто крайне удивлены услышанными разоблачениями) и обрушился на них с горькими упреками в том, что они позволили младшему брату погрязнуть в гнусном пороке, не попытались его остановить, не забили тревогу и не известили отца, который слишком занят, чтобы за вами, балбесами, круглосуточно следить. — Особенно ты, — маркиз остановил тяжелый взгляд на Фрэнсисе. — Вы с Альфредом всегда были не разлей вода. Как ты мог не заметить, что с ним творится? — Но ведь он до недавнего времени жил в Оксфорде, — нашелся Фрэнсис. — Мы не так уж часто виделись. — К тому же, отец, — прибавил Перси, — простите, но это все не слишком похоже на правду. Нет, я не могу в это поверить. — Не можешь?! — взревел маркиз. — А в то, что солнце восходит на востоке, ты тоже не можешь поверить?! Шашни твоего брата с Уайльдом — такая же общеизвестная вещь. Все вокруг только об этом и говорят! — Мало ли, что говорят люди, — невозмутимо пожал плечами Перси. — О вас тоже говорят, вы сами знаете, но мы ведь не верим. Мы, собственно, и не слушаем все эти разговоры. Положительно, если кому-то из братьев и надо было стать дипломатом, так это Перси. Фрэнсис же от страха просто онемел. Он боялся, в свою очередь, возбудить подозрения и был занят преимущественно тем, что украдкой изучал свое отражение в зеркале. Не сочтет ли отец его облик неприлично женственным? Не слишком ли изысканно он одет, не слишком ли манерны его жесты и его голос? Он незаметно провел рукой по волосам, пытаясь разгладить тщательно уложенные кудри, и снял и опустил в карман подаренные Розбери кольца. Между тем Перси, не боясь, что его нормальность может быть подвергнута сомнению, продолжал: — С мистером Уайльдом я знаком лично и могу поручиться, что он человек абсолютно порядочный и comme il faut. Кстати, и мама его принимает и даже, полагаю, смотрит на него как на друга семьи. Недавно он гостил у нее в Солсбери — между прочим, с женой и детьми. Все это было бы невозможно, если бы дела обстояли так, как вы говорите. — Что ваша мать принимает этого типа — для меня не аргумент, — отрезал маркиз. — Тоже мне, нашел эталон порядочности и нравственности — женщина, покинувшая законного мужа и живущая непонятно, как, непонятно, с кем! Не удивлюсь, если она поощряет эту связь. Говорят, Уайльд дарит моему сыну драгоценности, как кокотке, и платит за него везде. Да ваша мать с восторгом продаст Альфреда любому, кто предложит такой контракт. Она научилась у своего папаши Монтгомери, тот тоже выдающийся сутенер. Достаточно вспомнить, как лихо он продал мне свою дочурку. Я совершил большую ошибку, когда отдал Альфреда на воспитание этой дамочке. На протяжении этого монолога Фрэнсис и Перси обменивались возмущенными взглядами, и наконце Фрэнсис решился: — Отец, мы просим вас не говорить в подобных выражениях о нашей матери и дедушке. — Не указывай мне, сосунок, что я могу говорить, а что нет, — осадил его маркиз. — Итак, вы оба должны побеседовать с братом. Я, разумеется, тоже побеседую с ним, но в таких случаях семья должна действовать сообща. Даже если он на самом деле не спит с этим мешком дерьма, их отношения выглядят именно так и хотя бы поэтому должны прекратиться. Иначе он мне не сын. Так ему и скажите. Естественно, Фрэнсис и правда немедленно поговорил с Бози, пусть и не в том тоне, которого желал отец, но в ответ услышал лишь сатанинский хохот. Маркиз в самом деле совершил ошибку, оставив младшего сына леди Куинсберри после развода. Если Фрэнсис и Перси, ненавидя и презирая отца, все же были приучены его бояться, то юность Бози не накрывала его мрачная тень, и он был совершенно свободен от этого страха и не ощущал власти маркиза над собой. — Я ему и так не сын, — отрезал он. — А он мне не отец. Если ему что-то не нравится, пусть повесится. То же самое Бози заявил и маркизу, когда тот попробовал к нему сунуться, и отказался расстаться с Оскаром, несмотря на угрозу лишения наследства. На обвинения и запугивания он отвечал такими циничными оскорблениями, что даже маркиза проняло, и он решил не тратить больше времени на вразумление Бози и явился домой к Оскару, но тот его попросту выставил. Тогда у маркиза вошло в привычку общаться с ними через посредничество Фрэнсиса. Он вызывал к себе старшего сына и приказывал ему довести до сведения Бози и Оскара, что им обоим конец, что он уже консультировался с разными высокопоставленными лицами, и они все подтвердили, что по Оскару тюрьма плачет, а что до Бози, то маркиз прикончит его, дегенерата, своими руками, чтобы смыть его гнилой кровью позор с имени Дугласов, и прочее в таком духе. Фрэнсис, которому некуда было деваться, честно выполнял поручение. — Прекрасно! — отвечал на это Бози. — Передай ему… — И далее следовала очередная шокирующая в своем бесстыдстве тирада. — Я не буду передавать это отцу, — ужасался Фрэнсис. — Ты с ума сошел? Общайся с ним, пожалуйста, напрямую, если тебе обязательно надо сказать ему все это. Неужели так необходимо втягивать меня в ваши свары? — Но, Фрэнсис, смотрите на это как на возможность совершенствоваться в будущей профессии, — посоветовал ему как-то Оскар. — На мой взгляд дилетанта (а дилетанты всегда схватывают самую суть), переговоры между державами чаще всего выглядят именно так. — Вы как всегда правы, Оскар, — Фрэнсис невольно улыбнулся. — Именно поэтому я больше не хочу быть дипломатом. — Передумал? — воскликнул Бози. — Вот это новости! Значит, вся эта каторга в министерстве была зря? — Конечно, не зря. Я собираюсь и дальше работать, только в Уайтхолле, а не на дипломатической службе. В действительности Фрэнсис принял это решение исключительно из-за Розбери. Карьера дипломата подразумевала, что он целые годы будет проводить за границей. Разлука его пугала. Он был готов вечно оставаться секретарем, отрекшись от всех своих амбиций. Это было бы удобнее всего. Проходило совсем немного времени, и отец снова вызывал Фрэнсиса, желая узнать, как Бози и Оскар приняли очередной ультиматум. — Ты поговорил с братом? — Поговорил. Но, право, отец, эти разговоры для меня весьма тягостны, и я был бы очень рад, если бы вы впредь избавили меня… — А с Уайльдом? — И с ним. И это было ужасно неловко… — И что они ответили? — допытывался маркиз, предельно равнодушный к неудобствам, которые пришлось пережить его наследнику. — Они удивляются вашим обвинениям и недоумевают, как вам такое в голову взбрело. — То есть, они стоят на том, что между ними ничего нет? Хорошо, если так. Значит, они хотя бы перед тобой стыдятся, потому что в разговорах со мной ни один, ни второй не пытался ничего отрицать. — Люди не очень-то склонны оправдываться, когда их оскорбляют, — не удержался Фрэнсис, и маркиз ожидаемо пришел в ярость. — Ты правда такой болван или только прикидываешься, что тебе наплевать? Позволь тебе напомнить: Альфред позорит имя, которое носишь и ты тоже! — Я все-таки думаю, что вы ошибаетесь, отец, и никто никого не позорит. — Ошибаюсь? Ошибаюсь?! Чтоб черти вас драли, как мне заставить вас всех разуть глаза? Невозможно жить в этом городе и ничего не заметить. Как раз сегодня они проехали мимо меня в кэбе. И знаешь, чем они были заняты? Они… — маркиз смачно плюнул прямо на ковер. — Я просто сам не свой, как вспомню. Они целовались!!! — Может быть, вам показалось, они просто разговаривали, сблизив головы? — предположил Фрэнсис, физически страдая от этого идиотизма. При всей своей грубости, маркиз был не так-то прост. Если он что-то действительно видел, то даже поднаторевший в дебатах и прошедший школу Розбери Фрэнсис не мог убедить его, что на самом деле все было совсем не так. Проще и безопаснее было бы для вида разделить его гнев и ненависть, клеймить Оскара и притворяться, будто он в самом деле пытается повлиять на Бози, но такой уровень лицемерия был Фрэнсису не по силам. Оставалось только ломать комедию. — Убирайся с моих глаз, — брезгливо приказал маркиз. Но Фрэнсис не сомневался, что пройдет время, и отец позовет его снова. Так и случилось. Как всегда, переступая порог отцовского дома, Фрэнсис шел как на казнь и сам на себя досадовал из-за этого нелепого, необъяснимого страха. Казалось бы, что может ему сделать отец? Он взрослый мужчина. Отец, видимо, это тоже понимает, потому что уже много лет даже пальцем его не трогал. Так откуда берется это неприятное тянущее ощущение где-то в области солнечного сплетения и дрожь в коленках, как будто ему снова десять и он идет к отцу, зная, что тот в гневе? Маркиз и в самом деле был в гневе. Когда Фрэнсиса провели в его кабинет, его лицо уже имело густой и равномерный цвет хорошего выдержанного кларета и подергивалось от бешеных гримас. — Скажи-ка мне, Фрэнсис, — начал он хриплым голосом, как будто уже успел наораться, — сколько ты тратишь в месяц? Фрэнсис, приготовившийся к тому, что они опять будут обсуждать Бози и Оскара, растерялся. Он открыл было рот, но не нашел, что сказать, и снова закрыл, нервно облизнув губы. — Ну?! — прикрикнул родитель. — Что ты мнешься? Сколько? — Я… У меня нет долгов, — только и мог ответить Фрэнсис. — Охотно верю, но от этого все становится еще интереснее. — Маркиз кружил вокруг него, не находя себе покоя. — Я c большим интересом прочитал в одном журнальчике описание роскошных хором, в которых ты живешь и в которые меня никогда не приглашали… — Мои двери всегда открыты для вас, отец, — пролепетал Фрэнсис с вымученной приветливостью. — Я просто не думал, что вам нужно приглашение. Он тут же проклял себя за то, что из тщеславия позволил Роберту Хитченсу[4] написать огромную статью о его квартире для Vanity Fair. Ему как-то не пришло в голову, что она может попасться на глаза отцу. — Нет уж, ноги моей не будет в этом борделе, — объявил маркиз. — Я заговорил об этом только потому, что мне интересно, кто платит за твое гнездышко. Кто сделал тебя пэром по собственному праву и протащил в Палату лордов? — вопрошал он, все возвышая голос. — Кто приставил тебя камергером к коронованной свиноматке? А главное, — заорал он, брызгая слюной, — что этот человек получает от тебя взамен?! Скажи мне, Фрэнсис! Не то чтобы я не знал об этом, но я хочу услышать от тебя, как низко ты пал и в какой грязи валяешься! Фрэнсис побелел до прозрачности. — Я не понимаю, о чем вы говорите, — выдохнул он. — Ах, не понимаешь! — маркиз схватил его за грудки. — Зато я теперь все понимаю! А ведь я, старый дурак, надеялся, что ты повлияешь на Альфреда… Что ж, ты на него и впрямь повлиял, ведь ты старший, ты и начал все это, да? Ты научил его, как легко можно обеспечить себе красивую жизнь, так ведь? Отвечай, позорище ты этакое, проститутка несчастная! — требовал родитель, тряся Фрэнсиса как куклу. — Прекратите, отец, вы с ума сошли! Маркиз отшвырнул его от себя, и он налетел спиной на книжный шкаф (который вряд ли когда-либо открывали даже для того, чтобы стереть с полок пыль). — Что-о?! Ты все еще не понимаешь, о чем я говорю, да? Посмотри, что у меня есть, и перестань наконец ломать передо мной дурочку! — Отец схватил со стола и бросил в лицо Фрэнсису мятый потрепанный листок… оказавшийся пропавшим письмом. — Где вы это взяли?.. — растерянно спросил Фрэнсис, не веря своим глазам. Он, скорее, размышлял вслух, действительно не представляя, каким образом письмо могло попасть в руки отца, нежели рассчитывал на правдивый ответ. — Дали добрые люди, — ответил маркиз. — Да, представь себе, твои цидульки ходят по рукам всего Лондона. Фрэнсис все еще не мог найти слов, не в силах поверить, что роковое письмо наконец-то снова в его руках. Эта удача в его представлении перевешивала все неприятности. Маркиз же явно решил, что он лишился дара речи под тяжестью улик, и упивался его потрясением. — “Дорогой Арчи”! — процитировал он жеманным фальцетом, кривляясь. — Я, пожалуй, так и буду называть его теперь, этого любителя жидов и молоденьких секретарей, нашего министра содомских дел. — Вам не стыдно читать чужие письма? — выдохнул Фрэнсис, ощутив внезапный прилив отвращения. Почему-то он больше не испытывала ужаса перед отцом — потому ли, что тот оскорбил Розбери, или радость и облегчение от обретения письма развеяли все страхи. — А тебе не стыдно такое писать? Что он хоть сделал, чтобы мой сын начал хныкать, что его, дескать, не любят? Отсыпал тебе меньше деньжат на булавки, чем обычно? Фрэнсис спрятал письмо во внутренний карман. — Можете думать все, что вам подсказывает ваше вульгарное и примитивное воображение. Маркиз отвесил ему такую оплеуху, что из глаз посыпались искры, совсем как в детстве. — Забыл, с кем разговариваешь, щенок? Не умничай, я с тобой упражняться в острословии не собираюсь. Ты мне отвратителен, мне на тебя смотреть гадко, так что разговор между нами будет коротким. Ты сейчас же уйдешь со своей нынешней службы, если ее можно так назвать, и вернешься в армию. Не в гвардию, разумеется, там не место для таких, как ты. Тебя примут в Четвертый уланский, который весной отправляется в Калькутту… — Нет, — перебил Фрэнсис. — Что ты сказал? — переспросил маркиз недоверчиво, даже склонил голову набок, прислушиваясь. — Я сказал “нет”, — повторил Фрэнсис твердым голосом. — Я не оставлю лорда Розбери и не поеду в Калькутту. Еще совсем недавно он дрожал при мысли о том, что будет, если отец узнает. Ну вот, теперь он знает, и что? И ничего. Странное, истерическое ликование овладело Фрэнсисом. Это была радость освобождения. Маркиз рывком ослабил узел галстука и хватал ртом воздух в бессильной ярости. Уже второй сын отказывался признавать его власть над собой. — А вас, — прибавил Фрэнсис, — я надеюсь больше никогда не видеть. Если я и впрямь отвратителен вам, это не будет для вас такой уж потерей. Он бросился вон, сопровождаемый криками отца: — Ты воображаешь, что я позволю тебе и дальше позорить меня?! Черта с два, я этого так не оставлю! Я доберусь и до тебя, и до твоего начальничка, который посмел тянуть свои грязные лапы к моему сыну! Он у меня пожалеет, что на свет родился! Запомни сам и передай ему! Я вашим делишкам положу конец! Фрэнсис! Вернись немедленно! Фрэнсис ворвался в дом Розбери, едва не сбив с ног дворецкого, и бегом устремился вверх по лестнице. Его никто не остановил — все, должно быть, понимали, что ему нужно сообщить шефу нечто срочное и важное. — У меня две новости — хорошая и плохая, — объявил Фрэнсис, влетев в кабинет. Розбери подскочил на стуле и уронил очки на столешницу. — Плохая новость?! Опять?! Что еще стряслось? — Ладно, — решил Фрэнсис, — если ты так разволновался, то я начну с хорошей. — Он торжественно вытащил из кармана и положил перед Розбери мятый лист. — То самое письмо. Хорошая новость в том, что оно у нас. А плохая — что сначала оно побывало в руках моего отца и один бог ведает, кого еще. — Значит, — медленно произнес Розбери, даже не поглядев на письмо, — твой отец знает? Фрэнсис ничего не ответил, подразумевая, что это очевидно. — О боже мой, — выдохнул Розбери. — И что он собирается делать? — Он потребовал, чтобы я оставил тебя, вернулся в армию и отправился служить в Калькутту. Я отказался. Теперь он, вероятно, лишит меня титула и наследства, но я отчего-то нисколько не беспокоюсь. Розбери встал и заключил его в объятия. — И правильно. Ты ведь понимаешь, что я тебя никогда не оставлю? Мой самый-самый дорогой, я так благодарен тебе за то, что ты ему не подчинился! — Но он может поднять публичный скандал, — предупредил Фрэнсис, обнимая его за шею. — Как с Альфредом и мистером Уайльдом. Отец бегает по всему Лондону и кричит, что они любовники. Ужасно! — Эти двое сами подняли публичный скандал, — возразил Розбери. — Маркиз Куинсберри только, так сказать, присоединился к банкету. Не думаю, что он решится преследовать нас так же, как их. — Не стоит его недооценивать. Он злобный безумец и не остановится ни перед чем. — Посмотрим, что он предпримет для начала. — Розбери взял со стола письмо. — Сожги его, пожалуйста, — взмолился Фрэнсис, поежившись. — Мне не по себе, как только я подумаю, что оно все еще существует и может нас погубить. — Сначала я его прочитаю. — И Розбери в самом деле углубился в чтение, из-за дальнозоркости держа письмо в вытянутой руке. Читал он долго. Фрэнсис с волнением следил за его бесстрастным лицом, пытаясь угадать реакцию. Письмо казалось ему теперь глупым и истеричным, и он был почти готов выхватить его и разорвать на мелкие клочки. — Не смейся надо мной, — попросил он, когда Розбери закончил чтение. — Даже не думаю, — серьезно ответил тот. — Мне жаль, что я невольно и бездумно причинил тебе боль, но вместе с тем, не стану скрывать, очень приятно получать такие признания. В своей жизни я сжег множество писем, и ни одно аутодафе не давалось мне так тяжело, как это. — Розбери тяжело вздохнул и положил письмо в горящий камин. — Оно навсегда останется в моем сердце. Мне кажется, я с одного раз выучил его наизусть. Фрэнсис встал рядом с ним, и они в молчании наблюдали за тем, как листок дрожит, чернеет, самопроизвольно сминается и съеживается в пламени. Следующий вечер Фрэнсис коротал в одиночестве дома, маясь от дурных предчувствий, когда к нему явился Бози. — А я-то думал, что это я позор семьи, — сказал он укоризненно. — Почему ты мне ничего не рассказывал о лорде Розбери? — Я и сейчас не собираюсь ничего тебе рассказывать, — ответил Фрэнсис устало. — Извини, Бози. — Пф! Все уже рассказал наш папенька. — Тебе?! — Не лично мне, но он поднял такой шум, что и до меня дошло. Перси только что ворвался к нам с Оскаром и все доложил. Если верить пересказу Бози, то маркиз вызвал к себе Перси и сказал, вернее, прохрипел, весь багровый от ярости, со вздувшимися венами на висках: “С сегодняшнего дня ты — мой единственный наследник и будешь носить титул виконта Драмланрига. О Фрэнсисе забудь. Он оказался недостоин. Он грязный содомит, хуже Альфреда”. Перси понял, что Фрэнсис тоже попался, но на тот момент не воспринял всерьез отцовские угрозы в его адрес. Маркиз не первый раз грозился отречься от одного из сыновей и лишить его наследства. Сам Перси существовал какое-то время под этим дамокловым мечом, когда вознамерился жениться на девушке, неугодной отцу, но вроде обошлось. Он понадеялся, что и с Фрэнсисом обойдется. Это ведь не Бози, который вел себя настолько вызывающе, что даже самый святой и терпеливый из отцов был бы просто вынужден принять меры. Фрэнсис на поверхности был безупречен. Непонятно, каким образом маркиз узнал правду. Наверное, опустился до слежки или чего-то подобного. Но, в любом случае, отречься от Фрэнсиса, единственного из сыновей маркиза Куинсберри, кто чего-то стоил (как самокритично признавал сам Перси), было бы безумием и вызвало в обществе скандал такой мощи, что даже маркиз на него не решился бы. Перси понял, что на сей раз отец настроен серьезно, когда на следующий день в доме появился нотариус. Тут надо отметить, что, хотя братья Дугласы, возможно, были не лишены недостатков (что было неудивительно, если принять во внимание полученное ими воспитание и условия взросления), не могло быть сомнений в их абсолютной преданности друг другу. Перси вовсе не соблазнила перспектива стать единственным наследником папаши. Понимая, что в одиночку маркиза не переубедить, он вызвал срочной телеграммой дедушку Монтгомери. Тот немедленно прилетел на место событий и спросил у маркиза, в чем же провинился Фрэнсис. “Вы у меня спрашиваете?! — заорал маркиз. — Вы?! Вам все должно быть известно еще лучше, чем мне! Я не знаю точно, кто затащил в эту грязь Альфреда, но в том, что касается Фрэнсиса, у меня нет ни малейших сомнений, что за этим стоите именно вы, ведь у вас хватило бесстыдства похваляться повсюду, что вы подсунули моего сына лорду Розбери!” “Да, — подтвердил дедушка с некоторым недоумением, — я действительно представил Фрэнсиса лорду Розбери. Что в этом дурного?” Маркиз снова разразился руганью и криками, из которых Альфред Монтгомери не сразу, но понял, что его бывший зять обвиняет Фрэнсиса в любовной связи с Розбери. “Но это же безумие! — воскликнул он. — Простите меня, мой дорогой, но вы попросту бредите”. Задетый маркиз заявил, что видел собственноручное письмо, грязное и непристойное, которое Фрэнсис написал Розбери. “Могу я взглянуть на него?” — скептически отозвался дедушка. Разумеется, его скепсис никоим образом не развеялся, когда маркиз признался, что письма у него уже нет, потому что его унес Фрэнсис. — Но ведь письмо на самом деле было, так? — спросил Бози у Фрэнсиса с лукавой улыбкой. Фрэнсис многозначительно промолчал, размышляя про себя. Плохо, что маркиз начал болтать направо и налево. Но ему не верят, и это хорошо. Дедушка счел его сумасшедшим, и так же решит любой, кому маркиз вздумает рассказать. Ну, почти любой. О не совсем добропорядочной юности Розбери помнят немногие. Большинство только смеяться будет, услышав, что у министра амур с секретарем. — Ты должен познакомить меня с лордом Розбери, — серьезно заявил Бози. — Зачем? — прыснул Фрэнсис. — Ну, как же? Получается, мы вовсе не чужие друг другу. — Он не захочет познакомиться с тобой, Бози. Боюсь, он тебя невзлюбил. — Но что я ему сделал?! — возмутился Бози. — Наверное, он решил не дожидаться, пока ты что-нибудь да сделаешь. Так что там с моим титулом и наследством? Ты не закончил. — Ах, да. Похоже, папенька в итоге отказался от своего замысла, после того как дедушка и Перси насели на него вдвоем, а нотариус сказал, что новое завещание может быть оспорено. Он (папенька, то есть) решил, что еще поборется за тебя с твоим совратителем. Это ведь лорд Розбери виноват во всем — или запудрил тебе мозги, или заставил, или подкупил. Сам ты, ясное дело, не мог этого захотеть. Надо тебя спасти из его когтей. “Лучше бы он просто отрекся от меня, — подумал Фрэнсис. — Напрасно его отговорили”. — Моя! — объявил Нейл и вскинул ружье, целясь в утку, взлетевшую над пожелтевшими камышами. Грохнул выстрел, утка заполошно метнулась в сторону, но продолжала набирать высоту. Нейл выстрелил еще раз, но с увеличившегося расстояния тем более не смог попасть. Пришлось стрелять Фрэнсису — чтобы добыча не ушла. Он подбил утку, и она камнем рухнула в траву. В воздухе закружились перья. — Здорово, — с уважением сказал Нейл. — Вы тоже были молодцами, — Фрэнсис потрепал его по плечу, оглядел свой маленький отряд охотников и нахмурился. — Сибил, так держать ружье опасно, я же вас учил. Сибил, которая, видимо, устала таскать тяжесть и уперла приклад в землю, кивнула, послушно переломила ружье и повесила на плечо. Они стояли на заболоченном берегу мелкой медленной речки на границе шотландских владений Розбери. Шеф решил, что в свете всех событий им с Фрэнсисом лучше на время покинуть Лондон, и они собрались на несколько дней в Далмени. Детям было обещано, что отец возьмет их с собой на охоту — в первый раз! Однако в день отъезда Гладстон незапланированно собрал Кабинет. Розбери был вынужден остаться, но попросил Фрэнсиса все равно увезти детей в Далмени и непременно поохотиться с ними, иначе они будут ужасно разочарованы. Уже начали сгущаться зимние сумерки, а морось перешла в противный ледяной дождь, и Фрэнсис принял решение: — Давайте возвращаться, пожалуй. Скоро стемнеет. Дети не стали возражать и весело зашагали за ним, шлепая по грязи. Они вышли из дома в полдень и были вполне довольны своей первой в жизни охотой. Каждый настрелял достаточно добычи, причем собственноручно. Фрэнсис за весь день сделал не больше десяти выстрелов. Привязанность детей он к тому времени определенно завоевал снова. А может, и не было на самом деле никакого охлаждения, просто ему это показалось в душевном смятении. Уже совсем стемнело, когда они, усталые и промокшие под дождем, пришли домой, где ждали горящие камины и чистая сухая одежда. Фрэнсису нужно было еще поработать, и он удалился в кабинет. В пять часов к нему вошла Маргарет с подносом. — Твой чай, Фрэнсис. — Благослови тебя бог, чайная фея! — пылко ответил Фрэнсис, отодвинул стопку документов и придвинул к себе поднос. Маргарет хихикнула и устроилась на краешке стула. — Кстати, — объявила она, — папа приезжает сегодня восьмичасовым в Эдинбург! Только что пришла телеграмма. — В самом деле? — обрадовался Фрэнсис. — Тогда я поеду и встречу его. Мы по дороге обсудим все дела, и он будет полностью ваш. Розбери в одиночестве вышел из вагона первого класса. Он казался задумчивым и озабоченным, но сразу просиял, когда навстречу ему шагнул Фрэнсис и прикрыл большим зонтом от дождя. — Как же я рад тебя видеть, мальчик. — Он забрал у Фрэнсиса зонт и взял его под руку, и они пошли по перрону к ожидающей карете. “Как хорошо идти с ним под одним зонтом, — подумал Фрэнсис с неожиданной нежностью, слушая, как дождь щелкает по туго натянутой ткани над их головами. — Как я люблю его”. — Ты выглядишь усталым, — сказал он Розбери, когда они сели в карету. — Харкорт попил твоей крови? — Нет, нет, — отозвался Розбери, рассеянно потирая лоб. — Он был паинькой. Но сегодня действительно кое-что произошло. Ко мне домой явился твой отец. Фрэнсис вздрогнул. — Поскольку я догадывался, какова будет тема беседы, то не принял его, — продолжал Розбери. — Надеюсь, ты простишь мне это малодушие. — Ну конечно, — горячо воскликнул Фрэнсис, — ты поступил абсолютно правильно, что не стал с ним связываться! Он сумасшедший, он не умеет вести себя как цивилизованный человек. Надеюсь, он убрался без сопротивления? — Убрался. Но затем он написал мне письмо. — Розбери протянул Фрэнсису неряшливо исписанный лист. В темноте вчитываться в прыгающие, наползающие друг на друга, испещренные помарками строки были особенно трудно. “Не слишком уважаемый сэр! Вы, конечно, догадались, зачем я к вам приходил. Так как вы не мужчина и побоялись встретиться лицом к лицу, я вынужден вам писать. Отстаньте от моего сына. Он не для вас. Отпустите его со службы и не встречайтесь с ним больше никогда. Если нет, то все узнают, кто вы есть на самом деле. Я позабочусь о том, чтобы донести правду о вас до самого последнего англичанина, и вы сядете в тюрьму. Я не такой, как вы, и слов на ветер не бросаю. Будьте уверены, я своего добьюсь. Счастливо оставаться. Куинсберри”. — Бог мой, как же я его ненавижу! — Фрэнсис с отвращением отбросил письмо. — Я убить его готов! Как он смеет?.. Как он смеет?.. — он задыхался, не зная, как выразить свое возмущение оттого, что кто-то осмелился адресовать такие чудовищные оскорбления достойнейшему человеку на свете. Розбери взял письмо и аккуратно и методично разорвал на мелкие клочки. Затем открыл окно кареты и высыпал на дорогу. — Ладно, давай забудем об этом. Я начинаю жалеть, что рассказал тебе. Ты слишком разволновался. — Арчи, мне страшно. А если он в самом деле поднимет публичный скандал? Розбери закатил глаза. — Пусть попробует. Кто ему поверит? Как бы его в сумасшедшем доме не заперли, если слишком увлечется своими разоблачениями. Бояться его — это себя не уважать. Но Фрэнсис, наблюдая за ним, видел, что он обеспокоен гораздо сильнее, чем пытается показать. К тому моменту, когда они прибыли в Далмени, Розбери уже полностью справился со своим беспокойством, и дети увидели его в прекрасном настроении. Они с гордостью продемонстрировали ему свою добычу — груду птичьих тушек в пестром оперении, громоздившуюся на кухонном столе. — По крайней мере, ваш день прошел не зря, — сказал Розбери с уважением. — Завтра я пойду охотиться с вами… если, конечно, вы не перебили всю дичь в округе. А сейчас нам непременно нужно отметить ваши успехи. Что, если мы прямо сейчас отправимся в Барнбоугл и поужинаем там при свечах? За окном ненастье — самое время рассказывать истории о привидениях. Мне кажется, Фрэнсис еще не слышал наших фамильных легенд. Замок Барнбоугл был построен в XIII веке, в XVIII веке был заброшен в пользу нового фамильного гнезда — нарядного и комфортного Далмени, и лишь недавно нынешнему графу пришла фантазия его восстановить. Это было суровое, похожее на крепость строение из серого камня, с толстыми стенами и маленькими окнами. В нем не было ни электричества, ни даже газа. Но все же чувствовалось в этом месте мрачное, романтическое очарование, особенно холодным зимним вечером, когда снаружи завывал ветер и бросал в окна снег с дождем, а замерзающие воды залива Ферт-оф-Форт шумно волновались прямо под стенами Барнбоугла. — …И вот, когда сэр Джеймс склонился над бездыханной девушкой, вдруг раздался жуткий вой, и появилось чудовище в виде огромной черной собаки, — тихим зловещим голосом рассказывал Гарри. Огоньки свечей, расставленных на столе, колебались от сквозняка, и на стенах шевелились тени. — Из ее пасти и глаз вырывалось адское пламя, и был ее вид столь ужасен, что сэр Джеймс Примроуз от одного взгляда на нее умер от разрыва сердца прямо на месте[5]. Но, поскольку он оставил этот мир без покаяния и непрощенным, его злодеяние легло несмываемым пятном на всю семью, и чудовищная собака с тех пор преследует его потомков. Если увидеть ее или услышать ее вой — будьте уверены, в нашей семье скоро будут кого-то хоронить. Говорят, что наши предки оставили Барнбоугл и переселились в Далмени, чтобы не слышать леденящего душу воя с болот. — И как, это помогло? — поинтересовался Фрэнсис. — Разумеется, нет, — серьезно ответил Гарри. — Это ведь не так уж далеко. Сидящий рядом с Фрэнсисом Нейл пробормотал себе под нос: — Ее слышали в ночь перед тем, как умерла мама. — Я думаю, что от исчадья ада не убережет никакое расстояние, — сказал Розбери. — Собака вполне может объявиться даже в Лондоне, в Брайтоне, хоть в Америке или Китае. Похоже, наши славные предки сваляли дурака, когда бросили Барнбоугл в надежде отделаться от нее. — Мне кажется, дело, конечно же, не в собаке, — заметила Сибил. — Просто здесь невозможно жить, если только вы не средневековый барон. Простите, папа, но в Барнбоугле темно, тесно, сыро, на лестницах можно сломать голову, и вообще, все ужасно неудобно и неловко. — Что вы за неженки! Какое значение имеет комфорт по сравнению с духом этого места? Неужели газ и водопровод для вас важнее истории? — Розбери поднял взгляд к высокому потолку из грубого камня. — Я испытываю необъяснимую привязанность к Барнбоуглу. Восстановил его, когда собрался жениться. Мне казалось, что это будет правильно — вновь заселить старое родовое гнездо, но моя молодая жена, когда я привез ее сюда, была не в восторге, и по ее желанию мы поселились в Далмени, а жаль. Мне здесь всегда чудесно спится. Никакие привидения ни разу не потревожили мой покой. Пожалуй, я сегодня останусь здесь. Кто со мной? Розбери весело оглядел детей, но они, как ни странно, не спешили откликнуться на приглашение любимого отца. — О нет, папа, — ответила Маргарет, — мы бы хотели вернуться в Далмени. — А я, пожалуй, рискну остаться, — улыбнулся Фрэнсис, когда Розбери повернулся к нему. — Если среди ночи кто-то станет громко стучать в двери Далмени, не пугайтесь: это, скорее всего, я не выдержал и сбежал отсюда. Они с Розбери посадили детей в карету под плотной стеной мокрого снега. — Я знал, что они не останутся, — сказал Розбери, помахав рукой на прощение. Они были теперь совершенно одни в замке. Даже слуги должны были прийти только утром. — Я бы хотел, чтобы твой отец видел нас сейчас, — Розбери нетерпеливо притянул Фрэнсиса к себе, — и чтобы его разорвало от злости. Письмо от маркиза Куинсберри оказалось не единственным. Не смущаясь отсутствием реакции, он повадился писать Розбери почти каждый день, и тон его посланий становился все более безумным и злобным. По сравнению с ними то, первое письмо, шокировавшее Фрэнсиса своей грубостью, было безупречно джентльменским. “Ты, еврейский красавчик”. “Сутенер и извращенец”. “Я всегда считал тебя королем снобов и жуликов, а теперь я уверен, что ты еще и лжец и трус”. “Не воображай, что сочный аромат твоих еврейских миллионов поможет тебе избежать правосудия”. Со временем он дошел до того, что начал недвусмысленно угрожать министру физической расправой: “У меня есть боксерская груша, на которой я написал большими черными буквами: “Еврейский сутенер”. Я буду каждый день набивать на ней руку в ожидании нашей встречи”. Понимал ли маркиз, что его письма проходят сначала через руки Фрэнсиса? Тот по возможности уничтожал их сразу, не показывая Розбери, чтобы уберечь его от новых огорчений. Но некоторые письма Розбери все-таки успел получить и прочесть. Он упорно не отвечал, и тогда маркиз, как и грозился, начал писать другим лицам в правительстве. — Дорогой мой Розбери, — сказал Гладстон в конце очередного заседания Кабинета, когда все важные вопросы уже были обсуждены, — наверное, мне не следует скрывать от вас, что на днях я получил весьма странное письмо от маркиза Куинсберри. Фрэнсис, который по заветам шефа подслушивал за дверью, похолодел. Но Розбери если и стало не по себе хоть на минуту, то он никак этого не показал, и в его голосе звучала легчайшая ирония, когда он ответил: — Как?! И вам тоже пишет этот несчастный? А от вас он чего хочет? — Чтобы я положил конец вашему дурному влиянию на его отпрыска Фрэнсиса Дугласа, — ответил Гладстон вроде бы тоже иронически, но немного нервно. — Если, конечно, я верно уловил суть. Выражается он совершенно бессвязно, да и почерк чудовищный. — Дурное влияние? — заинтересовался сэр Уильям Харкорт. — Что, интересно, он имеет в виду? Насколько мне известно, Дуглас в прошлом служил в армии, откуда его и сманили в министерство. Может, это его отец называет “дурным влиянием”? — Нет, — легко ответил Розбери, — я боюсь, он имеет в виду, что я совратил Дугласа в самом прямом смысле слова. Фрэнсис вздохнул от восхищения: Розбери смог это произнести, да еще так спокойно, словно человек с чистейшей совестью, которому нечего скрывать! — Боже правый! — ахнул Харкорт. — И что я должен ответить маркизу? — спросил Гладстон. — Это вам решать, — хмыкнул Розбери. — Я, если вам интересно, решил вовсе ничего не отвечать на тысячу писем, которые он настрочил мне. — Пожалуй, я последую вашему примеру, — обрадовался Гладстон. Дальше было еще хуже. Розбери разыскал секретарь королевы сэр Генри Понсонби и поведал, что маркиз Куинсберри написал ее величеству письмо немыслимого содержания. Понсонби не решился довести это послание до сведения ее величества, не посоветовавшись сперва с лордом Розбери. — Представляю ваши затруднения, сэр, — ответил Розбери, полный сочувствия. — Я, конечно же, ни за что не стану предлагать вам утаивать от ее величества обращения подданных, но я знаю, увы, из собственного опыта, что послания маркиза Куинсберри настолько скандальны и неприличны, что лично я ни за что не решился бы показать их леди. Увы, не знаю, какой совет вам дать. — Вы совершенно правы — письмо просто ужасно, — подтвердил Понсонби, — и, я думаю, ее величество ничего не потеряет, если и впрямь не увидит его. Все равно она не поверит ни единому слову. Вы знаете, как ее величество ценит и уважает вас. Виконт Драмланриг также пользуется ее благорасположением, и неудивительно. Это один из достойнейших молодых людей, которых я знаю. Каким чудовищем надо быть, чтобы так клеветать на такого блестящего юношу, да еще на родного сына. Маркиз Куинсберри, должно быть, совсем безумен. Я знаю, что у него неприятности с другим сыном. Наверное, из-за этих огорчений он повредился рассудком и стал повсюду видеть… ну… этот порок. — Не берусь судить о причинах, — вздохнул Розбери, — но этот человек в самом деле ненормален. Я думаю, лучшее, что мы можем предпринять, это игнорировать его. Тогда он, надеюсь, увлечется какой-нибудь другой затеей и оставит нас в покое. “Какое счастье, что у Арчи просто несокрушимая репутация, — подумал Фрэнсис, который подслушал и этот разговор, — а про отца все знают, что он не джентльмен”. Счастьем было и то, что маркиз не имел ни малейшей возможности подобраться к Розбери. Тот не ходил по ресторанам, как Оскар, и редко показывался в театрах и других местах общественных увеселений (а после того, как маркиз объявил ему войну, и вовсе перестал). Если Розбери появлялся в обществе, то это были такие дома, куда маркиза Куинсберри и на порог бы не пустили. То же самое можно было с уверенностью сказать и о доме самого Розбери. Маркиз не пробьется к нему мимо армии слуг, как он ворвался однажды к Оскару. Они вращались в разных мирах. Но в чем-то злобные письма маркиза неожиданно возымели эффект. В них он частенько обращался к Розбери: “Мой дорогой толстячок”, — и не гнушался всячески высмеивать его легкую полноту, и Фрэнсис стал замечать за обедом в тарелке шефа простые вареные овощи вместо кушаний, приготовленных французским поваром, а в бокале сельтерскую воду вместо изысканных вин. Когда они были за городом, Розбери без устали шагал целые мили пешком в любую погоду и скакал верхом как одержимый. На взгляд Фрэнсиса, в этих самоистязаниях не было ни малейшей нужды: видит бог, Розбери прекрасно выглядел, а некоторая дородность только красила его. Было безумно досадно, что маркиз все же сумел отравить ему жизнь. Когда подошло время отпуска, Розбери решил, что в этом году они все поедут не в Неаполь, а на воды в Бад-Хомбург. Он жаловался на несварение желудка, но Фрэнсис не сомневался, что в действительности это продолжение абсурдной борьбы с лишним весом. Он был безмерно разочарован, как и дети. Бад-Хомбург был скучным, чопорным курортом, на котором поправляло здоровье высшее общество со всего мира. В этом сезоне, например, там отдыхал принц Уэльский. Фрэнсис и Розбери будут постоянно на виду, и им даже в отпуске придется остаться министром и секретарем. Эти опасения полностью оправдались. Жизнь на водах была монотонной и бессмысленной и состояла из обедов, ужинов, степенных прогулок в курортном саду, концертов и чаепитий и поездок в коляске с бесчисленными знакомыми. Но однажды утром в номер Фрэнсиса явился управляющий отелем, весьма встревоженный. — Милорд, — сказал он, нервно покашливая, — полагаю, вам следует знать, что только что к нам прибыл ваш отец, маркиз Куинсберри. И я подумал, что вы, возможно, пожелаете с ним встретиться? — Нет! — вскричал Фрэнсис, подскочив в кресле. Будь он готов, он бы, конечно же, отреагировал более сдержанно и уклонился от встречи под благовидным предлогом, но новость застала его врасплох. — Ни за что! Я не желаю его видеть, и, ради всего святого, не говорите ему, что я здесь. — Боюсь, он и так уже это знает, милорд, — сокрушенно ответил управляющий. — По его словам, он специально приехал, чтобы увезти вас домой. Значит, вы не хотели бы объясниться с ним? Очень жаль, милорд, потому что, признаться, из-за вашего батюшки мы оказались в затруднительном положении. Видите ли, у нас на данный момент нет свободных номеров, но маркиз Куинсберри ничего не хочет слушать и отказывается покинуть отель. Прямо сейчас он ожидает в холле и… — Боюсь, что вам придется разрешить эту щекотливую ситуацию своими силами, — перебил Фрэнсис, с трудом удержавшись от совета вышвырнуть отца с полицией. — Уверен, что вы справитесь. — Конечно, милорд, — управляющий поклонился. — Простите за беспокойство. Он удалился неслышной походкой, а Фрэнсис в панике заметался по номеру, спрашивая себя, что теперь делать. В конце концов он решил спуститься и убедиться своими глазами. Конечно, было маловероятно, что управляющий отелем станет шутить с ним подобным образом, но рассудок все равно цеплялся за надежду: вдруг это просто какое-то недоразумение? Фрэнсис спустился на первый этаж, прокрался вдоль стены как вор и осторожно заглянул в холл. На первый взгляд, там было спокойно: портье красовался за стойкой, мимо фланировали элегантные постояльцы, бегали коридорные в форме… Фрэнсис был готов вздохнуть с облегчением, но тут сквозь стеклянные двери рассмотрел на улице знакомый тщедушный и сутулый силуэт в засаленном рединготе. У самого входа в отель маркиз Куинсберри вел беседу c престарелым сэром Ричардом Пэджетом и его супругой. Вернее, он попросту припер Пэджетов к стенке. Сэр Ричард нервно оглядывался по сторонам, явно в поисках путей к отступлению, а его половина ужасно побледнела, закатила глаза и была на грани обморока. Фрэнсис рискнул подобраться поближе к дверям и прислушался. — …Я все эти приличия и экивоки в гробу видел, — разглагольствовал маркиз, размахивая хлыстом, — и больше ничего скрывать не собираюсь. Мы слишком долго стеснялись назвать вещи своими именами. Из-за этого мерзавцы и выродки вроде Розбери и чувствуют себя так вольготно. Они прекрасно знают, что на их делишки наше общество будет изо всех сил закрывать глаза, лишь бы не было скандала. Ну так вот, я закрывать глаза не собираюсь, и если на мою семью ляжет позор — пусть! Гораздо худшим позором будет, если я позволю Розбери и дальше употреблять моего сына. Даже если об этом никто не узнает, буду знать я, и этого достаточно. Мы так заботимся о том, чтобы поддерживать приличный фасад, но ведь то, что происходит за фасадом, гораздо важнее. Так мы и дошли до того, что министр ее величества таскает в постель своих подчиненных, и никто не может ничего с этим поделать, лишь бы не нарушить тишину и благолепие. Но я его выведу на чистую воду, запомните эти слова. Мне доподлинно известно, что он остановился в этом отеле и мальчика моего притащил сюда. Я буду ждать столько, сколько потребуется, прямо на этот самом месте. Когда-нибудь эта тварь высунет нос, и тогда я… Не дослушав, Фрэнсис со всех ног бросился по лестнице в номер Розбери. Однако он застал там только детей, которые играли в маджонг. — Где лорд Розбери? — выдохнул Фрэнсис, тяжело дыша и схватившись за дверной косяк. — Совершает моцион, — ответила Маргарет и досадливо поморщилась. — Мы с ним не пошли, потому что нам ужасно надоело гулять в одном и том же саду. — Что случилось, Фрэнсис? — спросила Сибил. — У тебя такой испуганный вид. — Нет, нет, ничего, — Фрэнсис растянул губы в улыбке. — Просто срочная депеша. Он уже повернулся, чтобы броситься на поиски Розбери. Будет просто кошмар, если тот, ни о чем не подозревая, вернется с прогулки в отель и на входе столкнется с маркизом. Но в последнюю секунду Фрэнсису вдруг пришло в голову, что детям может надоесть сидение в четырех стенах и они захотят выйти. Знает ли маркиз, как они выглядят? Что, если да? Что, если он их напугает? — И вот еще что, — Фрэнсис обернулся от дверей. — Пока мы с вашим отцом не вернемся, сидите в номере, не выходите за порог и никому не открывайте дверь. Я могу на вас положиться? Это очень важно. Он старался говорить спокойно и без лишних эмоций, но дети все равно всполошились и загалдели: — Но почему? — Что происходит? — Мы в опасности? — Нет, конечно, — заверил их Фрэнсис. — Отец вам все объяснит. А пока не тревожьтесь и ждите, мы с ним скоро придем. Чтобы избежать встречи с родителем, он покинул отель через заднюю дверь, миновав кухню, прачечную и огибая по пути торопящихся официантов, коридорных и горничных, кативших тележки со стопками простыней и полотенец. Его путь лежал в курортный сад. Именно там Розбери трижды в день совершал предписанный врачом моцион. И сейчас он был в саду в компании Дженни Черчилль и Мэри Бошан. Завидев их в просвете аллеи, Фрэнсис, проделавший весь путь бегом, замедлил шаг, восстановил дыхание, поправил растрепавшиеся волосы и галстук и только тогда, спокойный и безупречный, догнал прогуливающуюся компанию, поклонился леди и доложил шефу с деловым видом: — Сэр, пришла депеша из Парижа. К счастью, Розбери догадался, что это предлог, и не стал спрашивать, какая такая депеша. Он лишь с несчастным видом оглядел свои спутиниц, безмолвно жалуясь на злую судьбу. — Простите, сэр, но это срочно, — прибавил Фрэнсис. — Бедный лорд Розбери! — воскликнула леди Бошан. — Пребывание на водах не принесет вам никакой пользы, если вы будете столько работать. — Ну что ж, — сказала леди Черчилль, — мы отпустим вас, если вы пообещаете пообедать сегодня у меня. Рэндольфу стало немного лучше, и он будет рад вас видеть. Дженни Черчилль привезла на воды безнадежно больного дурной болезнью мужа, с которым Розбери был дружен и потому не мог отказаться от приглашения. — И вас я тоже жду сегодня, виконт Драмланриг, — прибавила леди Черчилль, — только без этих ваших депеш. Ради всего святого, отдохните сами и дайте отдохнуть своему патрону. — С удовольствием, мадам, — склонил голову Фрэнсис, думая про себя, что сегодня им с Розбери точно будет не до обедов в гостях. После этого они церемонно и с подобающими выражениями сожаления оставили леди. — Что случилось? — спросил Розбери, когда они отошли подальше. — Сейчас расскажу, — пообещал Фрэнсис, оглядываясь в поисках извозчика. Наконец ему попался на глаза свободный экипаж, и он под руку потащил Розбери к нему. — Куда мы едем? — В отель. — Признаться, я лучше пройдусь пешком. — Пожалуйста, не в этот раз. Я все объясню. Арчи, садись, бога ради! Запихнув упирающегося и недоумевающего шефа в экипаж, Фрэнсис скомандовал кучеру: — В Гранд-отель! Тот явно удивился, ведь Гранд-отель находился в двух шагах и пешком через курортный сад туда можно было добраться в самом деле быстрее и проще, но послушно стегнул лошадь вожжами. — Мой отец объявился в Бад-Хомбурге! — выпалил Фрэнсис, схватил Розбери за руку. — Не представляю, откуда он узнал, что мы с тобой здесь, возможно, прочитал в газетах.Теперь он ищет встречи с тобой. Со мной тоже, но за тебя я боюсь больше. Теперь ты понял, почему я не хочу, чтобы ты ходил по улицам? Розбери утомленно потер лоб. — Но, Фрэнсис, это глупо. И, к тому же, унизительно. Почему я должен от него прятаться? — А если он оскорбит тебя публично? Если он полезет на тебя с кулаками? — Фрэнсис вспомнил хлыст в руках отца и содрогнулся. — Что ты сделаешь тогда? Не будешь же ты драться с ним! — Цивилизованные люди в таких случаях обращаются в полицию. — Да? И что ты скажешь полиции? Они ведь непременно поинтересуются, почему он тебя преследует. Розбери откинулся на спинку сидения и шумно выдохнул. Он не мог не понимать, что перед законом маркиз Куинсберри со всеми его бесчинствами находится в более выигрышном положении, чем они с Фрэнсисом. — Но ведь мы не можем целыми днями прятаться в отеле как в осажденной крепости, — сказал он наконец. — Конечно, — согласился Фрэнсис, — нам лучше просто уехать. Когда окажемся в безопасности, подумаем, как это сделать, не привлекая внимания. Тут он заметил, что кучер везет их по направлению к главному входу в отель, где по-прежнему мог дожидаться маркиз, и велел: — Biegen Sie rechts ab! [6] Кучер удивился еще сильнее, но послушно свернул и доставил этих странных англичан к черному входу. Розбери помедлил перед тем, как войти в неприметную дверь. Вдохнул запах тушеной капусты из кухни и разогретого крахмала из прачечной. — Не могу поверить, — пробормотал он, — что все это действительно происходит со мной. Фрэнсис виновато опустил взгляд. Он прекрасно понимал, что чувствует Розбери, один из самых могущественных людей в Англии, который вынужден скрываться от городского сумасшедшего и тайно пробираться в свой номер в отеле через вход для прислуги, — и это все из-за него, из-за Фрэнсиса. Впрочем, наряду с виной он чувствовал и досаду на Розбери. Вместо уединения на вилле в Неаполе тот предпочел смешаться с толпой на водах, и вот результат. — Я сказал детям, чтобы они не выходили из номера, — сообщил Фрэнсис, когда они шествовали по темному коридору, игнорируя взгляды любопытной прислуги, встречавшейся им на пути. — Но, боюсь, тебе придется объяснить им причину, потому что я ничего не смог придумать. Предупреждение было не лишним, потому что как только они вошли в номер, Розбери окружили встревоженные дети. — Папа, что случилось? — Почему нам нельзя выходить? — Фрэнсис нас напугал! — Все в порядке, бояться абсолютно нечего, — Розбери, как это было ему свойственно в кризисные мгновения, был сама беззаботность. — Но нам всем действительно следует пока посидеть в номере, потому что снаружи ждет один человек, с которым лучше не встречаться. Говорят, он хочет на меня напасть. Я сомневаюсь, что он так уж опасен, но осторожность никогда не бывает лишней, правда же? — Этот человек — анархист? — спросил Гарри. Фрэнсис ухватился бы за это объяснение, простое и правдоподобное, но Розбери ответил честно: — Нет, он просто сумасшедший. Думаю, он скоро отстанет от меня и найдет себе другое занятие. А пока мы можем посидеть в номере. Будем играть в маджонг и прекрасно проведем время. Они сели играть, но игра не клеилась. Дети притихли и настороженно переглядывались. Розбери и Фрэнсис тоже были напряжены и прислушивались к каждому шороху. Что, если маркизу надоест караулить внизу и он начнет ломиться в их дверь? В Гранд-отеле, конечно, заботились о том, чтобы покой постояльцев никто не нарушал, но кто мог поручиться, что весь здешний персонал окажется достаточно бдительным и неподкупным? И тут в дверь в самом деле принялись стучать. Нервы Фрэнсиса и Розбери были к тому моменту так натянуты, что они оба подскочили. Розбери рассыпал игральные кости, Фрэнсис прикусил костяшки пальцев, чтобы не вскрикнуть от ужаса. — Это Мунро-Фергюсон, — послышалось из-за двери. — Впустите меня, пожалуйста, мне нужно поговорить с лордом Розбери. Голос определенно принадлежал не маркизу, но ведь это вполне могло оказаться ловушкой, и Фрэнсис подбежал к двери и выкрикнул панически: — Лорд Розбери никого не принимает! Но Розбери сказал громко, явно с расчетом на то, чтобы стоявший за дверью услышал: — Право, Дуглас, эта предосторожность уже лишняя. Откройте, пожалуйста. Фрэнсис метнул в него сердитый взгляд, но вступать в пререкания с шефом при свидетелях не решился и отпер замок. Рональд Мунро-Фергюсон, молодой дипломат, пользовавшийся расположением Розбери и по стечению обстоятельств отдыхавший в Бад-Хомбурге в одно время с ними, вошел в номер. — Судя по тому, как надежно вы забаррикадировались, — сказал он, — вам уже известно, что происходит. — Если вы про маркиза Куинсберри, — отозвался Розбери, — то я бы с радостью остался в неведении, но мне не дали такой возможности. Мунро-Фергюсон неодобрительно покачал головой. — Однако, Дуглас, ваш папенька — большой оригинал. Он всегда был такой? — Дуглас никоим образом не отвечает за своего отца, — Розбери пришел на помощь секретарю. — В этой жуткой истории он такая же жертва, как и я. — Не передать словами, как мне стыдно, — прибавил Фрэнсис. — Я страдаю каждый раз, когда этого человека называют моим отцом. Я ненавижу его. Иногда я почти готов его убить, вот как сейчас, когда он ведет себя как свинья. — Боже! — воскликнул Мунро-Фергюсон. — Я думал, сэр, что вы просто щадите сыновние чувства Дугласа, но если дело не в этом, то почему, ради всего святого, вы ничего не предпринимаете? Почему этому человеку позволяют бесчинствовать среди бела дня? Куда смотрит управляющий отелем? Как так получилось, что никто, кроме меня, не догадался просто обратиться в полицию? — Так вы…? — начал Розбери и не закончил. — Вызвал полицию, — подтвердил Мунро-Фергюсон и горделиво расправил плечи с видом человека, выполнившего свой долг. Фрэнсис и Розбери коротко переглянулись. Оба содрогнулись при мысли, что скрупулезная немецкая полиция начнет выяснять подоплеку дела и дойдет до самой сути. Фрэнсис готов был закричать: “Кто просил вас вмешиваться?!” Но Розбери лишь спросил, никак не выдавая тревоги: — Стоило ли это делать? Мне кажется, вмешательство полиции сделает эту историю еще громче. — Да куда уж громче? — продолжал беспокоиться Мунро-Фергюсон. — Поздно переживать из-за огласки. Разговоров в любом случае будет на целый год. Главное сейчас, чтобы маркиз не причинил вам настоящий вред — я имею в виду, физический. Он, к вашему сведению, разгуливает, вооруженный пистолетом и хлыстом. Мало того, что он угрожает вам, он еще и набрасывается на всех англичан, которые встречаются на его пути, и рассказывает, для чего он приехал в Бад-Хомбург и что собирается предпринять. Он и на меня набросился. Когда я ответил ему, что служу под вашим началом и прошу не высказываться о вас в таком духе, он сказал: “А, так вы тоже из этих!” Меня никогда в жизни в подобном не обвиняли, — признался несчастный молодой человек с таким растерянным видом, что Фрэнсис рассмеялся бы, будь у него чуть легче на душе. — Со мной это тоже происходит не каждый день, — хмыкнул Розбери. Полиция вскоре в самом деле прибыла в отель. Вопреки опасениям Розбери и Фрэнсиса, они даже не пытались допытываться, что же вызвало ненависть маркиза Куинсберри и есть ли хоть крупица правды в его диких заявлениях. По словам полицейского чина, полицмейстер Бад-Хомбурга лично встретился с маркизом и предупредил его, что нарушение общественного порядка будет наказано по всей строгости без оглядки на титулы и общественное положение нарушителя. Маркиз сделал вид, будто все осознал, и покинул свой пост возле Гранд-отеля. Однако полицмейстер не слишком полагался на его благоразумие и добрую волю и установил за ним негласное наблюдение. Услышав, что за маркизом всюду будут следовать полицейские агенты, которые сразу вмешаются, если он попытается что-нибудь выкинуть, Фрэнсис и Розбери немного воспрянули духом. У них даже хватило смелости на то, чтобы выйти из номера и пообедать в ресторане отеля. Впрочем, этот обед оказался настоящей пыткой. Фрэнсис постоянно чувствовал полные любопытства взгляды других постояльцев. Пэджеты, которые встретились им в ресторане, смотрели на них с откровенным испугом и раскланялись вежливо, но натянуто, и в разговор вступать не стали. Кто-то из этих людей вполне мог поверить маркизу, а остальные наверняка повторяли, что дыма без огня не бывает, и прочие сентенции, которые неизбежно звучат, когда случается скандал. — Может, лучше перестанем обедать за одним столиком, прямо как муж и жена? — прошептал Фрэнсис. — Если мы вдруг изменим свои привычки, это будет равносильно признанию, что мы воспринимаем твоего папашу всерьез, — отозвался Розбери. — Все сразу заметят и сделают выводы. Выше голову! В этом наше единственное спасение. Они пообедали наскоро и без аппетита и поспешили вернуться в номер. О том, чтобы выглянуть на улицу, не могло быть и речи: полицейские еще несколько раз наведывались к Розбери и предупреждали, что маркиз, похоже, заметил слежку и пытается отделаться от шпиков. Для этого он якобы дважды переселялся из одного отеля в другой. Ночь миновала без происшествий. На следующий день Фрэнсис и Розбери еще раз рискнули выйти в ресторан и в холле встретились с принцем Уэльским, который занимал целый этаж Гранд-отеля со своей свитой. — А, Розбери, — сказал принц, — я рассчитываю на вашу признательность. Я ведь избавил вас от преследователя. — Как же это удалось вашему высочеству? — поинтересовался Розбери. Принц взглянул на Фрэнсиса, скромно стоявшего позади шефа. — Я могу вам рассказать. Но не будет ли слишком жестоко обсуждать маркиза Куинсберри в присутствии его сына? — Дуглас тоже заинтересованное лицо, ваше высочество, — заметил Розбери. — Все как-то упускают из виду, что маркиз преследует не только меня, но и его тоже. — А ведь верно, — согласился принц. — Ну и история, если подумать. Интересно, понимает ли этот человек, что разрушает репутацию родного сына? Казалось бы, ну подозреваешь ты отпрыска в чем-то этаком, так разберись тихо и за закрытыми дверями, чтобы ни одна душа не догадалась. Зачем устраивать скандал на весь мир? Это так он понимает отстаивание семейной чести? В общем, джентльмены, сегодня утром я встретил маркиза Куинсберри в курортном саду и сказал ему, что он напрасно тратит время, выслеживая добычу в этот час, потому что лорд Розбери ни за что в жизни не встанет так рано. — Улыбка на высочайших устах послужила сигналом, что над этой шуткой следует посмеяться. Когда Розбери и Фрэнсис изобразили вежливый смех, принц продолжал: — На самом деле, я дружески посоветовал ему прекратить этот цирк. Он, впрочем, попытался жаловаться и мне, вообразите только! Сказал, что был вынужден поднять шум, поскольку его письма во все инстанции игнорировались и он просто не знает, как еще вырвать сына из ваших, Розбери, лап. Но я, разумеется, не стал его слушать, а сказал лишь, что тут курорт, много больных людей, которые нуждаются в тишине и покое, и, одним словом, мне все это не нравится. Я настоятельно посоветовал маркизу уехать подобру-поздорову, и он в конце концов согласился. Только что я получил известие, что он в самом деле отбыл из Бад-Хомбурга на поезде. Рассказывая, принц продолжал с любопытством изучать Фрэнсиса, и тот гадал, о чем он думает. Не кажется ли ему, что Фрэнсис подозрительно миловиден, слишком нарядно одет и есть в нем и впрямь что-то женственное? И не кажется ли принцу необычной преданность секретаря начальнику, простирающаяся до того, что они даже ездят вместе в отпуск? Когда принц, выслушав благодарности Розбери, оставил их, Фрэнсис спросил: — Как думаешь, это правда — то, что он сказал про отъезд отца? — Не знаю, — скептически отозвался Розбери. — Полагаю, ты давно уже убедился, что Берти — редкостный болван. Но сообщение принца подтвердил Мунро-Фергюсон, который опять зашел убедиться, что Розбери в порядке. Он определенно заявил, что маркиз Куинсберри в самом деле отчалил сразу после серьезного разговора с принцем, и уж ему точно можно было верить. Однако праздновать победу почему-то не было настроения ни у Фрэнсиса, ни у Розбери. Оставаться в Бад-Хомбурге после случившегося скандала было невозможно, хотя общество во главе с принцем Уэльским вроде бы было на их стороне. Прошло еще несколько дней в тягостной, напряженной обстановке, и Розбери прервал свой отпуск, и они тоже сбежали. В Лондоне жизнь потекла по-прежнему. Маркиз продолжал рассылать письма, полные ругани и угроз, и распускал слухи, но, пока он не имел возможности подобраться к Розбери физически, его было проще игнорировать. Но однажды вечером Фрэнсис, Розбери и дети сидели в гостиной, ожидая, когда подадут обед. Сибил читала вслух “Принца и нищего”. С делами было покончено, и Фрэнсис предвкушал спокойный вечер дома. Вдруг вошел дворецкий и объявил: — Премьер-министр мистер Гладстон. — Нет, меня сегодня не оставят в покое, — закатил глаза Розбери, прежде чем подняться навстречу гостю. — На правах давнего знакомого позволил себе напроситься к вам на обед, — старец Гладстон пожал его руку. — Надеюсь, я не сильно помешал? Боже, Розбери, как растут ваши дети! Я ведь каждого помню еще в пеленках. — Да вы и меня помните в пеленках, — проговорил Розбери себе под нос. Гладстон его не услышал. Он уже перенес внимание на Фрэнсиса. — Как поживаете, молодой человек? Вы были убедительны в среду в Палате лордов. — Спасибо, сэр, — улыбнулся Фрэнсис. — Особенно приятно слышать слова одобрения от вас, потому что лорд Розбери остался мной недоволен. — Выпьете чего-нибудь перед обедом? Пойдемте скорее, пока вы не пробудили в Дугласе неподобающее самодовольство, — Розбери дружески взял Гладстона под руку. Он, конечно, понимал, что премьер-министр пришел вовсе не ради обеда, а ради приватного разговора о чем-то достаточно важном. Фрэнсис, которого не пригласили, посидел немного с детьми в гостиной и наконец сказал: — Кажется, я скоро им понадоблюсь. Поднявшись на второй этаж, он занял привычный пост у двери кабинета Розбери, согнулся в три погибели и прижался ухом к замочной скважине. — …Что произошло в Бад-Хомбурге, — расслышал он дрожащий старческий голос Гладстона. — По правде, все в недоумении, почему вы ничего не предпринимаете. — А что я могу предпринять? — ответил Розбери. — Не ждете же вы, что я вступлю в публичную перепалку с безумцем и стану всерьез опровергать его смехотворные обвинения! — Ну конечно, нет! Много чести. Но все же, молодой Дуглас… Не будет ли лучше до поры до времени, пока страсти не улягутся, отправить его в какое-нибудь посольство или консульство? Просто, чтобы он не маячил рядом с вами. — Штат посольств и консульств уже укомплектован, — голос Розбери были предельно холоден. — Вы ведь не предлагаете мне создать лишнюю должность специально для Дугласа, только чтобы держать его за границей? — Хм. Если дело в этом, то можно оставить его в Англии, просто перевести, скажем, ко мне. У меня есть вакантное место в юридическом департаменте. Что скажете? — Ничего не скажу. Дуглас у меня не в рабстве. Если вы хотите предложить ему должность, разговаривайте об этом с ним. Повисло долгое молчание. Наконец Гладстон уточнил осторожно: — Вам… не нравится эта идея? — Мне не нравится, что вы делаете из маркиза Куинсберри силу, влияющую на мои решения. Я даже швейцара в министерстве не уволю, чтобы угодить ему, не то что своего секретаря. Таких, как он, можно только игнорировать. Иначе он почувствует свою силу и выдвинет новые требования, и что мы все будем делать? На какие еще кадровые перестановки готово пойти правительство, чтобы умиротворить одного сумасшедшего? — О нет, мне кажется, он успокоится, как только получит назад своего сына или хотя бы убедится, что Дуглас больше не служит у вас. Одним секретарем можно пожертвовать, чтобы проверить эту мою гипотезу, правда же? — Нет, не правда. Не знаю, с чего вы решили, что на эту должность подойдет кто попало. У меня высокие требования, и я с большим трудом нашел замену Гилмуру — в лице Дугласа. Замен Дугласу я на данный момент не вижу. К тому же, скажу вам откровенно: я к нему действительно привязался. Он… он мне как сын. Вы усматриваете в этом что-то дурное или неприличное? — Я — нет, но то, как это пытается представить Куинсберри… Ваша протекция, пэрство, придворные должности… Вы же понимаете, что наши избиратели… — Гладстон осекся — не иначе как под взглядом Розбери. Фрэнсис очень хорошо представлял этот пронзительный взгляд. — Вы хотите сказать, что я скомпрометирован, — Розбери не спрашивал, а утверждал. — Нет, что вы, пока еще нет… — “Пока еще”?! Слушайте, довольно. Я готов завтра же подать в отставку. — Вечно эти разговоры про отставку, чуть что не по-вашему! Проявите хоть раз немного коллегиальности! Я понял, вы не хотите расстаться с Дугласом. Как вам будет угодно. Но вы должны что-то сделать с этой ситуацией. На вас возмутительным образом клевещут. Клеветнику нужно заткнуть рот, благо, закон позволяет это сделать. — Вы хотите, чтобы я обратился в суд, давал показания, объяснял всей Англии, что не сплю со своим секретарем, а потом бы это перепечатали в газетах?.. — Ну что вы, это можно устроить негласно. Ваш друг мистер Асквит[7] мог бы взять это на себя, если вы его попросите. Или я мог бы попросить, если вам неловко. — Просите кого хотите и о чем хотите. Мне совершенно все равно. — Ты правда согласен, чтобы Асквит вмешался в это дело? — спросил Фрэнсис Розбери. Разговор этот случился между ними после обеда и ухода Гладстона, когда они заперлись в кабинете. Розбери стоял в задумчивости у камина, скрестив руки на груди. — Если я стану препятствовать, — ответил он, — это будет подозрительно. — Было бы просто прекрасно, если бы Асквит просто заткнул отцу рот, — рассуждал Фрэнсис, бегая из угла в угол. — Но что, если у них — я имею в виду, у Гладстона и всего Кабинета — на самом деле другая цель: сделают вид, будто защищают твою честь, а сами устроят расследование? — В этом случае, мне придется уйти в отставку. Даже если бы я был полностью невиновен, такое унижение терпеть нельзя. Розбери сказал это без особой печали, уверенный, что его отставки никто не допустит, как не допускали раньше. Он нужен своим коллегам в правительстве. Но, подумал Фрэнсис, им нужен Розбери с его красноречием, популярностью, влиянием, опытом, богатством, наконец. Нужен ли им Розбери с подмоченной репутацией, с тянущейся за ним тенью грязного скандала?.. Фрэнсис остановился и закрыл лицо руками. — Арчи, я не могу так больше. Я приношу тебе одни несчастья. У меня не хватит духу расстаться с тобой, но ты ведь умнее и сильнее меня. Почему ты просто не оставишь меня? Ну, хотя бы на время, как предлагает Гладстон. Розбери шагнул к нему, крепко обнял со спины и прижал к себе так тесно, что Фрэнсис почувствовал сквозь ткань своего костюма твердую пуговицу на его визитке. — Я скорее умру, — сказал он, касаясь губами уха Фрэнсиса. От этих неожиданных объятий стало очень тепло. Фрэнсис задышал чаще и глубже, удивляясь давно забытым ощущениям. Они так давно не спали вместе. Им даже не хотелось этого. Ужасная нервотрепка убила все желания. А ведь это так приятно, так сладко — быть в объятиях Розбери. Прошло несколько дней, и в конце заседания Кабинета мистер Асквит сделал сообщение: — Джентльмены, у меня состоялся разговор с маркизом Куинсберри, и я готов отчитаться. — Только, пожалуйста, если это займет не более двадцати минут, Асквит, — попросил Розбери скучающим тоном. — Мне нужно еще успеть в Виндзор. Новый посол Португалии вручает верительные грамоты. — Джентльмены, сын маркиза Куинсберри сегодня с нами, — обеспокоился лорд канцлер Хершелл, совсем как давеча принц Уэльский. — Будет ли правильно обсуждать это дело в его присутствии? На том заседании было позволено присутствовать секретарям. Они сидели на стульях, расставленных у стены, и Фрэнсис как никогда чувствовал себя инородно среди солидных клерков. Другие секретари были немолоды, серьезны, скучно одеты. Они всегда вели себя с ним абсолютно корректно, но, надо думать, он с первого дня производил на них странное впечатление своим возрастом, щегольством, витающим вокруг запахом духов, даже этим вечным цветком граната. — Быть может, Дугласу, напротив, необходимо знать, что происходит, — заметил Гладстон. — Дуглас, вы хотите уйти или остаться? — спросил Розбери. Фрэнсис сидел у него за спиной и видел, что его затылок покрылся испариной. — Я бы хотел остаться, сэр, — ответил он едва слышно. Асквит откашлялся и принялся рассказывать: — Итак, я пригласил маркиза Куинсберри на встречу с тем, чтобы обсудить его письма правительству. Он явился с радостью, решив, должно быть, что наконец-то ему удалось добиться справедливости, и охотно повторил в разговоре со мной все свои бредни. Тогда я спросил его, понимает ли он, что обвиняет в уголовном преступлении не только лорда Розбери, но и своего родного сына, ведь виконт Драмланриг совершеннолетний и несет полную ответственность за свои деяния. Надо сказать, это не смутило маркиза. Он заметил лишь, что его сын не так уж и виновен, ведь ему наверняка запудрили голову и завлекли обманом. Но я заверил его, что с точки зрения закона это не имеет значения. Возможно, суд и проявит снисхождение, но… — Какой суд, Асквит? — не выдержал Розбери. — Простите за грубость, но что вы такое несете? — Мы с вами понимаем, что ни о каком суде речи не идет, — замахал руками Асквит. — Но я ведь разговаривал с маркизом и должен был объективно обрисовать ему картину. Признаться, я надеялся, что он просто не осознает всех последствий и, конечно, откажется от своих вздорных обвинений, если ему все объяснить. Но он был решительно готов принести в жертву родного сына, и мне пришлось перейти к прямым угрозам. Я спросил, есть ли у него какие-либо доказательства. Их, разумеется, не нашлось. Маркиз пытался рассказывать сказки, что у него было какое-то письмо, якобы доказывающее все, но так вышло, что письма больше нет. “Слава богу, — подумал Фрэнсис, закрыв глаза и снова вызвав в памяти лист бумаги, сгорающий в камине. — Как же нам невероятно повезло, что отец совершил такую оплошность и отдал мне письмо”. Все так же с закрытыми глазами он продолжал слушать ровный голос Асквита: — В таком случае, сказал я, и обсуждать больше нечего. Маркиз пытался возмущаться, что джентльмену не верят на слово, но я упорно повторял, что обвинения такого рода нельзя выдвигать без доказательств, иначе это клевета, которая, к слову, тоже является уголовным преступлением. Лорд Розбери, сказал я, может сам отправить вас в тюрьму в любой момент. Более того, если он сам не сделает этого из природного великодушия или нежелания связываться, то действовать придется правительству, ведь лорд Розбери — должностное лицо, и ущерб, который клевета наносит его репутации, ложится на всех нас. В общем, я донес до маркиза, что если он будет и дальше распускать эти возмутительные слухи, то мы отправим его за решетку. — И как, — спросил Гладстон, — он испугался? — Мне показалось, что да, — ответил Асквит не совсем уверенно. — Он, конечно, пытался храбриться и держал себя уверенно и вызывающе. Пригрозил, что найдет доказательства. Но отчего-то мне кажется, что больше он не побеспокоит ни Розбери, ни нас. Фрэнсис вздрогнул, услышав прямо над ухом шепот: — Все-таки у вас с лордом Розбери потрясающе крепкие нервы. Фрэнсис испуганно распахнул глаза и увидел, что к нему незаметно подобрался Лулу Харкорт. — Я бы на вашем месте не выдержал этого разбирательства и, наверное, покончил с собой, — прибавил Лулу и сочувственно коснулся локтя Фрэнсиса. — Не понимаю, — отозвался Фрэнсис сухо, — с чего мы должны покончить с собой, если мы ни в чем не виноваты? — Конечно, нет, но тем хуже. Все это так унизительно, а для невиновного человека должно быть совсем невыносимо. Я ужасно вам сочувствую, мой дорогой. Розбери медленно поднялся из-за стола. Его лицо было совершенно белым. Фрэнсису хотелось броситься к нему, загородить его от любопытных взглядов и поскорее увести, но он должен был собрать со стола бумаги шефа, затем догнать его и следовать за ним, отставая на пару шагов. Это представлялось невероятным, но после разговора с Асквитом маркиз в самом деле прекратил преследовать Розбери. Возможно, он лишь затаился, но даже временная передышка была счастьем. Фрэнсис, впрочем, не надеялся, что эта история легко забудется. Он постоянно слышал за спиной перешептывания. Его неизменно провожали многозначительными взглядами, когда он входил в кабинет Розбери, хотя он всего лишь нес документы на подпись. Но даже если в невиновность Розбери на самом деле никто не верил, все же правительство приняло его сторону в столкновении с маркизом Куинсберри. Видимо, они не верили, но были согласны делать вид, будто верят, до тех пор, пока Фрэнсис и Розбери соблюдали приличия. Между тем случилось то, чего все давно ждали: Гладстон, устав в свои почтенные восемьдесят четыре нести бремя высшей власти, подал в отставку. И вот уже сэр Генри Понсонби лично доставил Розбери послание от королевы: “Мы вполне осознаем, какие трудности Вас ожидают, но Вы единственный член правительства, кому Мы полностью доверяем, и потому Мы убедительно просим Вас принять пост премьер-министра ради Нас и ради королевства”. Эти великие перемены свершились совершенно буднично, в ряду других повседневных забот. Ни у Розбери, ни у Фрэнсиса не осталось душевных сил на то, чтобы радоваться и праздновать. Без особой помпы они переехали из элегантного кабинета в министерстве иностранных дел на Даунинг-стрит, где в самом деле было тесно, ужасно душно из-за газового освещения, а старая мебель несносно скрипела. Сорок восьмой премьер-министр Великобритании сел в кресло, которое еще недавно занимал Гладстон, забросил ноги на стол и закурил сигарету. — Так дальше продолжаться не может, — сказал он, обращаясь к Фрэнсису, своему единственному слушателю. — Пока нам все сходит с рук, но мы должны быть благоразумны. Один из нас должен жениться. Фрэнсис потерянно уставился на него. Такого поворота он не ожидал. По крайней мере, не в день, когда Розбери вступил в новую должность. — Зная твое женоненавистничество, — невозмутимо продолжал Розбери, — я был готов принести эту жертву сам, но дети категорически не хотят мачеху, поэтому придется тебе. — Нет! — воскликнул Фрэнсис. — Ты издеваешься?! Я не могу! Розбери предостерегающе поднял руку. — Прошу тебя, не спорь. Я слишком устал для препирательств. Это по твоей милости мы оказались в беде, так что не мешай, когда я пытаюсь спасти нас обоих. Напоминания о том, что это он во всем виноват, оказалось достаточно, чтобы возмущение Фрэнсиса сразу улеглось. Но все же, жениться?.. Одна мысль об этом ужасала. — Но, Арчи, — взмолился он, — как ты не понимаешь, что это просто невозможно для меня? Я не люблю женщин, я просто не знаю, что с ними делать. Я… Что ты смеешься, черт побери?! — Смеюсь над твоим священным ужасом, — честно ответил Розбери. — Право, Фрэнсис, в этом нет ничего непреодолимо сложного. Миллионы мужчин во всем мире справляются. Ты ничем не хуже. — Мы не сможем быть вместе, если я женюсь! Я не смогу больше бывать у тебя в гостях, приезжать к тебе в Неаполь на лето… — Почему это? Ты мой секретарь. Совершенно естественно, что мы проводим вместе много времени. — Но как ты не понимаешь, что моя жена (о боже, даже выговорить страшно) все равно догадается?! Она разведется со мной, и будет скандал еще хуже того, что сейчас! — Не будет, если жениться на разумной, не склонной поддаваться эмоциям особе. У меня есть на примете несколько кандидатур. Ты, конечно, волен выбирать самостоятельно, но, возможно мои изыскания окажутся для тебя полезными — хотя бы как отправная точка. — Розбери протянул Фрэнсису листочек, вырванный из записной книжки, с небрежно набросанными в столбик именами. — Ты уже и список составил, — хмуро констатировал Фрэнсис. Он не удивился, зная, что если Розбери что-то предлагает, то у него обычно готов весь план действий вплоть до деталей. — Не дуйся, пожалуйста. В браке нет ничего ужасного. Подумай только: если у тебя родится дочь и выйдет замуж за одного из моих сыновей, у нас будут общие внуки. Разве это не чудесно? — Что ты такое говоришь? — нервно рассмеялся Фрэнсис. — Дочь — у меня?.. Внуки?.. Похоже, у Розбери действительно все продумано. Он возьмет дело в свои руки, женит Фрэнсиса и будет дирижировать течением его супружеской жизни, пока действительно не приведет все к желаемому результату — общим внукам. Если довериться ему, то жалеть не придется, каким бы диким и безумным это ни казалось сейчас. В списке Розбери было четыре имени, которые почти ничего не говорили Фрэнсису. Ни одна из этих девушек не была особенно знатной, а приданое во всех случаях оставляло желать лучшего. Для них такой блестящий молодой человек, как Фрэнсис Дуглас, — даже не предмет мечтаний, потому что они не мечтали о такой партии, а недосягаемая звезда. Любая из них с радостью выскочит за него, несмотря на все скандалы и слухи, и будет закрывать глаза на что угодно ради того, чтобы однажды назваться леди Куинсберри или хотя бы леди Келхэм, если Фрэнсис все-таки лишится наследства. — Так кого ты выбрал? — поинтересовался Розбери спустя несколько дней. — Никого, — буркнул Фрэнсис. Умом он уже смирился с идеей, что брак действительно может стать хорошим прикрытием, но по-прежнему не мог заставить себя даже пальцем шевельнуть для воплощения этого плана в жизнь. — Мне абсолютно все равно, так что выбери ты. — Не будь ребенком. Тебе жить с этой особой, а не мне, поэтому подумай сам, и подумай как следует. Фрэнсис сделал выбор на балу. Он пригласил на танец по очереди всех четырех золушек, даже не подозревавших, что участвуют в конкурсе, и следил в зеркалах, с кем он смотрится лучше и гармоничнее. Победительницей в этом необъявленном состязании оказалась мисс Александра Эллис. Она была темноглазой брюнеткой и выигрышно сочеталась с белокурым Фрэнсисом. Ее миниатюрность пришлась очень кстати, потому что Фрэнсис сам был невысок. Танцевала она лучше своих соперниц, и ее наряды отличались особенной элегантностью и изобретательностью, которую вынуждены культивировать те, кому не хватает средств на бальные туалеты от Уорта и Пакен и приходится маскировать переделанные фасоны прошлого сезона и скромность отделки. К тому же, ей нравился и был очень к лицу зеленый — любимый цвет Фрэнсиса. Но, даже сделав выбор, Фрэнсис все равно был уверен, что из этой затеи ничего не выйдет. Что дальше? Он не умел ухаживать за девицами и был уверен, что никогда не научится. С какой стороны подойти к мисс Эллис? Что сказать? Что сделать? На следующем балу, повинуясь требовательному взгляду присутствующего здесь же Розбери, Фрэнсис все же приблизился к мисс Эллис и промямлил что-то вроде: “Как здесь многолюдно, не правда ли?” — и тут же страшно разозлился на самого себя: мало того, что выдал жуткую банальность, которую любой учебник светского обращения велит избегать пуще чумы, так еще и этот холодный, принужденный тон… Мисс Эллис сочтет его напыщенным занудой. Конечно, семейство все равно выпихнет ее за него замуж, ведь он, что называется, “прекрасная партия”, но она возненавидит его еще до свадьбы. Однако мисс Эллис неподдельно обрадовалась его вниманию и ответила, что в прошлый четверг у Вэйн-Темпестов было еще многолюднее. Они разговорились, и, хотя потом Фрэнсис не смог толком вспомнить ни одного слова, ни одной мысли из этого разговора, ему определенно не было ни скучно, ни неловко. Вскоре он обнаружил, что ему не нужно прилагать вообще никаких усилий даже просто для того, чтобы разыскать мисс Эллис. Она всегда оказывалась там же, где и он, и каждую его реплику, даже самую пустую и неловкую, могла легко и непринужденно развернуть в долгую беседу. После примерно месяца встреч на званых вечерах и благотворительных концертах Фрэнсис получил приглашение к Эллисам и стал бывать в их доме — сперва изредка, потом все чаще, и скоро уже мисс Эллис и ее матушка удивлялись, если проходил день без его визита. Он начал сопровождать их обеих на прогулках, ходил с ними в театры, слушал, как мисс Эллис играет на фортепиано (она считалась одаренной музыкантшей, и это было просто прекрасно: когда темы для разговора все-таки иссякали, несмотря на все ее усилия, можно было попросить ее сыграть что-нибудь и погрузиться в свои мысли). При этом Фрэнсис оставался пассивным. К каждому действию, к каждому следующему этапу его аккуратно подводили, а ему достаточно было плыть по течению прямиком в расставленные сети. Право, жениться оказалось просто — гораздо проще, чем не жениться. И, хотя он по-прежнему не испытывал к мисс Эллис даже проблесков влечения, все это оказалось вовсе не так отвратительно, как он боялся. Теперь он вполне мог представить себе совместную жизнь с мисс Эллис (за исключением супружеских объятий — об этом он просто не думал, чтобы не портить себе настроения): два любезных, светских незнакомца, которые стараются друг другу не мешать. И вот наконец настал момент, когда Фрэнсис должен был официально оповестить о своих намерениях сначала остальных Дугласов, а затем Эллисов. Бози он сказал первому, когда еще все только начиналось, и, конечно, вызвал шквал насмешек, но Бози всласть повеселился наедине с братом, и у него хватило такта прикусить язык, когда Фрэнсис собрал родных и объявил, что намерен жениться. Перси несказанно удивился. Леди Куинсберри расплакалась и воскликнула: — Но, дорогой, ты еще так молод! Услышав имя избранницы, она расплакалась еще сильнее: — Фрэнсис, эта девушка тебе не пара! Не принимай поспешных решений. Ты скоро сам поймешь, что этот брак был бы большой ошибкой. — Но, Сибил, мальчик и эта мисс Эллис, кажется, по уши влюблены друг в друга, — заметил дедушка Монтгомери. — Я давно уже за ними наблюдаю. Они похожи на двух сахарных голубков на свадебном торте. — Любовь — это прекрасно, но для удачного брака одной любви недостаточно, — заявила леди Куинсберри, которая в свое время вышла замуж по голому расчету, вот только в ее случае этот расчет не вполне оправдался. Дедушка стал с ней спорить и в конце концов переубедил, и леди Куинсберри расплакалась в третий раз, прижала Фрэнсиса к груди и покрыла поцелуями и омыла слезами его лицо: — Ну что ж, если ты всерьез все решил, то… будь счастлив, мое дорогое дитя. — А что сказал маркиз? — спросил Розбери, когда Фрэнсис предстал перед ним с отчетом о семейной встрече. — Его там не было, — Фрэнсис захлопал глазами, удивляясь нелепому вопросу. После Бад-Хомбурга он не видел родителя и надеялся, что никогда больше не увидит. — И мне на него глубоко наплевать. — Фрэнсис, он твой отец. Ты должен встретиться с ним, рассказать, что собираешься жениться, и формально попросить позволения. — Что?! Кому нужно его позволение? Как он может мне помешать? Лишить наследства? Я эту песню уже слышал. Розбери утомленно прикрыл глаза. — Все равно, так принято, и ты должен это сделать. — Но ты же сам знаешь, что он ответит! — завопил Фрэнсис. — Никакого позволения не даст, только будет оскорблять меня и куражиться. — И все-таки, тебе придется попытаться. Ты должен быть хорошим, почтительным сыном. Это произведет хорошее впечатление. — На кого? — спросил Фрэнсис кисло. — На весь свет. В случае, если это пугало вздумает омрачить твою свадьбу скандалом, ты должен выглядеть безупречно со всех сторон. Я понимаю, — Розбери нежно обнял Фрэнсиса за плечи, — что это чрезвычайно неприятно, и мне очень жаль подвергать тебя такому испытанию, но другого выхода нет. Маркиз Куинсберри, как удалось выяснить, в это время прохлаждался в Брайтоне, и Фрэнсису пришлось поехать к нему. Для моральной поддержки он уговорил Бози составить ему компанию. Экспресс мчался к морю, а братья лежали на диване в купе голова к голове и курили одну сигарету на двоих. — Если бы ты знал, как я устал, — жаловался Фрэнсис. — Вот уже почти год, как я живу в каком-то ночном кошмаре. Сначала пропало мое письмо к лорду Розбери, потом оно нашлось у отца и тот начал свою вендетту, теперь еще и эта чертова женитьба… У меня не осталось никаких сил! Я уже начинаю мечтать о том, чтобы нас с лордом Розбери разоблачили. Тогда, по крайней мере, это все закончится, и мы убежим за границу, как он мне обещал. — Он обещал, что вы убежите вместе? — заинтересовался Бози. — Да, у него есть вилла в Неаполе, можно жить там. — Как тебе повезло, что лорд Розбери так богат. Я, собственно, не понимаю, чего вы ждете и почему не сбежите прямо сейчас. Фрэнсис поморщился. — Потому что лорд Розбери только стал премьер-министром, и у него грандиозные планы. А еще у него, как ты знаешь, есть дети. Мы сбежим, а их куда девать? Бросить тут или забрать с собой и жить счастливой уранической семьей? — В том-то и дело. Оскару все наперебой советуют уехать за границу хотя бы на время, но у него тоже дети. — Бози вытащил изо рта у Фрэнсиса сигарету, затянулся сам и меланхолически выдохнул дым. — Среди наполеоновских планов твоего лорда Розбери не значится случайно отмена поправки Лабушера, или он жалкий трус? — Он, конечно же, не трус, — обиделся за Розбери Фрэнсис. — Но здесь он бессилен. Бози растянул губы в неприятной улыбочке. — Премьер-министр? Человек, обладающий высшей властью в стране? Бессилен? — Бози, ты совсем ничего в этом не смыслишь. Даже удивительно. Тебе разве в школе не рассказывали, как управляется Британия? Бози надул губки и ответил ядовито: — Признаю, что меня не слишком интересовали эти уроки, но все же я запомнил, что ее величество, будучи слабой женщиной, передала бремя руководство нами грешными всем этим Палмерстонам, Дизраэли, Гладстонам и всем остальным. И вот теперь Розбери. Неужели меня ввели в заблуждение? Фрэнсис приподнялся на локте, с внушительным видом наклонился над братом и принялся объяснять:. — Правительство, которое возглавляет премьер-министр, — это власть исполнительная. Законодательная власть принадлежит Парламенту. Теоретически, разумеется, лорд Розбери может внести предложение об отмене раздела 11 уголовного кодекса, но я гарантирую тебе, что за него не проголосует ни один человек. Более того, это будет последнее, что лорд Розбери совершит на своем посту, потому что вылетит в отставку быстрее, чем успеет договорить до конца. Премьер-министр — это не абсолютный монарх, Бози. Он должен считаться со своей партией, с оппозицией, с избирателями… — …А они все жаждут крови таких, как мы, — мрачно договорил Бози. — Значит, по-твоему, надежды нет. — На самом деле, есть. Лорд Розбери считает, что однажды общественные настроения изменятся, и тогда можно будет, по крайней мере, начать дискуссию об отмене поправки. Но, конечно, до этого еще далеко. Сначала должно измениться положение женщин. Когда они получат свободу, тиски морали, которые нас сковывают, немного разожмутся. Так что, поддерживай суфражисток, Бози, — веско закончил Фрэнсис и снова плюхнулся головой на подушку рядом с братом. — Они борются и за нашу свободу тоже. — Право, не понимаю, зачем суфражисткам наша свобода, — фыркнул Бози. — По-моему, они ненавидят всех мужчин. — Они ненавидят обычных мужчин, а мы для них безопасны. Если бы ты пришел к ним и предложил союз, не вижу, почему бы им не согласиться. Это и есть политика — ты объединяешься с теми, с кем тебе по пути хотя бы на данном отрезке. Тем временем экспресс, окруженный сизыми клубами дыма, приближался к Брайтону. В дороге Фрэнсису почти удалось забыться, болтовня с братом как всегда подняла ему настроение, но сейчас он снова вспомнил о том, что его ждет. Когда поезд остановился под сводами вокзала, он уже не находил себе места от тоски и беспокойства. Кэб доставил их в отель, где остановился маркиз. Только тогда Бози заметил, что Фрэнсис давно погружен в напряженное молчание, весь застыл и даже как будто побледнел. — Что это с тобой? — он натянул Фрэнсису шляпу на глаза. — Эй! Неужели ты сдулся из-за папеньки? — А ты как думаешь? — хмуро ответил Фрэнсис, без тени улыбки поправил шляпу и вылез из кэба. — Ну, хочешь, я сам ему скажу все, что нужно? — предложил Бози, следуя за ним. — А ты просто стой рядом и старайся думать о чем-нибудь приятном. Не волнуйся, он тебе ничего не сделает. Если попытается, я его сразу поставлю на место. Я умею разговаривать со старым хорьком. — Бози, я бы не хотел, чтобы ты с ним вообще встречался. Мне нужно, чтобы все прошло цивилизованно — ну, насколько отец может быть цивилизованным, — а ты для него как красная тряпка. Бози так удивился, что сбился с шага. — Зачем ты, в таком случае, притащил меня в чертов Брайтон? — Просто я захотел, чтобы в трудную минуту рядом со мной был мой любимый брат. Бози, не обижайся, но дальше пойду один. Если отец тебя увидит, точно будет скандал, а с меня скандалов хватит. Я надеюсь, что мы сможем договориться. Может, ему понравится, что я женюсь… Фрэнсис осекся под скептическим и в высшей степени глумливым взглядом Бози. Тот явно готовить устроить хорошую свару с маркизом и теперь был безумно разочарован. — Пожалуйста, Бози, — воскликнул Фрэнсис с досадой, — ты можешь раз в жизни просто сделать то, о чем я тебя прошу?! — Ладно, ладно, — успокоил его Бози. — Я просто предложил, потому что мне показалось, что ты совсем раскис. Но если ты действительно хочешь пойти к нему один, то я подожду тебя в баре. — Он легко поцеловал Фрэнсиса в губы и улыбнулся. — Ну, ступай. Не бойся его. Помни, что он, в сущности, ничего не может тебе сделать, так пусть пускает пену сколько угодно. Они разошлись в разные стороны: Бози направился в бар отеля, а Фрэнсис — к конторке портье. Там он представился и попросил о встрече с маркизом Куинсберри. Он молился про себя, чтобы отец попросту отказался встречаться с ним, но посыльный, которого отправили известить маркиза, вернулся и сообщил, что Фрэнсиса ожидают. Пришлось с тяжелым сердцем подняться в номер на втором этаже. Маркиз был на удивление тих для человека, пережившего унижение в Бад-Хомбурге, получившего суровое предостережение от министра внутренних дел и, наконец, ставшего свидетелем того, как его недруг был вознесен к вершинам власти. — Не могу поверить, что у тебя действительно хватило наглости явиться ко мне, — сказал он вместо приветствия, но это было произнесено спокойным тоном, без гримас ярости и попыток рукоприкладства, чего опасался Фрэнсис. Маркиз будто был даже приятно удивлен, что его сын оказался храбрее, чем он думал. — Я счел своим долгом встретиться с вами, — ответил Фрэнсис, — и сообщить новость, которая, надеюсь, доставит вам удовольствие. Я собираюсь жениться… — На ком? — перебил маркиз. — На нашем премьер-министре? Фрэнсис задержал дыхание, досчитал про себя до десяти и ответил как ни в чем не бывало: — На мисс Александре Эллис, отец. Я не думаю, что вам знакома ее семья, но это достойные люди и… — А эти достойные люди знают, что их дочери выпала честь служить ширмой для вас с Розбери? И знает ли об этом она сама? Фрэнсис снова выдохнул и мысленно досчитал до десяти. Нет, отец не заставит его потерять самообладание. — Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал он спокойно. — Значит, они ни о чем не догадываются, — заключил маркиз. — Это чертовски непорядочно по отношению к ним. Кто-то должен поставить их в известность, и, пожалуй, мне, как твоему отцу, придется взять это на себя. — Но зачем вам это нужно? — спросил Фрэнсис, все еще полный терпения. — Допустим, мисс Эллис и ее родители не сочтут вас злобным безумцем, поверят вашим наговорам, и вам удастся расстроить мою свадьбу. Что за радость вы получите от этого? — Тебе, конечно же, не знакома радость от исполненного долга? — Вы видите свой долг в том, чтобы портить жизнь своим детям? — В том, чтобы помешать преступлению, — маркиз не удержался и все-таки грохнул кулаком по столу. — Ты и твой Розбери — преступники. Извращенцы, выродки, но также и преступники… Фрэнсис закатил глаза, но решил ничего не говорить. — …Ваше преступление покрывают самые высокие лица — ей-богу, не знаю, из каких соображений. Впрочем, я слышал, что у принца Уэльского покойный сынок[8] был из вашей братии, так что, возможно, у вас там просто клуб по интересам. Фрэнсис еще раз выразительно закатил глаза. — Но я бы на вашем с Розбери месте не рассчитывал особенно на этот тесный, теплый кружок, — злорадно прибавил маркиз. — После того, как Асквит пригрозил мне тюрьмой за то, что я рассказываю людям правду о Розбери, Генри Лабушер посоветовал мне не сдаваться, а поговорить с Харкортом. Он, кажется, должен был стать премьер-министром вместо Розбери, если бы у либералов нашлось хоть немного мозгов. Впрочем, если бы у либералов имелись мозги, это были бы уже не либералы. Так вот, Харкорт, конечно, не стал меня слушать и посмотрел на как на дерьмо собачье, но потом прислал ко мне сынка, и тот с большим интересом и знанием дела меня расспросил. Помощи от него, конечно, пока никакой, но ведь еще не вечер. Фрэнсис молчал и старательно сохранял бесстрастный, даже несколько скептический вид. В общем-то, отец не открыл ему ничего неожиданного. Харкорт ненавидел Розбери, и не было ни малейших сомнений, что он втайне постарался выяснить всю подноготную скандала. — В любом случае, — продолжал маркиз, — этот мямлящий болван Асквит временно заткнул мне рот в том, что касается Розбери, но о тебе самом речи не шло. Если ты действительно собрался жениться, твою свадьбу будут долго вспоминать, я об этом позабочусь. Я сделаю так, чтобы у вас с этим мерзавцем Розбери земля горела под ногами. — Если вы действительно так ненавидите меня, — произнес Фрэнсис, медленно подбирая слова, — почему не отречетесь? Просто лишите меня наследства, и покончим с этим. Даю слово, что не стану сопротивляться вашему решению. Я готов подписать любые соглашения, которые сочинит ваш поверенный. Просто вычеркните меня из своей жизни и забудьте обо мне, прошу вас. Маркиз долго молчал. — Раньше тебя не очень-то интересовало, что я думаю о твоей частной жизни, — сказал он наконец. — Почему ты вдруг прибежал, чтобы сообщить, что женишься? — Потому что… — растерянно ответил Фрэнсис, сам не зная, что тут сказать. Единственная правда заключалась в том, что его заставил Розбери. — Потому что женитьба — это женитьба… А вы все-таки мой отец, как бы там ни было… — В этом все и дело, — маркиз назидательно поднял толстый короткий палец с бесформенными суставами. — Я твой отец. А ты — думаешь, ты перестанешь быть моим сыном, как только я лишу тебя наследства? Я бы очень этого хотел! Но твой позор все равно останется моим позором. Я буду все так же стыдиться, когда Генри Лабушер спросит: “Ну так что, дружище, ваш сын все еще служит у Розбери?” И полковник Бэрроу, твои бывший командир, тоже все понимает, как и многие другие люди, которых я уважаю. Я вынужден смотреть им в глаза каждый день и не хочу, чтобы они думали, будто я смирился и позволил кучке педерастов забрать моих сыновей для своих грязных удовольствий. — И что вы можете поделать с этим, старый вы дурак? — вдруг раздался громкий веселый голос Бози. Фрэнсис и маркиз одновременно обернулись и увидели его, вольготно расположившегося на подоконнике. Сентябрьский день был по-летнему теплым, и окна были широко раскрыты. Несомненно, этим путем Бози и проник в отцовский номер. — И ты здесь, дегенерат, — констатировал маркиз. — Добрый день, отец, давно не виделись, — жизнерадостно улыбнулся Бози. — Так как вы собираетесь помешать нашим нашим удовольствиям? — Убирайся! — рявкнул маркиз. Если в разговоре с Фрэнсисом он был почти спокоен, то при появлении Бози, как и следовало ожидать, его лицо начало стремительно наливаться красным и подергиваться от гримас. — О, не беспокойтесь, у меня нет ни малейшего желания задерживаться здесь и любоваться вашей перекошенной физиономией. — Бози спустил ноги в комнату, но не спрыгнул на пол, так и остался сидеть, перекрестив лодыжки. За спиной у него было распахнутое окно, и, хотя Фрэнсис знал, что до земли не так уж далеко, ему все равно было страшно смотреть на это. — Но сперва позвольте сказать вам, отец, что ваша борьба с лордом Розбери — это самое идиотское предприятие на свете. Пожалуй, тупее и бессмысленнее, чем даже ваша же борьба с Оскаром. Маркиз взвился с места и наставил на него палец, будто пистолетное дуло: — Можешь смеяться, если тебе смешно, но ничего еще не кончено. Скоро ты увидишь… — Да что я увижу, что?! — перебил Бози, в самом деле смеясь. — Вы продолжите выступать со своими громкими разоблачениями? Вас все считают сумасшедшим и никто не слушает. Как бы вам не оказаться в тюрьме за клевету или вовсе в Бедламе, потому что ваше дикое поведение наводит на мысли о душевной болезни. — В тюрьме окажешься ты и твой… — А главное, — вдохновенно продолжал Бози, не слушая, — представим, что у вас получится по-настоящему скомпрометировать лорда Розбери. Я не знаю, какое чудо для этого необходимо, но предположим, что вы смогли его свалить. И что, вы думаете, случится тогда? Лорд Розбери отправится в тюрьму, опозоренный и оплеванный? Как бы не так! Он уедет в Италию, где у него есть замок, и Фрэнсис отправится с ним. Маркиз утратил дар речи и побагровел почти до черноты. — Они будут жить счастливо и ни в чем не нуждаясь, — злорадно улыбаясь, продолжал Бози, — потому что денег у лорда Розбери до черта, и, надеюсь, вы будете регулярно получать от них открытки с видами живописного неаполитанского побережья, от которых у вас начнутся славные припадки с пусканием пены изо рта и битьем башкой об стену. На протяжении всего этого монолога Фрэнсис подавал Бози отчаянные знаки, чтобы тот заткнулся, ради всего святого, но Бози вошел в раж и ничего не замечал. Когда он непринужденно выдал отцу план побега в Неаполь, Фрэнсису осталось только схватиться за голову. — Чего я не понимаю, — продолжал Бози уже более спокойно, как будто в задумчивости, — так это вашего стремления портить жизнь Фрэнсису. Я знаю, за что вы ненавидите меня, и признаю, что, пожалуй, разочаровал бы любого отца, но Фрэнсис — это ведь совсем другое дело. Какая вам разница, с кем он спит, если он никак не позорит вас перед светом? Все приличия соблюдены. Черт подери, он даже женится! Чего вам еще? — Мне не нужны эти фиговые листочки, — отрезал маркиз. — Мне нужно, чтобы вы оба стали приличными людьми не только снаружи, иначе… Лучше вам не жить вовсе, чем жить так, как вы живете сейчас. Да, лучше мне увидеть вас мертвыми. Запомните это, молокососы. — В таком случае, — вздернул подбородок Бози, — можете считать нас мертвыми. Пойдем, Фрэнсис. Взяв брата под руку, он увлек его из номера. — Я же просил тебя не вмешиваться! — вскричал Фрэнсис с досадой, едва они вышли за дверь. — Я честно собирался просто ждать в баре, — ответил Бози с невинным видом, — но тебя все не было и не было. Я забеспокоился: вдруг он тебя пристукнул ненароком, он же у нас буйный. Пришлось заглянуть в окно и убедиться, что ты в порядке, а дальше я услышал, как он тебе угрожает, а ты струсил, хотя бояться абсолютно нечего. Ну, я и не выдержал. Фрэнсис вздохнул. — После твоих откровений про отъезд в Неаполь он обозлился и точно что-нибудь выкинет. — Он обозлился еще при рождении или даже в материнской утробе. Фрэнсис! Бога ради! Неужели ты в самом деле надеялся, что до него можно достучаться и договориться с ним? Ты ведь слышал, что он сказал под конец? Пожелал нам смерти! Какой родитель заявит такое своим детям? С ним бесполезно разговаривать как с нормальным человеком. Лучше просто бесить его. Это, по крайней мере, весело. — Весело? — кисло переспросил Фрэнсис. — Ну что ж, хорошо, если хотя бы ты повеселился. Бози, конечно же, не расслышал укоризненной ноты, а если и расслышал, то не него это не подействовало. — Однако, братец, у тебя ужасно бледный вид, — заметил он. — Пойдем в бар. Тебе срочно нужно взбодриться. Рассказывая Розбери о переговорах с маркизом, Фрэнсис благоразумно умолчал о роли, которую сыграл в них Бози, но не стал скрывать, что отец по-прежнему настроен непримиримо и грозится испортить свадьбу. — Еще он признался, что у него был разговор с Лулу Харкортом, — признался Фрэнсис. — И Лулу якобы очень подробно расспросил отца о нас с тобой. — Ах, Лулу! — Розбери небрежно помахал рукой, разгоняя вокруг себя табачный дым и заодно как будто отбросив Харкорта-младшего. — Он утолил свое любопытство, этого следовало ожидать, но я глубоко сомневаюсь, что он как-то использует полученные сведения. Мне ведь тоже есть, что про него рассказать. Ты слышал, что, когда Лулу приезжает в Итон на правах выпускника, учителя предупреждают мальчиков, чтобы они ни за что не ходили с ним на прогулку? — Ничего себе! — ахнул Фрэнсис. Он ничего подобного не слышал, но теперь ему стало понятно, почему Лулу Харкорт, безумно амбициозный и не лишенный способностей, не стремился ни к каким серьезным должностям и оставался в роли серого кардинала при своем отце. — Так ты думаешь, нам нечего опасаться? — Как я уже не раз тебе говорил, твое единственное спасение — выглядеть безупречно. Тогда скандалы, которые попытается поднять твой батюшка, или Лулу, или кто угодно еще, тебе не повредят. Не паникуем и не отступаем. Тебе пора делать предложение. Фрэнсис послушно попросил о встрече генерала Эллиса и в назначенный час скромно вошел в его кабинет. — Не дрейфьте, молодой человек, — подбодрил его генерал зычным раскатистым голосом. — Я догадываюсь, с чем вы пришли, но раз так принято в свете, что этот ход за вами, то говорите, а я притворюсь очень удивленным. — Он разлил виски по стаканам твердой умелой рукой. — Вот, глотните эликсира храбрости, юноша. “Наверное, обычный мужчина на моем месте должен умирать от волнения”, — подумал Фрэнсис, послушно взял тяжелый стакан и сделал глоток. Сам он был совершенно спокоен. Даже если ему вдруг откажут (что, впрочем, выглядело невероятным, если судить по радушию генерала Эллиса), для него это уж точно не станет трагедией. — Пожалуй, я готов, — улыбнулся он и сказал единым духом: — Итак, генерал Эллис, сэр, я люблю вашу дочь и собираюсь просить ее руки. Позвольте узнать, как вы на это смотрите? — Положительно, мой друг, исключительно положительно, — генерал с видом удовлетворение поглаживал массивный подбородок. — Должен признаться, что раньше у меня было предубеждение против юнцов с титулами, и я мечтал, чтобы Аликс вышла за простого, хорошего малого, а не за одного из этих великосветских щенков. “Ах, как зелен виноград”, — подумал Фрэнсис. Едва ли в дом Эллисов стекались толпы титулованных женихов. — Но вы мне сразу понравились, — продолжал генерал. — Должно быть, это оттого, что вы учились в Сандхерсте и не растеряли на гражданской службе прекрасные, благородные качества, которые вам привили. Он еще раз наполнил стаканы, и Фрэнсис подробно посвятил его в свои финансовые обстоятельства, затем поведал о служебных перспективах (впрочем, этот рассказ вышел коротким, потому что Фрэнсис собирался и далее заведовать канцелярией премьер-министра, на что генерал Эллис заметил, что личная близость к такому выдающемуся государственному деятелю, как лорд Розбери, пожалуй, стоит иных высоких должностей, и потом, со временем Фрэнсис может и передумать и сделать еще шаг по карьерной лестнице). Дальше предстояло самое трудное. — Как вы, наверное, знаете, я старший сын, — неуверенно начал Фрэнсис, — но… Мне тяжело и больно об этом говорить, — он прижал руку к груди, — однако я не вправе скрывать от вас, как обстоят дела. Я боюсь, что мои отношения с отцом… оставляют желать лучшего. Он не одобрил мое намерение жениться, как не одобряет вообще ничего из того, что я делаю. Как я ни стараюсь заслужить его расположение, мне никак не удается. Он так ожесточен против меня, что я, по правде, не рассчитываю долго оставаться его наследником. Фрэнсис говорил с глубоким сожалением, как и подобало хорошему, почтительному сыну, огорченному разладом с отцом, но он понимал, что генерала Эллиса интересуют не его душевные метания, а виды на наследство. Что ж, он даже без отцовского наследства остается лучшей партией, на которую может рассчитывать Александра. — Уверен, что вам не в чем себя упрекнуть, мой мальчик, — сказал генерал сочувственно. — Все мы знаем маркиза Куинсберри. С ним очень трудно поладить. Не знаю, утешит ли вас это хоть немного, но я лично был бы счастлив, если бы у меня был такой сын, как вы. Он тепло пожал Фрэнсису руку. — Ну, ступайте скорее к Аликс. Она вам скажет “да”, даже не сомневайтесь. В этом доме давно уже только о вас и говорят. Не в первый раз в обществе мисс Александры Эллис Фрэнсису казалось, будто он попал в хорошую, серьезную, классическую пьесу и играет заранее написанную роль с помощью терпеливого, мудрого режиссера. Он нашел девушку в гостиной, где она в полном одиночестве рассеянно наигрывала на фортепиано. Мизансцена вовсе не выглядела заранее подготовленной, даже наряд главной героини был прелестно домашним и почти небрежным: простое яблочно-зеленое ситцевое платье почти детского или, скорее, кукольного фасона с кружевным воротником и широкой белой лентой на поясе, завязанной сзади пышным бантом. Мисс Эллис была совершенно погружена в свои нежные девичьи мечты и даже представить себе не могла, что ее ждет. — О, виконт Драмланриг, как вы меня напугали! — ахнула она. — Вы сегодня рано. Мама сейчас спустится. — Это хорошо, что мы вдвоем, мисс Эллис, — сказал Фрэнсис. — Мне нужно поговорить с вами. — О чем? — неподдельно удивилась она, словно в самом деле не могла представить, о чем бы им разговаривать, и продолжала смотреть удивленно, пока он произносил положенные слова: “с самой первой нашей встречи я почувствовал…”, “ваша красота и ваш милый характер покорили меня совершенно…”, “мое единственное желание с тех пор, как я вас узнал, — никогда не расставаться с вами…” И наконец он, серьезно глядя ей в глаза, сказал самое главное: — Я прошу вас стать моей женой. Начались положенные знакомства с родственниками. Вопреки опасениям Фрэнсиса, Бози вел себя идеально. Леди Куинсберри, правда, была холодна поначалу, но трогательная почтительность Аликс растопила ее сердце. О маркизе никто даже не вспоминал, будто его не существовало на свете. Аликс в сопровождении матушки зашла к Фрэнсису на чай, и, как и следовало ожидать, ее привела в восторг изысканная обстановка квартиры. Фрэнсис с удовольствием и гордостью устроил для нее экскурсию. — Мне самому очень нравится эта квартира, — признался он. — Я совсем недавно сюда въехал. Жаль будет так скоро ее оставить. — Зачем ее оставлять? — удивилась Аликс. — Но как же иначе? Она не подходит семейной паре. Нам с вами, кстати, нужно заняться поисками дома. — И все-таки, я думаю, вам следует сохранить эту квартиру. В самом деле, очень жаль будет отказаться от нее. Она такая красивая и просто идеальна для вас, в ней все до последней мелочи соответствует вам. — Аликс восхищенно погладила, едва касаясь пальчиками, каминную доску из Геркуланума. Фрэнсис растерянно приоткрыл рот и снова закрыл, не решившись уточнить, что имеет в виду его невеста — что он может сохранить квартиру для одного себя и проводить в ней время отдельно от семьи? Не музей же из нее сделать! Что это — полнейшая невинность, или, напротив, она слишком хорошо все понимает? Интересно, можно ли донести до нее как-нибудь, что она вольна завести детей не от Фрэнсиса, а от кого угодно по своему выбору, лишь бы не было скандала? Он с радостью их признает. Розбери, конечно, мечтает об общих внуках, но ему можно ничего не говорить. Тем временем Фрэнсис, в свою очередь, знакомился с родственниками Аликс и прилежно наносил им визиты. На один осенний уик-энд его пригласили на охоту в имение Эдварда Стенли, кузена Аликс. Перед тем как отправиться в Сомерсет к кузену Стенли, Фрэнсис переночевал в Дурданс у Розбери. Правда, ночь едва не оказалась омрачена ссорой. Фрэнсис и раньше не раз слышал от Розбери обещания отправить дочерей в Оксфорд, но был уверен, что тот просто кокетничает своей прогрессивностью и дразнит ретроградов. Однако, приехав в Дурданс, Фрэнсис неожиданно обнаружил там новое лицо — репетитора, который должен был готовить Сибил и Маргарет к поступлению в Сомервиль-колледж. — Что ты творишь, скажи на милость?! — накинулся он на Розбери. — Есть и другие способы показать избирателям, что ты устремлен в будущее и стоишь выше предрассудков. Необязательно для этого портить жизнь собственным детям. — Не вижу, как знание математики, логики и языков может испортить кому-то жизнь, — ответил Розбери с глубочайшим спокойствием, которое в его случае всегда прикрывало бездну иронии. — Они никогда не выйдут замуж! — Они?! — от дикости этого предсказания Розбери утратил маску спокойствия и громко расхохотался. — Фрэнсис, я готов держать пари, что, как только они войдут в возраст, очередь из претендентов выстроится к нашим дверям от самой Регент-стрит. Я, само собой, собираюсь спускать их с лестницы, но самые настырные неизбежно прорвутся. — Ну, допустим, какие-нибудь охотники за приданым и польстятся на них, — не стал спорить Фрэнсис. — Но я все равно не понимаю смысла всего этого. Для чего заставлять бедных девочек чахнуть над учебниками? Им ведь придется зубрить, не разгибаясь! — Им самим интересно учиться. — Это только пока! Оглянуться не успеешь, как у них появятся другие интересы — танцы, наряды, подружки и кавалеры. Им станет не до книжек. — В Оксфорде бывают каникулы. Это время можно посвящать танцам и нарядам, и хватит. Я бы не хотел, чтобы существование моих дочерей сводилось к пустякам. Они рождены для большего. Они долго спорили, и Фрэнсис ужасно разозлился. Он любил представлять себе блестящее будущее, которое ожидало Сибил и Маргарет. Обе были очень хорошенькими, притом в экзотическом стиле, унаследовав от матери роскошные иссиня-черные волосы и темные миндалевидные глаза. С возрастом они станут настоящими красавицами. Сколько мужчин окажется тогда у их ног! Сколько женщин будут завидовать и напрасно стараться подражать! Как будет их превозносить светская хроника, рапортуя о каждом шаге несравненных дочерей нашего блистательного премьер-министра, описывая каждую деталь их туалетов и причесок! Фрэнсис испытывал тщеславное удовольствие, мечтая об их будущих триумфах в свете, и когда оказалось, что этому не бывать, потому что Розбери пришла блажь сделать их синими чулками, он вышел из себя. Позднее он, впрочем, остыл и сам удивился своему гневу. Придя в спальню Розбери ночью, он счел даже нужным извиниться: — Арчи, прости меня. Сам не знаю, что на меня нашло. Конечно же, это твои дети, тебе и решать, где они будут учиться. Это совершенно не мое дело. — Дорогой мой, я только рад, что мои дети тебе небезразличны настолько, что ты горячишься, когда мы говорим об их будущем, — великодушно ответил Розбери. — И, разумеется, это твое дело. Ты нам не чужой, и я всегда хочу знать, что ты думаешь, даже если не согласен с тобой. — Вот как? Хорошо же, ты сам напросился. Мне есть, что еще сказать о предмете нашего спора, — улыбнулся Фрэнсис. — Но, пожалуй, продолжим завтра — Согласен. За сегодняшний день я достаточно побыл отцом и хочу немного побыть любовником. — Розбери медленно зашел за спину Фрэнсиса и плавным движением распустил пояс его халата. То ли они оба соскучились и изголодались, то ли Розбери в самом деле превзошел себя, но Фрэнсису никогда не было так хорошо, как в этот раз. Какие у Розбери волшебные руки. Какой прекрасный член — чуточку великоват и с трудом помещается, но это же прекрасно, черт побери. Раньше Фрэнсис не отличался выдержкой и хотел поскорее кончить, злился, если Розбери долго не позволял ему этого. Но со временем ему открылось необыкновенное удовольствие от долгого, основательного действа, и теперь он просил Розбери задыхающимся голосом: “Не спеши, пожалуйста, не спеши, я хочу еще…” Они занимались этим делом до полнейшего изнеможения, и Фрэнсис, пьяный от удовольствия и хлороформа, сразу же заснул и проспал до утра почти беспробудно. Лишь один раз Розбери вдруг растолкал его среди ночи. — Фрэнсис? Ты слышишь?.. — Это просто ветер, — невнятно пробормотал Фрэнсис в подушку. — Арчи, спи, пожалуйста… С утра пораньше Фрэнсис должен был выехать в Куанток Лодж. Он ожидал, когда камердинер закончит укладывать вещи, когда к нему в комнату вдруг вошел Розбери, что было по всем меркам экстраординарным событием. — Я подумал, — сказал он, — что, может быть, тебе не стоит ехать на эту охоту? — С чего это вдруг? — удивился Фрэнсис. — Не знаю, — легкомысленно ответил Розбери. — Можешь считать это моим капризом. Просто вдруг я почувствовал, что не хочу тебя отпускать. — Но ведь я обещал Эллисам, что приеду, — Фрэнсис начал колебаться. Соблазн остаться хотя бы для того, чтобы провести вместе еще одну такую же великолепную ночь, был очень силен. — Ты можешь телеграфировать, извиниться и объяснить, что заболел. Фрэнсис в нерешительности взглянул на свой новенький “ремингтон”, который как раз на этой охоте собирался опробовать. Менять планы он не любил. — О, Арчи, даже и не знаю. Ты ведь сам говоришь, что я должен уделять больше внимания Аликс. Ну так вот, лучше я буду уделять его на охоте, потому что иначе на предстоящей неделе мне останутся только благотворительный базар или итальянская опера, а это слишком скучно. — Что ж, — сдался Розбери, — меня восхищает твое стремление совмещать приятное с полезным. — Я приеду завтра с утра, — пообещал Фрэнсис. Его пригласили на субботу и воскресенье, и предполагалось, что он вернется в Лондон с Эллисами, но не беда, он сумеет как-нибудь от них отделаться. Над полем, засаженноым турнепсом, взлетела куропатка, но стоило Фрэнсису прицелиться, как их гостеприимный хозяин Эдвард Стенли сказал: — Вы слышите экипаж? Кажется, наши дамы приехали. Аликс уехала на прогулку с миссис Стенли и ее сестрой. Они обещали присоединиться к охотникам позднее. Фрэнсис переломил ружье и повесил на локоть и без лишних слов отправился встречать невесту, понимая, что это его обязанность. Он теперь должен провожать Аликс и встречать, бегать по ее поручениям, ежедневно посылать ей цветы, сладости и другие приятные мелочи, доставать для нее билеты в театр и на концерты. Счастьем было, что Аликс не злоупотребляла готовностью жениха к услугам. Фрэнсис обогнул зеленую изгородь и увидел в сотне шагов дорогу и одноконный экипаж, стоявший у обочины. Экипаж был пуст, и вокруг него не было ни души, что было странно. Допустим, Аликс решила разыграть жениха и спряталась где-нибудь в кустах (хотя она была не склонна к подобному ребячеству), но куда делись ее спутницы и кучер? Фрэнсис вышел из тени живой изгороди и огляделся, решив, что дамы отправились сами разыскивать охотников и сейчас он их увидит на открытой местности. За изгородью часто грохотали выстрелы. *** Куропаток была просто тьма, а в кустах на краю поля удалось поднять фазанов. Увлеченные охотники не сразу обратили внимание на то, что прошло уже немало времени, а дамы так и не присоединились к ним, да и Фрэнсис Дуглас куда-то запропастился. Отправили одного из егерей узнать, в чем дело. Парень сходил к дороге и, вернувшись, доложил, что не увидел никого. То есть, вообще. И экипажа никакого нет. Должно быть, мистеру Стенли послышалось, или это был чужой экипаж, который просто проехал мимо. Тут уж все встревожились и отправились на поиски, в которых, впрочем, не было большого смысла, потому что прятаться в окрестностях было особенно негде. Кругом, насколько хватало глаз, простирались одни поля. Укрытием могли служить лишь редкие купы кустов, но их обыскали быстро и никого не нашли. — Дуглас! — надрывали глотки охотники. — Эй, Дуглас! — Может, он с дамами вернулся в Куанток Лодж? — предположил генерал Эллис. — Случилось что-то, заставившее их поспешить, поэтому он не предупредил нас… Молодой Джеральд Эллис, его сын и брат Аликс, пристально смотрел себе под ноги. В густой высокой траве мелькнуло что-то красное. Джеральд наклонился и поднял цветок, который Фрэнсис Дуглас носил в петлице. Нахмурившись, молодой человек двинулся в сторону, раздвигая траву прикладом. Вдруг он резко остановился, будто споткнувшись, и воскликнул: — Господь всемогущий! Мистер Стенли, владелец имения Куанток Лодж, мерил шагами гостиную. На лице он старательно сохранял выражение сдержанной скорби, хотя в действительности был полон раздражения и ужасно устал. Устроил охоту, ничего не скажешь. И за что ему такое наказание? Все хлопоты ему, как хозяину, пришлось взять на себя, потому что маркиза Куинсберри разыскать не удалось. Следующий по старшинству сын маркиза, лорд Перси Дуглас, находился за границей. Нашелся только самый младший сын, лорд Альфред Дуглас. Он немедленно примчался в Куанток Лодж, но от него не было никакого толку. Все, что он мог, это безостановочно закатывать истерики. Вот и сейчас с верхнего этажа доносились его вопли: — Фрэнсис, нет! Ты не можешь меня вот так оставить! Нет-нет-нет! Мы же братья! Я не могу без тебя, ты это знаешь! Я не верю! Я отказываюсь верить! Так просто не бывает, ты меня разыгрываешь. Перестань, ну же, перестань! ФРЭНСИС, ОТКРОЙ ГЛАЗА!!! Мистер Эдвард Смит, коронер, писавший отчет за угловым столиком в гостиной, подумал на этом месте, что открыть глаза Фрэнсис Дуглас, строго говоря, не сможет, даже если каким-то чудом оживет, ведь у него остался только один глаз: второй был выбит дробью. — Могу я поинтересоваться, — генерал Эллис навис над коронером, — что, черт побери… В чем причина? — Я собираюсь написать, — ответил мистер Смит, аккуратно промокая чернила, прежде чем перевернуть страницу тетради, — что произошел несчастный случай на охоте. Виконт Драмланриг неудачно пытался перелезть через изгородь или просто споткнулся, заряженное ружье выстрелило… вот и все. — Мне кажется, это совершенно не похоже на Фрэнсиса, — вмешался Джеральд Эллис. — Он был чертовски аккуратен в этом отношении. Если видел, что кто-то держит ружье дулом вверх, всегда напоминал, что это опасно. Меня он, признаться, этим просто допек. Он бы не стал разгуливать по полю и тем более лазить через изгороди с ружьем, которое может выстрелить. — Я сказал, что напишу в заключении о несчастном случае, — напомнил коронер, — но я не говорил, что я действительно так думаю. Если вам угодно знать мое мнение, это самоубийство, джентльмены. Судя по характеру повреждений, дуло ружья было вставлено в рот. Это могло получиться только намеренно. Но если я так и напишу, что это даст? Кому нужна такая правда, кроме сплетников и газетных писак, которые начнут трепать имя виконта Драмланрига на всех углах? Думаю, Дугласы будет только рады, если я официально укажу причину, которая не вызовет никакого скандала, а именно, несчастный случай на охоте. — Самоубийство? — переспросил Джеральд еще недоверчивее. — Но с чего вдруг? Он был сегодня в прекрасном настроении, и ничто в его поведении не намекало, что он подумывает вышибить себе мозги. Да еще прямо на охоте, в большой компании... Его ведь могли увидеть, остановить… Я-то думал, самоубийцы делают свое дело где-нибудь в укромном месте. — Возможно, он как раз хотел имитировать несчастный случай, — предположил коронер. — Самоубийцы, бывает, разрабатывают весьма изощренные планы и претворяют их в жизнь настолько хладнокровно и скрытно, что даже самые близкие люди не догадываются, что они задумали. — Но у него не было никаких причин для самоубийства, — растерянно сказал генерал Эллис. — Да, были некоторые сложности с отцом, но, насколько я могу судить, они остались в прошлом. Мальчик казался довольным жизнью, строил планы на будущее, недавно обручился с моей дочерью, и они прекрасно ладили, никаких глупых ссор, ничего такого… — Чужая душа — потемки, — изрек коронер. Об этом он не собирался откровенничать с Эллисами, но вообще-то их безупречный виконт Драмланриг, похоже, вел двойную жизнь. При осмотре тела дотошный мистер Смит выявил несомненные признаки того, что с молодым человеком недавно совершили противоестественный акт. Мало ли, по какой причине мог расстаться с жизнью подобный тип — например, из-за страха разоблачения или просто от невыносимого стыда и отвращения к себе, если у него сохранились зачатки нравственного чувства. Это наблюдение коронер также не стал отражать в отчете. Он ведь не вчера вступил в должность, и ему было хорошо известно, что смерть частенько открывает шкаф, в котором хранится множество скелетов. Почтенные отцы семейства отбрасывали коньки на проститутках. Чопорные и набожные леди умирали от дурной болезни или последствий аборта. Все эти некрасивые обстоятельства разумнее всего было замалчивать. Покойнику в любом случае все равно, а коронер рисковал нажить себе врагов из числа родни. Смерть виконта Драмланрига, конечно, выглядела необычно. Взять хотя бы странные синяки на предплечьях, наводившие на мысль, что его схватили и удерживали, или сколы на передних зубах, возможно, вызванные тем, что дуло ружья запихнули ему в рот с огромной силой или даже против воли. Но чутье подсказывало мистеру Смиту, что не стоит копать слишком глубоко, а то еще выкопаешь что-нибудь на свою голову. Молодой человек, помимо всего прочего, был близок к премьер-министру. Боже упаси задеть интересы кого-то наверху. Нет, несчастный случай на охоте — и точка.