внезапное пришествие весны.

      Когда Рома смотрел на Антона, первое слово, которое приходило ему в голову, было «пиздец», а второе — почему-то «цаца».       Петров выглядел так, словно был специально создан для участия в показах мод и выставках. С этими его совершенными контурами скул, идеальной формы, как говорила Полина, или «охуеть какими большими глазами», как бросил когда-то Бяша.       Хотя Тоха на первый взгляд мог показаться простым, обычным парнем, лишённым излишней гордыни. Всё проскакивало в деталях: его осанка, сдержанная вежливость и взгляд, который Ромка никак не мог описать, пока Катя не фыркнула и не упрекнула Антона в его едва заметной снисходительности ко всем остальным.       И тогда Пятифан с удивлением для себя понял, что подсознательно сравнивает Антона с каким-то принцем, которого ошибкой занесло в эту глушь: сырую, тёмную и беспросветную. Лесной край, тайга, куда автобусы ходят раз в неделю, а зимой вообще непонятно, как люди выживают. Дома деревянные, со старыми почерневшими крышами, кривые заборы, собаки лают так, будто за спинами у них сама нечисть стоит.       И вот, среди всего этого — Антон.       Какого хрена он тут делает, Рома не знал. То есть, конечно, знал, если логически подумать: у отца Антона проблема, возможно, не одна, возможно, с московскими братками. Сложить два плюс два даже у него проблем не возникало.              Рома хмыкнул, откидываясь на спинку стула и чуть прищуриваясь, наблюдая, как Антон разговаривает с Полиной.       Да, принц. Ещё и благородный, мать его. Такой, что даже если матом ругается — то с идеальной дикцией и будто по учебнику. Редко, да метко, как говорится. Такой, что даже если и пьёт из горлышка, то умудряется выглядеть так, будто сидит на приёме у английской королевы. Такой, что если и вступит в драку — а Ромка подозревал, что Антон мог бы, при случае, если уж совсем достанут — то сделает это хладнокровно, расчётливо, без этой бешеной деревенской злости, с которой обычно бьют друг другу морды местные.       Ромка прокрутил в руках зажигалку, лениво ударяя ею по столу. В том, что он в этой жизни всегда был «простым парнем», сомнений не было. Он, в отличие от Антона, не заморачивался ни осанкой, ни речью, ни уж тем более внешним видом. Может, поэтому сейчас и цеплялся за каждую деталь. Хотелось разобраться, что в нём такого, что даже Катя, у которой к пацанам всегда был какой-то бешеный иммунитет, хлопала перед ним ресницами и улыбалась, как какая-нибудь кокетливая семиклассница.       Хотя, может, и не в этом дело. Может, дело в том, что Антон никогда не выглядел так, будто хочет быть здесь.       Рома цокнул языком и наклонился вперёд, облокачиваясь на стол.       Вот он сидит тут, как дурак, придирается к Антону, копается в его жестах, в голосе, в этой манере держаться, словно выискивая хоть какой-то изъян. Он же человек, в конце концов. Но Антон даже бровью не ведёт. Просто сидит, поправляет очки длинными тонкими пальцами и слушает Полину, кивая в такт её болтовне.       Рома утыкается взглядом на эти самые пальцы. Они его раздражали, потому что были аккуратные, без обгрызенных ногтей, как у него; потому что не сжимались в кулаки, когда что-то шло не так; потому что, блять, выглядели так, словно если бы сомкнулись вокруг его шеи, то он бы и не возражал, а может даже и прикрыл бы глаза. От этого вывода внутри что-то неприятно дернулось и заскребло.       Ещё больше бесило то, что Антон был не просто красивый – с этим можно было бы смириться. Красивых парней Рома видел и не раз, и даже не два. А этот ещё и умный. И заботливый. Тихий такой, спокойный, но стоит кому-то из их компашки не поесть весь день, он уже ставит перед ним бутылку воды и булочку со столовой. Стоит Полине порезать палец, он первым достаёт из кармана пластырь.       Стоит Роме разозлиться – просто смотрит. Не осуждающе, не с жалостью, как Полина, не с ухмылкой, как Бяша, а будто уже заранее знает, что тот скажет. Но не перебивает, не упрекает, не поучает. Просто ждёт пока он остынет. Потом говорит. И это почему-то работает.       И даже очки его, чёрт возьми, не портили, только добавляли к этому образу чего-то… Рома не мог подобрать слово.       Может, благородства.       Может, раздражающей безупречности.       Может, всего сразу.       Рома щёлкнул зажигалкой и нервно хмыкнул. Огонь почти обжёг его пальцы.       Какого чёрта он вообще так долго об этом думает? Какая ему разница, какого цвета у Антона волосы? Какие у него пальцы? Но нет, Ромка всё равно уставился. Не мог не уставиться, потому что теперь, когда эта мысль засела у него в голове, избавиться от неё стало невозможно.       Антон выглядел… нездешним. Не отсюда. И этот контраст словно выжигал ему глаза. Другой. Белый, как свежевыпавший снег, с этими его ресницами, невидимыми, пока не взглянёшь вблизи,с тонкими, будто вырезанными из мрамора,чертами лица и венами, проступающими под кожей, как тонкие ветви деревьев на морозе.       Он двигался слишком плавно, говорил слишком ровно, даже когда злился. В нём не было ни суеты, ни этой нервной злобы, что жила в каждом из них, кто с детства привык кусаться, чтобы не сожрали. Антон был другим. В нём не было деревенской жёсткости, не было сырого холода этих мест. Он был..       Нет, не теплым.       Холодным.       Но не так, как тайга зимой с её обжигающим ветром и снегом по пояс. Скорее, как ледник – старый, застывший, нетронутый.       Рома поймал себя на мысли, что будь Антон действительно принцем, он был бы не из тех, что скачут по полям и размахивают мечами. Нет. Он был бы тем, кого держат в башнях из слоновой кости, кого прячут от солнца и чужих взглядов, кто видит мир через толстое стекло высоких окон.       Только вот… Антон не выглядел слабым.       Его спина была прямая, пальцы тонкие, но движения уверенные. И взгляд, тот самый, который Рома не мог описать. Мысли крутились, заплетались и повторялись, как фоновая мелодия из заставки игры.       — Пялишься, — с ухмылкой прошептала Катя, привычно складывая руки на груди. Ромка вздрогнул, чертыхнулся и тут же отвёл глаза.       — Завались, — буркнул он. И в этот момент его вдруг накрыло смутным, неприятным ощущением. Он вляпался во что-то, чего пока сам не осознаёт.