Сестра с позывным "Фиалка"

Я боролся против ночи,

и помру я поутру.

Не сочти тогда за труд —

сохрани мой скромный труд…

© Юрий Наумов «Миниатюры»

…Раз в году они всегда собирались вместе — в День благодарения моря. До войны это была скорее дань древним языческим традициям, когда люди поклонялись морю, ибо благоговели перед этой прекрасной и одновременно ужасной сущностью, непостижимой и непредсказуемой. Море могло многие дни быть для них спокойным и благоприятным, но неожиданно в одночасье разгневаться жестоким штормом, который убивал их, топил их корабли и разбивал прибрежные постройки. С тех пор люди выросли, детство их цивилизации закончилось. Они сами научились убивать друг друга и разрушать то, что создавалось годами. Для этого они придумали войну. После последней войны отношение к празднику изменилось. Теперь он определённо был праздником военных моряков, хотя официально его статус никто не изменял. Но все мероприятия, к нему приуроченные, говорили именно об этом: поднятие военно-морского флага, отправление по волнам венков в память о погибших, военно-морской парад. …Гражданская жизнь разбросала их, но не настолько далеко, чтобы они не могли собраться хотя бы раз в году. Вот и на этот раз…

***

За все эти годы Дитфрид не участвовал в военно-морском параде ни разу. Вернувшись на флот, он в первое же лето подал рапорт, в котором написал, что всю войну служил армейским разведчиком, далеко от моря. Поэтому не ему стоять на палубе корвета в белой форме под развевающимися разноцветными флагами. На самом деле он просто ненавидел любые парады, как ярчайшее проявление внешнего лоска и показухи, что и заподозрил сразу же адмирал, на стол которого лёг этот рапорт. Заяви такое командующему флотом кто-то другой — не сносить ему погон, но вице-адмирал прекрасно знал, чем занимался всю войну этот капитан второго ранга со странной косичкой и взглядом серых глаз, о который можно было порезаться. Поэтому рапорт Дитфрида он подписал, но с одним условием: капитан второго ранга Бугенвиллея не имел права ношения формы морского офицера в день праздника. Это был лёгкий укор и одновременно — попытка потыкать его носом в собственную гордыню, словно котёнка. Попытка оказалось неудачной, ибо бывшего разведчика явно недооценили. Выход из ситуации, который он нашёл, был прост и изящен, как диверсионный рейд, коих он за время войны провёл десятки. На каждый праздник моря капитан второго ранга абсолютно законно являлся теперь в парадной чёрной форме майора сил специальных операций (ношение которой было дозволено ему пожизненно) и с иконостасом орденов, который заставлял встречных, независимо от пола, оборачиваться (правда, женщин — несколько по иной причине). Он был равнодушен к их взглядам. Потому что за все послевоенные годы ни одна женщина не смогла тронуть его сердце. Быть может, война сделала его чёрствым. А возможно… ни в одной из них не было того, что хотел бы видеть в своей спутнице он. До этого дня он никогда не задумывался над этим. Дитфрид шёл по набережной, осторожно продвигаясь в толпе поближе к флагштоку, где сейчас будет происходить основное действие. Остановившись, он оглянулся по сторонам. Метрах в двадцати от него над головами зевак, словно монумент, возвышалась могучая фигура Ходжинса, который, слегка склонившись, что-то говорил высокому худощавому блондину и его спутнице — симпатичной брюнетке с яркими фиолетовыми глазами. «Ну вот, все в сборе. Скучно им точно не будет, даже без меня. Но… нужно поздороваться. Ритуалы создаются, чтобы их соблюдать», — подумал он, усмехнувшись. Пока он оглядывался в поисках знакомых лиц, возле флагштока началось движение. К подпирающему небо шпилю подошла миниатюрная блондинка в роскошном пышном платье в сопровождении эскорта из двух морских пехотинцев и пожилого мужчины в дорогом костюме. Национальная героиня республики Вайолет Эвергарден и мэр города Лайдена. Девушка взялась руками за трос, и флаг, развеваясь на ветру, медленно пополз вверх по флагштоку навстречу голубому небу. За все прошедшие годы Дитфрид ещё ни разу не пропустил этот момент, но впервые честь поднятия флага на военно-морском празднике предоставили женщине. Он не хотел себе в этом признаваться, но… всё, что он хотел увидеть здесь сегодня — это КАК она будет это делать. Он не знал, почему так. Может быть потому, что уже семь лет был так же одинок, как и она. Даже в праздничной толпе. Даже в кругу старых друзей. «Ай да я — притащил им символ нации, как кота в мешке…кто бы мог подумать тогда», — попытался он цинично сострить. — Хотя… кого я обманываю? Себя?» На самом деле он очень уважал девушку, чьи руки сейчас перебирали трос, по которому упрямо карабкался вверх бело-синий флаг ВМФ с лавровой ветвью. В глубине души он прекрасно знал, что если и есть в этой стране люди, достойные подобной чести, то вот эта девушка — точно одна из них. Потому что она начала свой путь бездушным оружием, а закончила его…

***

Тот, кто поднял флаг, по традиции всегда провозглашал после этого речь. На набережной стояла удивительная для такого времени суток тишина, прерываемая лишь криками чаек в вышине и звуками трепетания на ветру только что вознёсшегося к небу парусинового полотнища. Все с нетерпением ждали, что она скажет. Потому что очень уж необычная судьба была у этой хрупкой на вид, но такой сильной девушки. Круглая сирота, ставшая дочерью полка. Потом — лучший стрелок во всей армии. Кавалер двух орденов. Говорят, командующий предлагал ей даже погоны младшего офицера, только бы она продолжила карьеру снайпера. Но… всё сложилось иначе. …В это момент она взяла в руки микрофон и начала говорить. «Сегодня мы собрались здесь, чтобы отдать дань уважения тому, с кем неразрывно связана наша жизнь. Кому мы бесконечно благодарны за его труды. Кого мы бесконечно любим. Нашему дорогому ласковому МОРЮ. В отличие от человека, море огромно, оно бесконечно уходит вдаль, вширь и вглубь. Оно служит домом для миллионов живых существ, очень богато и невероятно красиво. Однако его главное отличие от людей заключается в другом. В противовес людям, море совершенно лишено заслуг, статуса и амбиций. Морю чужды человеческие пороки — оно не может быть жадным, жестоким, коварным. Оно не может предать. Море может убить, но не потому что ненавидит. Все эти пороки присущи только людям и никому более. А главным сосредоточением всех людских пороков является война. Поэтому я говорю вам: море — не место для войны. Оно было до нас и будет всегда, через много поколений после нас. Давайте не будем мешать ему быть таким же…ласковым. А сами — просто будем всегда оставаться людьми. Любите друг друга и наше замечательное море! Оно живое и… существует ради жизни. Берегите его и себя. Благодарю за внимание!» …Тогда он впервые увидел её будто другими глазами…

***

Сопровождавший девушку пожилой мужчина повернулся к своей спутнице и обратился к ней. — Госпожа Эвергарден, спасибо за вашу прекрасную речь. Но… я хочу воспользоваться случаем и задать вам пару вопросов от лица общины города, так сказать. После войны вы всячески избегаете публичности, отчего Ваша личность ныне окутана множеством слухов и легенд. Насколько нам всем известно, вы были одной из тех, кто защищал наше отечество в дни войны? Вы геройски воевали, заслужили несколько наград, многие военные историки считают вас лучшим снайпером этой войны. Но однажды вы неожиданно написали рапорт, сложили оружие и до конца войны служили военным медиком, таская раненых с поля боя, а после выхаживая их. Расскажите нам, что так повлияло на вас? Вайолет посмотрела на него и ответила: — Господин мэр, Вы ошибаетесь, называя мою службу в армии геройской. Таких солдат как я было тысячи. Но… пока в моих руках было оружие, я убивала людей. Я убила в общей сложности больше сотни человек. Но в какой-то момент я поняла, что не хочу больше этого делать. Я ведь, в конце концов… не господь Бог, чтобы решать кому жить, а кому нет. Мой командир однажды сказал мне, что все бойцовские навыки, которыми я владею, нужны для смерти, пока идёт война. Но она когда-то закончится и мне придётся жить дальше. И я начала искать в себе то, что необходимо для жизни, а не для смерти. В конечном итоге я поняла, что спасать людей гораздо важнее, чем убивать их. Поэтому я закончила курсы тактической медицины и подала рапорт о переводе в медсанбат. — Но послушайте… — опять обратился к ней мэр. — Почему вы так упорно преуменьшаете собственные достижения? О вас же ходят легенды! Например, всем известен случай, когда вы в одиночку вытащили из штормящего моря шесть раненых после морского боя, причём половина из них были вражескими солдатами. Зачем вы это делали? — Нет никакой разницы, какие погоны носит раненый. Если человек пострадал — ему должна быть оказана помощь. — Но почему?.. — Я уже объясняла. Потому что это нужно для жизни. Для смерти достаточно войны. Мэр с удивлением смотрел на девушку и ничего не мог понять. — И как же вам, лучшему стрелку армии, удалось убедить командование… отпустить вас? Вайолет пожала плечами. — Меня поддержали тогда в этом мой командир, майор Гилберт Бугенвиллея и… мой брат, Бенедикт Блу. А также и командир брата, майор артиллерии Клаудия Ходжинс. Мэр от неожиданности всплеснул руками. — Боже мой… с какими легендарными личностями вам, однако, довелось вместе служить! Сержант Блу, который вместе с майором Ходжинсом разработал новую тактику применения ствольной артиллерии — ваш брат? — Да. Родной брат, — коротко ответила она. — А легендарный майор Бугевиллея был вашим?.. — Он был моим командиром вплоть до… штурма Интенса. — Где он погиб… Она сжала кулаки и посмотрела, казалось, ему в самую душу. — Он НЕ погиб. Майор Гилберт жив. Старый чиновник с сочувствием посмотрел на неё поверх очков. — Что ж, я не буду спорить с вами. Ибо прекрасно понимаю, насколько сложно бывает признать, что дорого тебе человека больше нет, но… — Мне не нужно ничего признавать, — перебила его Вайолет. — Я просто знаю, что говорю. Что бы там не думали другие.

***

Когда торжественная церемония закончилась, они наконец собрались вместе. — Дитфрид, дружище! — зарычал Клаудия и чуть не раздавил капитана второго ранга в собственных объятиях. — Отпусти, медведь — задушишь! — Дитфрид с трудом вырвался из объятий друга. После гибели брата, казалось, Ходжинс перенаправил на него всю буйную энергию своей дружбы. Дитфрид понимал, почему так, но не мог этого принять. Потому что отец учил его никогда не брать чужого. Это принадлежало его покойному брату и… пусть так и останется. Именно поэтому он виделся с Клаудией лишь раз в году и не чаще. Далее настал черёд Бенедикта и его спутницы. В отличие от Клаудии, Бенедикт не стал фамильярничать, а всего лишь протянул ему руку. Рукопожатие бывшего диверсанта оказалось на удивление крепким. Дитфрид посмотрел в фиолетовые глаза Каттлеи, улыбнулся ей и задал девушке какой-то дежурный вопрос, получив на него столь же дежурный ответ. На самом деле, Дитфрид был жутко рад за них всех. За то, что они вместе. За то, что у них общий бизнес, интересы, времяпровождение. …Клаудия познакомился с Бенедиктом в ту страшную ночь, когда они бились смертным боем посреди кровавой бани, которую второй устроил первому. Жизнь тогда развела их, но ненадолго — ведь она полна неожиданностей. Буквально через две недели, когда Ходжинс в очередной раз страдал на передовой бессонницей, глядя в ночное небо, Бенедикт шагнул ему навстречу прямо из темноты. Это не было нападением, и выглядел он странно, но… на нём была вражеская форма и он был в крови. Ходжинс определённо убил бы его в этот раз, но когда он уже замахнулся, чтобы вложить в удар всю ненависть к этому человеку, перед ним возникла она… Та, кто приходил к нему в его снах и которую он втайне почитал за святую. — Моего брата могу ударить только я. И никто больше, — сказала она, перехватив его руку. «Значит, всё-таки брата… — подумал он. — Что-то такое я и подозревал». — Ну, хоть под замком ему посидеть не помешает? — спросил у неё майор. — Вот это ему точно не повредит. Пусть набирается ума, — ответила она. Только сейчас он обратил внимание на то, что девушка была ранена — её правая рука была забинтована, а через повязку до сих пор проступала свежая кровь. — Вы ранены? Отвести вас в санчасть? — спросил Ходжинс. — Это лишнее, — ответила Фиалка. — Пуля всего лишь поцарапала меня, через неделю я уже и забуду о ней. — Его работа? — Ходжинс кивнул на её спутника. — Нет… это… я сама. Неосторожное обращение с оружием. По тому, как она это сказала, майор понял, что она говорит неправду. — Отдай девушке оружие и пойдём со мной на гауптвахту. Посидишь пока там…пока не решим, что с тобой делать. И да — если останешься жив, будешь у меня лет десять каблуки носить, как девчонка. Не за батарею, а за то, что её обидел, — сказал он блондину. — Кстати, как тебя зовут? — Я не помню своего имени, — ответил блондин. — В школе у меня был только номер. — Нумеруют дома на улице, а у человека должно быть имя. Поскольку тебя сама Пресвятая Дева привела — будешь … Бенедиктом. Благословенным то есть. Ну, а фамилия пусть будет Блу — больно глаза твои голубые мне… не нравятся. Девушка пыталась возразить, но майор был непреклонен. Возможно, она и сумела бы ему что-то доказать, но в этот момент в траншею лихо спрыгнул Гилберт, и всем присутствующим стало не до блондина. Бенедикта в итоге оформили как перебежчика, учитывая, что он добровольно сдался с оружием. Поскольку Вайолет запретила Ходжинсу заниматься в отношении брата рукоприкладством, майор придумал для него другое наказание за убитых его командой бойцов. Он просто настоял на том, что перебежчик продолжит службу в его батарее. Где он и служил до самого конца войны, закончив её младшим лейтенантом. Приняв его поначалу с неприязнью, граничащей с ненавистью, Клаудия со временем сильно поменял своё мнение о парне, потому что он был покладистым, безотказным и очень толковым. Хотя и упрямым, недалёким и …но всем этим он сильно напоминал самого Ходжинса, поэтому к концу войны они стали хорошими друзьями. После увольнения в запас Ходжинс вернулся в мир бизнеса и вскоре основал первую в Лайденшафтлихе компанию экспресс-доставки «С.Н.». Естественно, Бенедикт оказался в числе первых, кого он пригласил. Блондин был отличным воином, но и логистик-менеджером стал не менее толковым. И всё это время он носил обувь на каблуках. Не потому, что Клаудия на этом настаивал, а скорее в пику тому ему давнему упрёку. В исполнении Бенедикта это выглядело как утончённый троллинг начальства и упрёк в том его недоверии. В компании работало большое количество молодых девушек, и было вполне естественно их внимание к статному ветерану войны, который был всего на пару лет старше их. К каким только уловкам они не прибегали, чтобы привлечь его внимание! Но, на удивление, отношения с ним смогла завязать лишь Каттлея. Девушка, которая больше всех ругала его за промахи и проколы и… которую он никогда не мог переспорить. Или — не хотел. Ну а Вайолет избрала в жизни свой собственный путь. Вернувшись из памятного рейда, который вошёл в историю и за который она получила высший военный орден республики — «Храброе сердце», она на следующий же день обратилась к Гилберту с рапортом о переводе её из боевой части в медицинскую. Мотивация столь странного на первый взгляд поступка была указана — «в связи с дальнейшей невозможностью убивать людей». Майор с пониманием отнёсся к инициативе девушки и немедленно подписал его, отправив Фиалку на курсы тактической медицины. За что и был в итоге обвинён командованием в самоуправстве, недалёкости и нерациональном использовании ценных человеческих ресурсов. На что Гилберт ответил командующему бригадой, глядя ему в глаза: «Люди не ресурс, господин генерал. Они личности, как бы мы не хотели доказать обратное. Личность можно сломать, но нельзя изменить. Если уж она почувствовала, что не может больше брать в руки оружие — то, возможно, пусть лучше будет хорошим военным медиком, чем плохим бойцом, который ненавидит свою службу?» Говорят, именно за это разговор он и попал в опалу, не продвинувшись по карьерной лестнице дальше майорских погон. Так Вайолет стала военным медиком, занявшись спасением солдатских жизней. Свой второй орден она получила, вытащив с поля боя пятисотого раненого. К концу военных действий счёт спасённых ею жизней перевалил за тысячу. Майор Гилберт погиб в последнем крупном сражении войны при штурме укрепрайона Интенс. Вайолет была в это время далеко от него, на другом участке фронта, где шли не менее ожесточенные бои. Она не присутствовала на похоронах и… возможно, поэтому до сих пор не верила, что его нет. Хотя, скорее всего, она просто не могла его отпустить. После войны Фиалка до достижения совершеннолетия жила в семье четы Эвергарденов, куда её привёл Ходжинс. Они удочерили девочку и дали ей свою аристократическую фамилию. Там он продолжила делать то, что начала во время войны — спасать жизни людей, работая медсестрой в госпитале. Одновременно она училась в мединституте, а когда ей исполнилось восемнадцать — зарегистрировала благотворительный фонд помощи ветеранам и жертвам войны «Живая память». Со временем оказалось, что работы в фонде столько, что времени строить карьеру врача попросту нет. Война оставила после себя слишком много боли. Ей нужно было сделать выбор. И она сделала его — оставила медицину и с головой ушла в волонтёрство. Она изменилась. Вернее, люди, с которыми она так много общалась все эти годы изменили её. Вещи, совершено непонятные ей в 14 лет, вдруг стали простыми и доступными. Она научилась чувствовать чужую боль и… однажды неожиданно почувствовала свою. Эту занозу у себя в сердце она никогда раньше не подозревала. Мёртвые стучались к ней в душу, словно пепел Клауса в сердце Тиля Уленшпигеля. Ей нужно было перестать обвинять себя. И… отпустить его.

***

К компании друзей она подошла последней — мэр оказался словоохотливым и не отпускал ещё долго, даже после окончания церемонии. Она ответила на комплимент Ходжинса. Обняла брата, а после — его девушку. Только потом подошла к нему. — Здравствуйте, господин майор. — Как официально… Тогда уж капитан второго ранга. — Сейчас на вас форма ССО и майорские погоны. — Возможно, ты права. Но мы спорим ни о чём. Я рад тебя видеть, Фиалка. — Я тоже, майор. — Мы знакомы девять лет. Неужели до сих пор ты настолько меня ненавидишь, что не хочешь называть по имени? Она задумалась. — Вы… слишком колючий, господин … Дитфрид. Учтивый и галантный внешне и… просто ёж внутри. Я до сих пор вас боюсь. Пришёл черёд задуматься ему. — Если я объясню тебе, почему это так, ты… сможешь меня простить? Для меня важно, чтобы мы наконец перешли на ты. Она мельком взглянула на него и отвела глаза. — Только в том случае, если это будет выглядеть обоснованно и правдоподобно. Вы ведь…никогда не снимаете маску. — Верно, — согласился он. — Но сегодня у тебя есть шанс увидеть, что находится под ней. Пойдём погуляем? Они попрощались с друзьями и, к их удивлению, покинули набережную вдвоём.

***

— Почему ты плачешь? — Потому что я поняла, что все эти годы я верила в мираж. Теперь всё закончилось. У меня больше ничего нет. Ничего не осталось. Моё прошлое умерло. — Неужели за всё это время тебя никто не привёл сюда? — спросил он, глядя на холодный камень надгробного памятника брата. — Нет. Никогда. Никто даже не предлагал. «Они щадили её чувства, — понял он. — Боялись сделать ей больно. Считали, что рано. И чуть было не дали ей сгинуть в мире иллюзий». — Знаешь… — сказал он. — Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Когда мы похоронили его, мне очень долго казалось, что он сейчас позвонит. Что неожиданно приедет. Что вот сейчас… Потребовалось два года, чтобы у меня хватило сил стереть его номер в телефоне. А наша мама так и не смогла. Чтобы двигаться дальше, ты должна его отпустить. Не забыть — это невозможно — а именно отпустить. Ему ты уже ничем не поможешь. Но есть много живых людей, которым требуется твоё тепло и участие. Гилу будет приятно знать, что они получат от тебя то тепло, которое ты хранила для него. Она ничего не могла ему сейчас ответить, потому что слёзы душили её и комок сдавил горло. — И ещё одно… — сказал он, собираясь уходить. — Не нужно хоронить себя. Ты красивая женщина… очень красивая. И у тебя всё впереди. Найди себе кого-нибудь. Пожалуйста. Одиночкой быть тяжело и… неправильно. Внутри него было пусто и гадко, как будто он только что собственноручно убил чужую мечту. Но он знал, что только так может спасти её. Потому что все другие пути ведут её жизнь в тупик. На прощанье они обменялись телефонами — тогда никто из них так и не понял зачем. А потом он всю неделю думал о ней. Какая она сильная, но в то же время хрупкая. И неожиданно понял, что именно он должен нести за неё ответственность. Потому что он, а не кто-то другой девять лет назад круто изменил её жизнь. В тот же день он ей позвонил. Два одиноких израненных войной сердца начали свой медленный путь навстречу друг другу. Но это была уже совсем другая история.