Последствия разрушения замка Байерс

Руки мокрые и непослушные: бумага наверняка промокнет и расползется краска, которой бережно и вдумчиво писали их детство. Рыцарь, гном, паладин и клерик против трехглавого дракона — это и правда вдохновляет. Сердцу Майка становится неожиданно тесно, и признательность рвётся наружу, расползаясь по лицу кошачьей улыбкой. Ему правда приятно, но комментарий: — …ты сердце, Майк, — почти бесстыж в своей искренности. И долгий монолог его лучшего друга, с которым они переживают не лучшие времена, скручивает лёгкие в жгут, дают надежду, да такую, что единственное, что он может выдать в конце: — Да? Ей-богу, он проклинает себя за скупость чувств. Признательность никак не ложится на язык, у Майка нет сил сказать хоть что-то, кроме этого жалкого «правда?» — да, невыразимец, правда. Майк становится самым подлым обманщиком, когда внезапно глохнет после всхлипа друга, сидящего в пяти ладонях вправо, но Майк в упор не слышит, только рассматривает картину и думает, когда это Оди успела столько узнать про ДнД? В голове что-то трещит и не сходится, но Майк отлично умеет быть не только глухим, но и слепым. Наверное, если бы его увидел двенадцатилетний Майк, он бы его ударил. Не взрослый Майк, нет, именно маленький: раньше, в детстве, все было проще. Есть друзья — они команда не только в настолках, но и в жизни. Есть девочка. Девочка-супермен, в такую очень сложно не влюбиться: она особенная и её нужно столькому научить, позаботиться. Есть — волею судьбы направленый — враг: его нужно победить. Им нужно спасти драгоценного клерика. Маленький Майк бы все сразу понял. Маленький Майк знал одну мудрость: друзья не лгут. Простое правило избавляло от многих проблем, особенно от проблем между людьми, и Майк думает, что раньше он был умнее. Чем старше он становился, тем реже вспоминал об этом правиле. Лгут, как выяснилось, все: ложь во спасение — правда во зло. Ему нравилось это выражение, только оно никак не сходилось с прежними принципами. Майк честно пытался переубедить себя, мол, ведь недоговаривать не то же самое, что лгать, правда? Недоговаривала Оди в письмах, недоговаривала о своём состоянии Макс, родители — о том, что происходит в семье. Даже Уилл многое недоговаривал Майку, а это, простите, заявка на что-то катастрофическое. Видите? Это обыденность взрослой жизни. Майк, чем старше становился, тем больше молчал, хотя раньше лез на рожон почаще многих, особенно в том, что касалось его друзей, особенно — Оди и Уилла. Они всегда нуждались в защите. И Майк отдавал всего себя. Правда, отдавал по-разному: маленький супермен пришёл из иного мира, совсем ничего не зная о мире человеческом. Его следовало защитить. Вернее, её. Конечно, её. Тихий Уилл тоже нуждался в защите, но он не нуждался в обучении. До сих пор Майк заранее знает, ещё до импульса уберечь, что не может иначе; руки сами собой тянутся к другу, тому, кто понимает его лучше всех, даже лучше него самого. Теперь Майк боится, что Уилл наголо, начисто видит, что он нуждается в них намного больше, чем они — в нем. Открывшись, когда говорил об опасениях в фургоне, Майк понял, что это так. Уилл всегда понимал его лучше всех. Уилл и Оди знают о себе намного больше, чем знает о себе Майк. Потому что откладывал рефлексию на потом — ведь прямо сейчас друзья в опасности! Их нужно защитить! Это удручает. Он завел вредную привычку засыпать под радио: мерный бубнеж достаточно отвлекал и помогал заснуть, иначе бы Майк снова погрузился в бесконечный аттракцион «Что скрывает Майк Уилер?» — и точно бы словил бессоницу на пару ночей вперёд. Было. Проходили. Он знает, что недоговаривает сам себе, но ведь недоговаривание — это не ложь? Сидя теперь перед морозильной камерой, в которой борется с ужасным монстром его девушка, Майк очень хочет её защитить. Хоть как-то помочь. Он знает, что ей поможет, он знает, что придаст ей сил — но слова никак не идут. Только испуганный тычок Уилла, проницательного и мудрого клерика, возвращает на землю: — Ты сердце, Майк. Майк правда пытается помочь, он говорит от чистого сердца — жаль только, что Майк провел недостаточно времени с собой, чтобы изучить границы собственной честности. Его трясёт, и в голове размягченная каша, ему кажется, нет, он уверен, что говорит только правду, в которой Оди так нуждается. Жаль только, что первый импульс — это схватиться за Уилла, сжать мягкую ладонь и найти, наконец, защиту, которую неустанно отдавал Майк, в нем, в лучшем и единственном друге. Найти опору ногам, под которыми давно, верно и долгожданно рушится мироустройство — какое было у его родителей, к какому стремился он сам. Жаль только, что Майк все ещё считает, что лгать самому себе — не такой серьёзный проступок, как лгать друзьям: друзья могут не поверить оправданиям. А вот себя Майк оправдает даже за убийство.